No hope

Они были в гостиной, но не разговаривали, и только громкий стук капель о стекло наполнял пространство до самого потолка. В Париже вновь бушевала гроза. Молнии пронзали беспросветно серую пелену неба, и тяжелые капли больше напоминали холодные осколки звезд, на которые бессмысленно было загадывать желание. Было утро, однако улицы являли собой смесь тумана, мрака и непонятной безысходности, что комом стояла поперек горла. Габриэль явственно чувствовал это, осторожно глядя на Маринетт. Она сидела на большом сером чемодане и изучала брошюрку какой-то турфирмы нарочито внимательно, будто пыталась прочитать что-то между строк. Шел второй день их с Адрианом медового месяца, и они должны были поехать в путешествие по Европе, но гроза спутала им все планы. И вот теперь Маринетт мило хмурилась, подперев голову одной рукой, и не осознавала даже, как красиво тусклый свет из окна очерчивал ее лицо, робко оставляя блики в синеве ее глаз. Они ждали Адриана, который умчался в аэропорт обменивать билеты. Прошло уже больше часа, а они не перекинулись ни словом, застыв на месте в страхе и стеснении. Габриэль сидел на подоконнике и никак не мог заставить себя пошевелиться. Его будто парализовало, и что-то вязкое не давало ему открыть рот. Все внутри сжималось от острой боли и отчаянной любви, однако он мог лишь осторожно наблюдать за Маринетт. Девушка не замечала его взгляд; мысли ее явно были наполнены чем-то более стоящим и важным, и Габриэль вряд ли представлял для нее хоть какой-то интерес. Сам же он до сих пор пытался уложить в голове тот факт, что теперь она — тоже мадам Агрест, законная жена его сына. Это выжигало легкие изнутри от напряжения и странной злости. Прошло всего несколько дней с момента грандиозной свадьбы, и Габриэль чувствовал: в тот день он погиб окончательно. Не его тело, но разум и дух, которые теперь представляли собой лишь мешанину из смятения, глупых воспоминаний и неспособности поверить в происходящее, будто его засунули в огромную мясорубку. Он не принимал этого, он словно жил в каком-то своем мире, где убитая надежда воскресала из мертвых и едва удерживала его от потери рассудка. Габриэль не был на свадьбе. Он не мог смотреть на Маринетт в этом платье, белизна которого ослепляла, выжигая все его естество, обращая его сердце в нелепую кучу пепла. Он горел, не чтобы согреть, как до безумия хотел бы; он горел бессмысленно, и этот огонь поглощал всю ту жизнь, что еще оставалась в нем. Габриэль ничего не мог с собой поделать. А Маринетт даже не представляла, что ее могут так глупо и отчаянно любить, невзирая на полную безответность чувств. В отличие от Адриана, девушка никогда не задавала ему вопросов. Она не спрашивала, почему он не пришел на свадьбу, а еще раньше отказался рисовать эскиз свадебного платья. Она будто бы все понимала, но Габриэль не знал, насколько верными были ее догадки. Тем не менее, это рождало в нем странную благодарность. Он не смог бы солгать, глядя в эти голубые глаза, что каждый раз заставляли его замереть на полувыдохе. И, если бы все его чувства и мысли вдруг лавиной обрушились на Маринетт, Габриэль почему-то знал: больше он никогда бы ее не увидел. Он прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь заглушить внутри внезапный тоскливый вой. Все его ощущения давно вышли из-под контроля, и в нем поселился страх. Габриэль не хотел жить, но боялся больше не проснуться, боялся потерять возможность видеть ее выразительные глаза, которые заставляли его идти ко дну каждый раз; боялся больше не услышать ее голос и тихие песни, которые она пела, когда думала, что никого не было рядом. Он помнил все до единого моменты, когда девушка улыбалась ему. Помнил, как она впервые рассмеялась после его весьма неумелой и глупой шутки, — кажется, больше из вежливости. Помнил легкий румянец на щеках Маринетт, когда он впервые нашел слова, чтобы похвалить ее собственные эскизы. И эти воспоминания разрывали его на части, оставляя лишь обломки после сильного урагана. Габриэль думал, что не увидит ее еще чуть больше месяца: именно столько должно было длиться их путешествие. Думал, что, возможно, не доживет до ее возвращения: в свои сорок один он стал слишком часто болеть, и иногда его грудную клетку пронзала сильная физическая боль, заставляя Габриэля опускаться на колени от неспособности вынести. Поэтому он все чаще запирался в своей комнате. Он не хотел, чтобы Маринетт знала. И, каждый раз сгибаясь на полу от резкой боли, он думал о том, что так и не сказал ей самого главного. Дверь хлопнула. На пороге возник промокший насквозь Адриан, и лицо Маринетт мгновенно осветилось радостью. Похоже, впервые в своей жизни Габриэль Агрест поступил правильно.