Пойми, как мне плохо

Шли года, вместе с ними и письма из Москвы в Вашингтон. Самое первое письмо Америка получил через две недели, после встречи с Россией. Тогда секретарь с подозрением рассматривал советские марки, как и сам Штаты, выгнав мужчину из кабинета и вскрыв конверт. Письмо было написано на его родном языке в глупой английской официальной форме и милыми помарками, что волей не волей заставляли губы растянуться в снисходительной улыбке. Россия писал о глупой рыбе в аквариуме, той самой зелёной московской газировке и как одноклассники в его классе удивлялись подарку прямиком из рук США. В конверте так же лежала вырезка из газеты, где рассказывалось про рыб (на другом листе бумаге криво, но с таким усердием был перевод с русского), а помятая красивая этикетка «Тархуна» заняла местечко в бумажнике американца. Так началась их переписка. С каждым письмом, Америка всё больше узнавал Россию: как он живёт, его капризы, желания и как глупый УССР снова увязал его в какие-то темные дела, после которых оба отчитывались. Лишняя официальность пропадала, а английский из-под пера русского становился всё более красноречивыми. РСФСР и его письма постепенно стали неотъемлемой частью жизни американца. Каждый раз, когда он открывал новый конверт с цветными марками, он забывал обо всём, погружался в чужую жизнь на другом континенте, посмеиваясь и волнуясь за своего драгоценного друга по переписке. Друга, что с таким же нетерпением ожидал ответного письма, откладывая деньги со столовой на марки и отправки своих откровений и страстных желаний о встрече. Сказать, что сам американец не желал поскорее встретиться с Россией, будет откровенной ложью. За всю свою долгую жизнь и скучное пребывание за столами переговоров и контрактов, он почти забыл, как приятно вспоминать и думать о ком-то. Будто в душе расцветают душистые кусты сирени, пятилистные цветочки которых, каждый май присылает его мальчишка. Можно ли влюбиться на расстоянии? Штаты считает, что да и короткое письмо в одно русское предложение подтверждает его мысли. Предложению не нужен перевод, ведь с приездом в Москву, Россия сам скажет это ему в лицо. Америка ждёт новое собрание, чтобы встретиться с его повзрослевшей любовью и поцеловать. Целовать так долго и нежно, пока не услышит грозный шаг СССР.

***

Январь, 1992 Глубокая ночь. Небо за окном темнее черного, лишь столбы фонарей помогают дойти до подъезда прохожим, пока их ноги ещё не окоченели. Но ноги у Штатов мёрзнут даже под одеялом, пусть те и в теплых носках из собачьей шерсти, что совсем недавно ему подарил россиянин, в сотый раз проводя Америку по Арбату и украшенных гирляндами улочкам и дворам, где долго прятался с ним в темном углу подъезда, трогательно сплетая их руки в замок и целуя. Так долго и нежно, пока сверху не послышится открывающаяся дверь и грузные шаги жильцов или беготня детей. Всё же в их стране могут посадить за такие содомские выходки, но Россия лишь улыбался своей юной улыбкой и искал новый темный угол или улочку, где ластился и целовался, что губы болезненно краснели и пухли. Америка хмурится во сне, кривит губы, когда с коридора раздается трель от звонка, выталкивая его из сладких снов о прошедших в начале уже прошлого года декабря. Он поднимается, недовольно морщась и шлепает голыми ступнями по холодному паркету. Тот хочет прогнать своего ночного гостя, как со скрипом двери все его желания зла улетучиваются, оставляя лишь удивление. — Oh God… Russia, what’s happened? Перед ним стоит Россия весь засыпанный снегом и мокрой ушанкой в красных руках. Морозный румянец болезненными багровыми пятнами расползся по осунувшимся бледному лицу, очерчивая потухшие и полные горечи с болью глаза. Взгляд, словно Россия пережил ужасы всех войн, что страшно представить. Америка округляет глаза, разглядывая сгорбленную перед ним фигуру, пытаясь отыскать того дерзкого и ласкового мальчишку, что обескураженно улыбался ему неделю назад. Но не находит, лишь слышит слишком спокойные, наполненные холодом ночных улиц слова: — Папа умер. Эхо от фразы разносится по лестничной клетке, утопая в глухом лае собак за окном и оседает горечью на языке. И мелкая душонка Америки пронзает тревогой. Союза больше нет, он выиграл в их холодной войне, теперь он ведущая страна в этом мире. Ну же, ликуй, рассмейся в полный голос и открой шампанское! С новым годом и мировым господством над всеми! И намек на улыбку появляется, только тихо умирающий от горя мальчишка перед ним, заставляет всю эту ненормальную радость пропасть. Заставляет вернуться в реальный мир и их отношения. Ему не понять каково терять своего родителя и тем более, что делать, когда у другого человека он умирает. Американец нерешительно подходит к мальчугану, бледными руками заползая в распахнутую куртку, обвивая ещё юное тело. Россия ещё мальчишка — только летом восемнадцать исполнилось по человеческим меркам, а уже дубовый гроб заказывал и место на могиле подбирал. Руки Америки заключают его в объятия, слабые и боязливые, будто в первый раз, начинает поглаживать по спине. Россию пробивает слабая дрожь из самого сердца, заставляя спрятать скривившееся в болезненной гримасе лицо в чужом плече, схватившись больно прокалывающими красными пальцами за ткань футболки. — Я… Соболезную… — Тихо выдавливает из себя Америка, пока плечо начинает гореть от сбившегося чужого дыхания. Он отпускает парня, заводя к себе в квартиру. — Давай зайдем? Россия ничего не отвечает, лишь послушно, словно щенок, заходит к Америке, вытирая мокрой шапкой потекший от недавнего мороза нос. Слезы предательски не хотят катиться вниз, пока с его плеч стягивают тонкую куртку, вытаскивая из рук ушанку. И он не замечает, как его ведут на кухню съемной квартиры, усаживают на табурет. Руки сплетаются между собой, сжимая друг друга до белых пятен, пока под глазами расплываются красные круги. Парень сидит весь сгорбившись, буравит пустым взглядом гладкую поверхность стола, пока Америка порхает над плитой, заваривая ночному гостю чай. Штаты садится за стол, рядом с белобрысым и ставит кружку прямо ему под нос. Он мнется, не решаясь и слова сказать при виде России, но язык поворачивается, разрывая тишину на клочки. — Когда он умер? — Тихо спрашивает американец. — Перед Новым Годом, — Россия медленно расцепляет руки и берёт кружку, пытается сделать глоток. — десять дней назад. И теперь Америка понимает, почему Россия не ответил ему на звонок. — Почему ты мне сразу не позвонил? — Не мог. Оформлял бумаги и решали с семьей, когда будем кремировать отца. — И что ты будешь теперь делать? — Поджимая губы, спрашивает американец. — Без понятия. — Ровно отвечает Россия, проводя пальцем по золотому кольцу на руке. Америка замолкает, не зная что сказать дальше. Да и нужно ли? Он и так задал кучу вопросов, на которые русский с трудом отвечал, тихо стуча зубами по керамике кружки. Потерять родителя прямо перед праздником — самый худший из новогодних подарков. Он мнется, неуверенно накрывая своей ладонью теребящие украшение пальцы России. Бледные глаза поднимаются и смотрят на американца, вглядываясь в неприкрытые очками глаза. Он поднимает его руки к своим губам, оставляя на пальцах легкие поцелуи, пытаясь хоть как-то отвлечь и утешить разбитую душу напротив. — Ты справишься, — Шепчет Америка в ещё красные от мороза пальцы, оставляя на них горячее дыхание. — И я буду рядом, когда тебе понадобится помощь. Россия не сопротивляется, не убирает руки, как сделал бы раньше, перехватив инициативу себе. Лишь разглядывает лицо американца будто в первый раз, наблюдая, как ресницы закрывают разные по цвету глаза, а губы шептать в руки какие-то слова поддержки. Тяжелый ком в груди не распутывается, но явно становится легче, разрешая курчавому хоть что-то сказать. — Знаешь, — Начинает тихо Россия, перехватывая ладони Америки в свои, — Сколько бы мы не встречались, а я никогда еще не видел тебя без очков. Даже тогда, когда отец был еще жив и впервые привел на собрание, ты никому и никогда не показал своих глаз. Всегда и везде в тёмных очках. Америка тихо улыбается. — А ты был все в той же шапке и красным галстуком… Как их там называли? — Пионерскими. Я был пионером, — Отвечает парень, поднося их руки к себе. — Да, точно, — Добродушно хмыкает, — маленький пионер, что писал мне письма на корявом английском. Союз рвал и метал, когда видел нас с тобой разговаривающими. Боялся, что я тебя капитализмом своим заражу… Как же ты умудрялся только писать мне, маленький пионер? — В библиотеках под укоризненные взгляды Ленина, — Шутит Россия, поднимает глаза, — он молча смотрел на меня с картин и знал, как ты заразил маленького пионера. Заразил собой… Хах, отец бы сейчас нас убил. Америка замирает, погружаясь в серо-голубые глаза с головой, беря руками лицо России. Его губы тянутся в горькой улыбке, что постепенно кривится как у детей, пока взгляд наполняется толстой коркой слёз. Парень опускает глаза, вновь хватаясь за руки американца. — Убил бы… — Глухо шепчет, пока Штаты большими пальцами вытирает выступившие крупными каплями слёзы. Белобрысый вновь вернулся мыслями в крематорий, где в заколоченном дешевом гробу, завернутый в черный пакет лежал его отец. Он видел, как гроб задвигали в огромную, и жаркую печь и как в его руки сунули урну с прахом. Из огромной и великой державы за пару часов превратился в жалкую урночку, что в полиэтиленовом пакете ехала с Россией в общественном транспорте. Лицо у младшего русского кривится в скорбной гримасе, пока его губ и щек не касаются лёгкими поцелуями. Америка обнимает его, прижимая к себе, как ребенка, поглаживая по вздрагивающей спине и вслушиваясь в вырвавшиеся за эти десять дней горькие всхлипы. С каждой упавшей слезой и вырывающимся изо рта вздохом, русского накрывает еще с большей силой. Он почти ревёт в голос, громко хлюпая носом и так доверчиво сжимая ткань на чужой спине. Его трясёт, пока плечо американца промокает насквозь, неприятно щиплет щёки России. Внутри всё обрывается. Совсем скоро кухня наполняется тишиной, оставляя в себе отголоски чужих слёз, пока Америка уводит русского в спальню, укладывая его на растрепанную кровать. Россия весь такой жалкий, убитый собственным горем и такой красивый. Его несчастные как у щенка покрасневшие глаза смотрят на Штаты с такой печалью, будто ищет в чужих глазах спасательный круг, что не даст ему утонуть. И верит, что ему не позволят захлебнуться в собственном море, что так резко образовалось в самом центре Москвы. Америка не хочет разрушать эту веру, зарываясь руками в белоснежные пряди, оставляя на лице нежные поцелуи, что норовят вернуться. Будет ли неправильно снимать с России свитер? Штаты считает, что да. Но кроме как близости и ласки, он не знает как хоть немного успокоить метущуюся в мучениях душу. Он нависает над обнаженным телом, впитывая каждую тихо выпавшую из глаз слезинку, каждый глубокий вздох и каждый красный порез, что длинными дорогами тянется по всей руке. Брови у России ломаются в горьком изгибе, закрывая одной рукой свои влажные глаза, пока Америка целует его ладонь. Пусть не прячет своего горя, пусть покажет, как разбита и открыта его душа, как его весёлый и сильный мальчик умирает, хватаясь своими руками за его плечи. Податливый, словно глина, Россия всхлипывает, вырывая из груди рваные вдохи, пока Штаты целует его обветренные губы, залезая глубоко-глубоко. Он расстегивает замызганные в грязном снеге чужие джинсы, ласково проводя рукой по ещё мягкому члену России. Со стороны раздаётся лишь рваный вдох, что русский затыкает в поцелуе, вставая с кровати. Но его вновь укладывают обратно, не отрываясь и стягивая с него джинсы с боксерами, надрачивая твердеющему чужому члену. Америка с пошлым чмоканьем отстраняется, разноцветными глазами, заглядывая в покрасневшее лицо напротив, спрашивая разрешения, и опускается вниз, проводя пальцем по наливающейся головке, оставляя поцелуи на животе, беря в рот. Россия закрывает глаза, глубоко вздыхая, зарываясь в такие же белые, как у него, волосы с разноцветными прядями. Америка берет глубоко, проводит языком с пирсингом по всей длине, оставляя поцелуи по всему органу, упираясь носом в лобок, под легкие сжатия своих волос на голове. Тот сжимает чужие бедра в своих руках, шаловливо касаясь чужого анала, мыча от собственного стояка в штанах. Россия под ним дергается, запрокидывая голову назад и что-то шипя. Видно не ожидал, что во всех смыслах окажется снизу. Штаты глубоко внутри себя хмыкает, замечая, как русский замирает от дразнящих и пугающих его пальцев. Он решает немного изменить свои планы, мальчишка всё равно не готов. Давясь и хлюпая, Америка отсасывает, убирая пальцы, пока грудь у русского не начинает замирать. Он с пошлым звуком и мыком отпускает член России изо рта, стягивая с себя мешающую ткань. Он тянется к тумбочке, доставая из неё шуршащую резинку, рвет упаковку, а за ним и тюбик с вазелином. За ним наблюдают мутные глаза, наполнены неким страхом и недоумением, когда на него натягивают резинку. — Ты не обязан… — Вздыхает красный юноша, когда Америка размазывает вазелин по своим пальцам, заводя руку к себе за спину. — Мы можем как обычно друг другу… — Я хочу, — Шепчет Америка, не давая России договорить, кладя палец ему на губы, растягивая и лаская себя сзади. — Это больно… — Вовсе нет, honny, — Продолжает шептать парень, приближаясь к губам России и оставляя на них поцелуй, — Просто расслабься, не думай об этом. Россия поджимает губы, кладя свои руки на тыльную сторону бедер Америки, сдаваясь тем самым. Тот вновь целует его в губы, растягивая и приставляя скользкую головку к себе, слегка насаживаясь, тихо выдыхая. Впустив в себя головку, Америка замирает, отстраняясь от губ курчавого, закрывая глаза. Россия смотрит на него с приоткрытым ртом, придерживая бедра американца, внутри всё горит, а живот наполняется роем бабочек, которым тесно внутри и они глухо бьют своими крыльями стенки желудка. Штаты выдыхает, начиная медленно двигаться, с каждым движением опускаясь всё ниже и ниже, пока не опускается до самого основания. Из груди выходит ох, а русский закусывает губы. Внутри так узко и тепло, что бабочки в желудке забились в ещё большей истерике, пока американец продолжал двигаться вверх-вниз, подбирая нужный ему угол и сжимается, найдя то, что ему нужно. — Всё хорошо? — с тревогой спрашивает Россия, с виной во взгляде наблюдая за разгорячившимся американцем. — Y-yes… Всё прекрасно… — Сквозь разлившуюся по всему телу негу, отвечает Америка, растягивая улыбку — Расслабься… Повторяется США, наклоняясь и целуя молодую страну в губы. Россия доверяется, пытается расслабиться, пока Штаты начинает ускоряться, просто скача на нем, бьясь своим членом о живот русского. Он не сдерживает протяжные стоны и вздохи, словно во взрослых фильмах на кассетах, облизывает губы и мягко целует в шею. Без пошлости и пороков, тягуче, со всеми чувствами и жалостью, пока русский обнимает американца за спину, свободной рукой проводя по чужому органу. В душе у России всё перемешивается, оставляя неясные осадки и злосчастных бабочек, что подкрадывающийся оргазм не способствует перекрыть. Остается лишь закрыть глаза, отбирая инициативу у дрожащего американца в свои руки, утыкаясь мокрыми глазами в изгиб плеча. На живот выплескивается горячее семя со рваным стоном и медвежьим объятием. Россия ускоряется, в несколько глубоких толчков кончая самому. Комната наполняется вязкой тишиной, прерывающаяся сбитым дыханием и чмоканьем. Америка не спешит вставать с России, обнимая руками шею парнишки, зарываясь в белесые волосы. Он опускает вставшего россиянина на кровать, вытаскивая из себя обмякший член, снимая использованный презерватив и кидая его на пол. Россия вздыхает, закрывая налитые усталостью глаза, переворачиваясь на бок. Америка накрывает их одеялом, пристраиваясь рядом. Он продолжает целовать притихшего Россию, оставляя следы своих губ на шее и плечах, спускаясь, прямиком к затягивающимся красным порезам. Ещё в самую их первую встречу он заметил одну такую полоску ещё на детской руке, что бывшая республика спрятал за своей спиной, напуганным волком вглядываясь в тёмные очки. Тогда США не стал расспрашивать его, а после забыл, вспомнив только сейчас. — Когда ты это сделал? — Тихо спрашивает Америка, проводя пальцами по запястью, оставляя поцелуй в ладони. — После кремации, — Раздается тихий ответ, поднимая серые глаза на свои затягивающиеся руки. — Однажды, когда мне было двенадцать, отец отправил нас всех в лагерь. Там была девочка из старших отрядов, что после каждых издёвок со стороны подруг, резала свои ноги. Я случайно встретил её в бассейне во время тихого часа. Она просила никому не говорить об этом. Сказала, что тренируется так терпеть боль. — И ты решил тоже таким образом потренироваться? — Решил попробовать, но испугался, что кто-то увидит и отправит в лечебницу для психов, как и её. И больше никогда не трогал отцовские лезвия. Тот замолчал, рассматривая тянущиеся по рукам порезы, словно лозы ядовитого плюща. — Не трогал до его кремации. — Зачем ты тогда снова решил тренироваться? Тебе как-то легче от этого стало? В ответ была долгая тишина. Америка поднимается, заглядывая в отстраненное лицо, поворачивая его к себе и серьезно произносит: — Не режь себя. Россия молчит, как-то странно отводя взгляд в сторону и вытаскивает свою руку из чужой. Америка поджимает губы, обнимая младшего русского, крепко-крепко, утыкаясь носом в ухо. — Пожалуйста… — Шепчет Штаты, еще крепче обнимая тело под собой. — От этого никак легче не станет… Пожалуйста, пообещай мне, что никогда больше не сделаешь так… — Хорошо. — Неслышимо и со вздохом отвечает Россия, обнимая парня в ответ. — Я не буду так делать… И Америка решил поверить.

***

Март, 2004 Весь стол завален всевозможными бумагами, Америка сидит за ним, заполняя новый документ о принятия в НАТО прибалтийских тройняшек Литвы, Латвии и Эстонии… И Россия, надеется США, без пререканий примет решение своих сестер, закрыв глаза на расширение альянса, как с войной в Иране, оставшись на долгие часы в кабинете любимого. Политика есть политика, работу нельзя мешать с чувствами. Но Штаты плевал на это наравне с русским, нежно и долго раскладывая друг друга на своих столах, сминая и пачкая бумаги друг друга. Как в иной раз Россия нависает над ним, сжимает его в своих руках и рычит, вылизывая шею и плечи американца, оставляя милые отметины на груди, а в другой раз сам жмётся к Америке и трогательно ломит брови в домик, пытаясь сдержать стоны от резких толчков. Как же Штатам нравилась эта двойственность Федерации и то, как он мог подчинить себе его, заставив американца чуть ли не скулить от наслаждения, а после подчиниться, краснея и выгибаясь под руками, будто мантру повторяя имя США. В кабинете раздался приглушенный стук в дверь, что вытаскивает страну из мыслей. Америка откладывает ручку, откидываясь на своё кресло и разрешает войти. Вспомни о солнышке вот и лучик. Открыв дверь в кабинет входит высокая фигура России, заметно повзрослевший и уставший за десять лет правления страной. Заметно становившийся всё больше и больше похожим внешне на почившего Союза. Губы у Штатов расплываются в улыбке. — Russian Federation, my sweet heart, — Лепечет американец, вставая из-за своего стола, подходя к своему любимому, — Ты как раз вовремя, нам надо будет поговорить с тобой. Раскрыв руки для объятий, произносит Америка, на что получает лишь закрытую на замок дверь. У Штатов опускаются руки, рассматривая спину России, что продолжал молчать, вызывая тревожные мысли в голове. Обычно, стоило им остаться в кабинете одним, Федерация сразу шёл обниматься, а там уже и… Или он решил поиграть? Америка не уверен. — Да, нам нужно поговорить, — Спокойно говорит Россия, оборачиваясь на Штаты и кивает на стол, похороненный под бумагами. И стоит заглянуть в холодный взгляд из-под шапки, как США понимает: разговор будет серьезным и явно не приятный. В прошлый раз всё обошлось рваными бумагами и крышесносящим сексом, но отношения явно подпортились. Америка разводит руками, проходя к столу и усаживается за него, пока Россия садится по другую сторону, прямо напротив, складывая руки в замок. Тот молчит, изводя нервные клетки Штатов перед которым лежали заявления прибалток, что явно были уже замечены, раз костяшки на руках русского побелели. — Ты, как мне память не изменяет, обещал мне не расширять свои базы на восток, — сквозь вязкую тишину, раздаётся голос россиянина, да такой холодный, что мороз по коже. — Почему я вижу обратное? — Oh, правда? — Вскидывая брови вверх, удивляется американец, неловко почесав шею указательным пальцем, а после улыбнулся, — Я уже и забыл об этом, ты же знаешь, память у меня так себе. Он смеется, будто рассказал самый смешной анекдот в мире, руками складывая заявления в стопочку сбоку. Обычный человек бы улыбнулся, поведясь на очарование и милую улыбку. Так бы сделал тот, кто поверхностно знаком с Америкой, но Россия знает его, видит насквозь, опуская голову ниже, смотря исподлобья на американца напротив. США помнит всё и лишь притворяется дурачком со слабой памятью, пытаясь обмануть. Лжец. — Russia, ну чего ты так смотришь? — убирая невидимые слезинки смеха под очками, ласково тянет США, накрывая рукой чужой замок, — Ты думаешь мои базы причинят тебе вред? Oh, sweety, don't be a silly, это всё ради безопасности стран. — Речь идёт не об их безопасности, а о моей. — вытащив свои руки из-под чужой ладошки, грозно произносит Россия, холодной яростью смотря в темные очки, — Я не дурак и вижу как ты нагло врешь. Мне надоело закрывать глаза на твои выходки и кормиться пустыми обещаниями. Косово, война в Ираке, а теперь твои базы вдоль моих границ. Я промолчу про всё то, что ты творил во время правления моего отца. Россия встаёт из-за стола, со скрипом отодвигая стул ногами, смотря сверху вниз на притаившегося американца. Улыбка на его лице пропала, как и явная надежда на то, что этот разговор обернётся в обычное русло — секс. Его раскусили, втирая лицом в сухие факты его проёбов. Он складывает руки в замок, поднося их к носу. — Я надеялся, что ты не будешь врать хотя бы мне. Россия шуршит в кармане пальто, вытаскивая всё ещё блестящий брелок в виде статуи свободы и кладёт его на стол. Он стоит так пару секунд, надеясь разглядеть в сидящей фигуре вину, но Штаты лишь опускает взгляд на предмет, протягивая к нему руку. — Статуя свободы? — Произносит Америка, слегка улыбаясь. — Да. — Разворачиваясь спиной, отвечает Россия, — Возвращаю её хозяину. Брелок блестит все так же, как и сорок лет назад. Видно, как Россия бережно хранил его, самый первый подарок Америки, будто носил под сердцем, замотанным в платок. Штаты разглядывает его, не замечая, как Федерация выходит из его кабинета. Так же тихо, без громких хлопков дверью и криков, оставляя после себя шлейф горькой обиды. Америка понимает, что это конец.

***