Волосы за висок

      Однажды у Яна на ладонях распустились цветы. Не то чтобы раньше этого не случалось, но все прежние разы они вылезали маленькими бутонами на плечах, ключицах, запястьях и редко когда начинали цвести в полную силу. Но сейчас, переплетаясь с пальцами Яна, ядовитые безвременники* раскидывали свои лепестки. Ян спрашивает себя: а почему, собственно, именно здесь и сейчас? Ответ на этот вопрос сидит в углу комнаты, мелко подрагивая, обхватив тонкими руками пугающе острые колени. Ян подходит к незнакомому парню и трогает его за плечо. Тот поднимает голову и расфокусированными глазами пытается ухватиться за холодный взгляд Яна. У незнакомца расширенные зрачки, а в их глубине всплески страха и грусти. Очень красиво.       Ян протягивает парню руку и помогает встать. Незнакомец холодный, дребезжащий, как стекло, и пахнет масляными красками. Яну хочется этого парня раздеть. Он тащит его за собой в ванную, с твердым намерением сделать его частью своего уродливо-прекрасного мира боли и красоты. Он замыкает дверь, прислоняет обдолбанного парня к стене, убирает мешающие пряди волос с его бледного острого лица и цепляет незнакомца за подбородок. У Яна руки чешутся и подушечки пальцев зудят от желания впитать эту тонкую тоску по чему-то несуществующему, которая так отчетливо покрывает каждую клеточку кожи этого страдальца. И Ян осторожно стягивает с парня свитер.       Саше кажется, что мир превратился в какой-то пиздец с резкостью, выкрученной на максимум. Цвета дерут сетчатку глаз, звуки царапают уши, прикосновения сдирают плоть с костей. Чувство, будто вот-вот, что-нибудь незначительно и совсем не страшное, превратит Сашу в кучу мяса и крови. Возможно, это не было бы плохим вариантом развития событий, но страх все равно копошится в животе, как стайка мерзких муравьев.       Но чья-то рука вдруг трогает его, вылезая из ниоткуда, а потом тут же утаскивает в свое невозможно никуда. Тело, к которому прикреплена эта рука, пахнет чем-то дорогим, роскошным, но на вкус оно как металл. Саша лижет чужую кожу, а ощущает, как его язык проходит прямо по лезвию ножа, и ротовую полость наполняет кровь, и кровь сочится в горло, и льется прямо в желудок, в легкие, в сердце… Сашу наполняет нечто пугающе-алое, но он смотрит очень долго на что-то прекрасное, а потом понимает, что это ладонь, украшенная громадным цветком. Ледяной рот выплевывает на удивление теплый хриплый голос. — Не трогай, он ядовит, — говорит голос, а потом добавляет уже шепотом: — Ты мне пока еще нравишься.       Время кружится, пол в ванной кружится, Саша тоже кружится, как ебанутая юла, а воздух вокруг пропитан ядом и чужой слюной.       Ян смотрит на длинные дрожащие ресницы незнакомого парня, гладит его тонкую кожу, считает пальцами выступающие позвонки и он кажется таким ломким, хрупким, что Яну хочется сломать его от и до, раскрошить, разодрать, так медленно, чтобы большие глаза успели отпечатать в радужке вкус безвременника, запах одеколона, звук хриплого голоса. Чтобы жизнь этого парня превратилась в уродливый перелом, который если и срастется, то только неправильно, криво, опасно. Ян снова убирает Сашины волосы за висок и пристально вглядывается в его лицо.

Но это только ты, и жизнь твоя уложена в черты лица, края которого тверды в беде, в труде и, видимо, чужды любой среде. Но это только ты. А фон твой - ад. Смотри без суеты вперед. Назад без ужаса смотри. Будь прям и горд, раздроблен изнутри, на ощупь тверд. И. Бродский