make you dream, trembling

      Эрмаль был очень, очень плохим человеком и еще более ужасным другом. Только очень плохой человек, когда его друг нежно перебирает его волосы с веселой улыбкой, слегка дергая их вверх, может представлять как эта самая рука впивается в его кудри железной хваткой, нажимает, заставляя покорно упасть на колени, держит и контролирует, принуждая лицом уткнуться в пах. Только самый кошмарный друг будет прокручивать в голове то, как медленно перед ним расстегнется молния ширинки, как подрагивающими руками он спустит вниз джинсы с бельем и аккуратно коснется губами стоящего колом члена, лаская языком самый кончик, пока рука в волосах не толкнет его лицо вперед, грубо насаживая. Жестко, не давая ему и мгновения на вздох, не снижая ритм даже когда станет трудно дышать, и слюна начнет капать с подбородка, и когда Эрмаль захлебнется стоном, почти кончая в штаны, потому что ему нравится, у него стоит без единого прикосновения, его щеки горят, а сердце колотится как бешеное, и то, как вторая рука легонько похлопывает его по щеке, а хриплый голос где-то наверху произносит его имя, толкает его все ближе и ближе к краю. Забывшись, Эрмаль едва слышно стонет вслух, когда Фабри дергает его пряди чуть сильнее, невольно подыгрывая его фантазии, и сразу замирает, когда рука в волосах резко каменеет.       Он никогда не позволял себе такого. Никогда. Эрмаль держит себя в железных тисках контроля каждое мгновение каждого дня, и маленькие фантазии для здоровья и хорошего настроения позволены исключительно в те часы, когда никто не увидит и не услышит. В остальное время он безупречно корректен и воспринимает ласки Фабри исключительно в том контексте, в котором должен — в дружеском. Никаких непристойных мыслей, красных щек от пары невинных поцелуев или хоть сколько-нибудь заметного смущения. Это логично, это непросто, но это необходимо, потому что меньше всего на свете он хочет, чтобы кто-то узнал про его небольшие слабости. Особенно — Фабри, который и есть основная его слабость.       Но сегодняшнее утро испытывает его принципы на прочность. Остановиться в Риме в доме Фабрицио казалось хорошей идеей — не нужно поздно ночью заказывать такси, тратя на это столько же, сколько стоил бы годовой абонемент на метро, не нужно с тоской ждать того момента, когда нужно будет сказать «ну ладно, пока», не нужно в глубине души надеяться, что его попросят остаться. Вот только ему и в голову не пришло, что, когда в три часа ночи он все же отправится в постель с кружащейся от вина головой и отпечатками Фабри по всему телу, горящими воспоминаниями от его дружеских прикосновений, ночные сны будут совсем не дружескими. Горячечные, будоражащие видения, в которых вечер продолжается совсем в другом направлении, в которых пламя в глазах Фабрицио разгорается ярче, в которых он раскладывает его на диване, на полу, на столе, безо всякой нежности жесткими пальцами натягивая на себя его бедра, покрывая укусами шею и заставляя задыхаться от вскриков и стонов. Эрмаль просыпается несколько раз посреди ночи, слишком жарко, слишком тяжело спать, когда перед глазами стоят такие картины, но до конца проснуться тоже тяжело. Слишком кружится голова, чтобы просто понять, что достаточно лишь нескольких движений рукой, чтобы его тело успокоилось. Поэтому утром он просыпается совершенно разбитый, с ноющим стояком и разворошенной постелью, а перед глазами все стоит Фабри-из-сна, у которого усмешка на губах вместо светлой улыбки.       С тихим стоном он наконец опускает руку вниз, сжимая пальцы и зажмуривая глаза, вторая рука комкает простыни, и он пытается думать о чем-то более пристойном, честно, но после всех этих снов, после запаха Фабрицио, въевшегося в белье (пусть в реальности это всего лишь запах его стирального порошка) это попросту невозможно. Заветный черный взгляд, насквозь прошивающий, очередная фантазия — и вот, он уже на грани, кусает губы, чтобы не стонать вслух, сладкая дрожь пробегает вдоль позвоночника вниз, и —       — Эрмаль? — мягкий стук в дверь, мягкий голос за дверью и Эрмаль застывает, словно вор на месте преступления, поспешно прикрываясь одеялом. О чем он думал? Господи, о чем он думал? Что, если бы Фабри зашел без стука, застав его вот такого, на грани, с пылающим лицом и его именем на губах?       — Да? — слабо отзывается он.       — Спускайся, завтрак ждет, и через полчаса нам выходить, — доносится из-за так и не открытой двери и Эрмаль откидывает голову назад в стоне совсем другого рода. Полчаса. Полчаса на душ, завтрак и одежду. Почему, ну почему он не проснулся чуть раньше?       — Иду… — обреченно откликается он. Если бы он не прекратил движение руки сразу после того, как услышал голос Фабри, он бы уже кончил. Но Эрмаль слишком рационален для того, чтобы принять такой риск, поэтому вместо оргазма у него — холодный душ.

ххх

      Миссия — дожить до конца дня. Но как же это сложно, когда Фабри опять неприлично обнажен с этой своей не застегивающейся рубашкой и закатанными рукавами (сложно не сглотнуть, рассматривая эти руки и представляя — нет, нет, он не будет представлять), когда на совместном интервью он кладет ладонь сначала ему на колено, а потом постепенно перебирается выше, и Эрмаль не краснеет только титаническим усилием воли. Он напряжен, под кожей зудит утреннее не выпущенное наружу желание, Фабрицио трогает его как ему вздумается — и все его обычные методы (не думать, не думать) летят к черту. И когда в перерыве они лежат на диване в комнате отдыха, вдвоем, и Фабри рассеянно перебирает пальцами его волосы, Эрмаль расслабляется на секунду и в его измученном постоянным возбуждением сознании сразу всплывает фантазия, в которой Фабрицио ставит его на колени. Фантазия, которая не делает ему чести ни своей креативностью, ни своей оригинальностью, и которая позаимствована даже не из дешевого порно — из дешевых стереотипов, фантазия, за которую так унизительно стыдно. Какое счастье, что никто не узнает.       То, что его фантазия отчетливо видна невооруженным взглядом, Эрмаль понимает только когда пальцы Фабри, остановившись после его стона, так и застывают на месте, чуть сжимаясь. Он открывает глаза, чтобы снизу вверх взглянуть на его лицо, и ловит направление взгляда. Прямо на вполне очевидный через тонкие обтягивающие джинсы полувставший член. Блять. Блять. Блять —       Сердце заходится заполошными ударами от страха, холодеют пальцы, вцепляясь в обивку дивана, Эрмаль зажмуривает глаза, отчаянно желая прямо сейчас очнуться от этого кошмара. Но нет, это вовсе не сон и не подсознательный страх, это реальность, и от этого льдом ужаса сковывает еще сильнее, еще безнадежнее. Эрмаль даже предположить боится, что сейчас творится в голове у Фабри — думает, что у него встал на его руки в волосах? Что, в общем, совершенная правда, поэтому даже оправдываться бессмысленно. И просить пощады бессмысленно. Что, что тут вообще можно сказать в свое оправдание? Сгорая от унижения и мечтая провалиться сквозь землю прямо сейчас, пожалуйста, он зажмуривает глаза и ждет реакции. Какой-нибудь. Любой. Пусть скинет его голову с колен, пусть накричит, пусть молча уйдет, но не сидит неподвижно, пялясь на него этим насквозь прожигающим взглядом.       Эрмаль почти подпрыгивает, когда вместо всех этих вариантов Фабрицио выбирает накрыть его член рукой и погладить сквозь одежду.       — Блять, Фабри, что ты… — начинает он и обрывает фразу, осекаясь, когда Фабри сжимает руку. Они одни в комнате, но в любой момент сюда может кто-то зайти, и Эрмаль уже заранее мысленно паникует от такой возможности, в то время как его тело тает от прикосновений и ноги сами раздвигаются шире.       — Друг познается в беде, — негромко усмехается Фабрицио, не переставая трогать его, медленно, почти дразняще, и его голос звучит как-то странно, глухо. — Не могу же я тебя бросить… в момент нужды?       — С-сволочь, — умоляюще выдавливает из себя Эрмаль, его выгибает на этом чертовом диване, и он точно кончит в штаны, как чертов школьник, если Фабри не прекратит сию же секунду. Но у него не хватает силы воли остановить его руку или даже просто сказать «нет». Он представлял себе это несколько месяцев, утомляя правую руку удовлетворением каждой возникающей в голове фантазии, а они из сладких и нежных становились все более и более жесткими, все более стыдными, все более желанными. Фантазия, в которой Фабри заставлял его кончить во время интервью, была столь же возбуждающей, сколь пугающей. Разумом он всегда чертил границу между реальностью и своими порно-мечтами, зная, что никогда не позволит… в публичном месте… но сейчас он только и мог, что стонать и кусать губы, чтобы не начать умолять.       Он всю ночь метался по кровати и полдня пытался усмирить свое сошедшее с ума тело, словно подросток какой-то. Выбросить белый флаг и сдаться на милость победителя было так сладко, так волшебно. Если бы только Фабри еще поцеловал его… но Эрмаль не решался попросить, потому что вдруг это не шутка, вдруг это и впрямь дружеская помощь и ничего больше? Его друзья никогда не пытались помочь ему сбросить напряжение, но до Фабрицио поцелуи в шею и прикосновения к волосам тоже были запретной территорией. Их дружба… уже давно была своеобразной.       — Бицио, — выдыхает он, отбрасывая все мысли и сомнения, чувствуя, что уже совсем близко, уже вот-вот, — я… ахх… пожалуйста!       Глухо хлопает дверь в коридоре, Фабрицио спихивает его с колен грубым жестом, толкая обратно на спинку дивана. Вошедший мальчик-сотрудник видит только двух друзей, лениво развалившихся на диване. У одного, правда, почему-то очень красное лицо, но это совсем не его дело, и пожав плечами, он молча, жестом, приглашает их продолжить.       Эрмалю хочется кричать. Кричать в голос, так, чтобы никто не трогал его сегодня больше, чтобы его оставили наконец в покое. Второй. Второй, сука, раз за день он уже был на грани, уже запрокинул голову, чувствуя, как напрягаются все мышцы в теле, чувствуя, как его накрывает… но Фабри не дал ему кончить. Или этот мальчик не дал, своим несвоевременным появлением. Детали, детали. Идти со стояком трудно, он поспешно поправляет джинсы, волосы, пытается придать лицу нейтральное выражение, стереть красноту с щек и вернуть спокойное дыхание, но один нечитаемо-прожигающий взгляд шагающего рядом Фабрицио — и все летит к чертям. Боже. Боже, рука сама тянется к ширинке, потому что это невыносимая, невыносимая пытка, но ему нельзя, нельзя ни в коем случае. Нужно пережить остаток интервью.       В конце Эрмаль готов благодарить всех богов за то, что их снимают по пояс. Фабри издевается, то и дело гладя его по бедру под столом, все силы уходят на то, чтобы не дергаться, когда его пальцы почти касаются его выше, выше, чтобы не краснеть и говорить хоть сколько-нибудь связные предложения. Он необычайно молчалив, а Фабрицио, напротив, наслаждается ситуацией и не может перестать говорить, так, что в итоге вместо получаса они проводят в студии почти час. Когда их выпускают, наконец, Эрмаль уже в предобморочном состоянии падает в машину, откидывает голову назад и закрывает глаза. Он уже ничего не хочет, кроме как вернуться домой и кончить, без удовольствия и фантазий, просто кончить, чтобы избавиться наконец от этого мучительного напряжения.       Или сдохнуть под ледяным душем, тут уж как повезет.       Он приподнимает голову только для того, чтобы ударить себя затылком о подголовник, посильнее. Господи, какой он идиот. Какой он идиот, что позволил себе оступиться, а теперь и стыдно, и страшно, что на этом закончится все — и дружба, и совместные планы, и ночные разговоры по телефону. До самых костей, до самого нутра пробирает от стыда, так, что больше всего на свете хочется зажмурить глаза и перестать быть, лишь бы не смотреть снова в лицо Фабри, не видеть на нем отвращение и осуждение. Он не стал ничего говорить сразу, но сейчас… сейчас они снова наедине, и хорошо если его хотя бы довезут до дома и позволят собрать вещи.       Фабри садится рядом, вставляет ключи, но не заводит машину, молча смотрит, обжигая взглядом жертвенно подставленное горло, мученически прикушенные губы и руки, конвульсивно сжатые в замок.       — О чем ты думал, Эрмаль? — интересуется он слегка охрипшим голосом, — расскажи мне. И словно щелкает выключателем.       Горячая волна по всему телу от его голоса, от его тона. Фабрицио не против. Фабрицио хочет продолжить эту игру. От одной его фразы стыд отступает, сменяясь облегчением и теперь еще больше кружащим голову возбуждением.       — О нет, — усмехается Эрмаль, стонет, запрокидывая голову, когда Фабри тянется через салон, чтобы расстегнуть ему ширинку, приподнимает бедра, помогая ему приспустить джинсы. Сквозь тонкую ткань белья прикосновения чувствуются совсем по-другому, но Эрмаль хочет еще больше, хочет чувствовать на себе его руки, чуть шершавые и с мозолями от гитары, руки, которые он представлял столько раз на своем теле, прикрывая глаза и отдаваясь сладким видениям. Выходит, теперь можно, теперь эта грань между дружбой и не-совсем-дружбой окончательно перейдена.       — У тебя часто встает, когда я глажу тебя по волосам?       — Блять, Фабри… — он почти скулит от удовольствия и унижения. Одно дело — фантазировать о том, как тебя жестко имеет в рот лучший друг (некрасиво, но не смертельно, пока он не научился читать мысли), совсем другое — говорить об этом вслух. И не кому-нибудь, а главной звезде своих извращенных фантазий. Рука на его члене останавливается для того, чтобы наконец скользнуть под резинку и обхватить кожа к коже, горячими пальцами взад-вперед, дразняще неспешно.       — Это не ответ, — мягко шепчет Фабрицио ему на ухо, придвигаясь вплотную, упираясь в коробку передач между ними. Его хрипловатый низкий голос сводит с ума каждой нотой, и движения руки нисколько не улучшают положение. Эрмаль и так уже на грани, ему сложно думать и строить предложения, он снова зажмуривается и запрокидывает голову назад, из последних сил поджимает губы, чтобы не стонать совсем уж непристойно. — Я хочу услышать что-то более существенное. А ты хочешь кончить, верно? — рука начинает двигаться быстрее, крепче, Эрмаль выдавливает из себя что-то вроде «пожалуйста», уже чувствуя, что осталось совсем чуть-чуть и отпустит это невероятное напряжение, скопившееся за день. А потом Фабрицио останавливается. Совсем. Эрмаль чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.       — Пожалуйста, — он умоляет уже не стесняясь, ему плевать на гордость, ему все труднее дышать с каждой секундой от горячего дыхания куда-то в шею и влажных укусов, от того, как Фабри, не давая ему кончить, в то же время успокаивающе поглаживает его член большим пальцем. От того, что он сидит в машине со спущенными штанами среди бела дня, от того, что он уже несколько месяцев только и мечтает, что о том, как Фабри проявит с ним жесткость, и сейчас его мечта сбывается на глазах — вот только он уже не рад, потому что реальность оказалась куда более выматывающей, чем фантазия.       — Расскажи мне, о чем ты думал на диване, — мурлыкает ему на ухо Фабри, второй рукой поглаживая внутреннюю сторону бедра. Словно намекая на продолжение. — И я разрешу тебе кончить. Хорошая сделка, разве нет?       — Нет, — получается совсем слабым, полувздохом-полустоном. Нет, он не может. Даже так, когда сознание медленно уплывает, оставляя за собой только отчаянное желание, нет, необходимость кончить.       — Нет? — терпеливо переспрашивает Фабри, убирая руку.       — Да! — сразу вырывается у Эрмаля, потому что он больше не может. Потому что одна мысль о том, что Фабрицио сейчас поправит ему джинсы и отвезет его домой, делая вид, что ничего не было, просто невыносима.       — Рассказывай, — подбадривает Фабри, возвращая руку и мягко поглаживая. — Я же знаю, ты умеешь неплохо работать языком, Эрмаль…       — Блять, — от двусмысленности этой фразы, от тона, которым она произнесена, пробирает дрожью по всему телу. – Фабри, ну пожалуйста, я не могу, не могу, не могу больше, — его выгибает на сидении, слезы из глаз все же проливаются, руки конвульсивно впиваются в сидение. — П-пожалуйста…       — Нет, Эрмаль, — терпеливо возражает Фабрицио. — Нет, нет и нет, пока ты не расскажешь. Можешь скулить, стонать и дергаться сколько угодно — единственное, чего ты добьешься — это того, что я вообще не разрешу тебе сегодня кончить. — Ох, господи. Фраза прямиком из его фантазий, а еще из дешевого порно, но там ее никогда не произносили с таким чувством. И таким голосом. У него фетиш на этот голос, на низкие хриплые нотки, которые появляются, когда Фабри взволнован или устал, на его манеру мягко командовать, не принуждая. На все, господи, на каждую чертову деталь и каждый отголосок тона.       Эрмаль облизывает губы. Эрмаль толкается бедрами в руку, которая сжимает его почти нежно. Эрмаль посылает все свои принципы и жгучий-жгучий стыд куда подальше, и начинает говорить. Про жесткие сильные руки, сжимающие его кудри и опускающие его на колени, про то, как унизительно и прекрасно, когда тебя используют грубо, быстро, не давая ни на секунду опомниться. Про то, как стыдно, когда по подбородку стекает струйка слюны, про то, как сладко ноет его собственный член, когда он представляет себе свои растянутые, широко раскрытые губы. Про то, как же ему хочется, чтобы Фабри стер из его памяти все месяцы мучительных фантазий и попыток дрочить на гей-порно, стер, заменив их воспоминаниями о чем-то куда более реальном.       Рука постепенно убыстряется, Фабри шепчет в ухо что-то одобрительное, и ближе к концу Эрмаль уже не в состоянии говорить словами, с его губ слетают только бесформенные звуки, и как бы он ни сдерживался, они слишком громкие для тихой римской подворотни в полдень. Фабрицио накрывает его рот рукой, не давая закричать, когда Эрмаля наконец-то — о боже, наконец-то, — отпускает. Он кончает долго, мучительно-сладко, и Фабри гладит его осторожно, помогая спуститься с небес на землю. Через пару минут убирает руку ото рта и Эрмаль, едва дыша, косится на него из-под полуприкрытых век и думает — поцелуй меня.       Но Фабрицио только молча вытирает его салфеткой, как ребенка, поправляет одежду, заводит машину. Эрмаль прикрывает глаза на секунду, чтобы отдышаться, успевая только заметить, что его друг только играет в безразличие и спокойствие — стояк в его джинсах сбоку виден прекрасно, а руки на руле слегка подрагивают. Он обещает себе позаботиться об этом через пару минут.       И через пару минут отрубается, от нервного напряжения падая во что-то среднее между сном и обмороком.

ххх

      Машина останавливается с толчком, Фабрицио тихо матерится на кошку, в последний момент чуть не бросившуюся под колеса. Эрмаль наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, не показывая, что проснулся. Он напряжен, сжимает пальцами руль слишком сильно, когда снова трогается с места, бормочет что-то под нос и кидает гневные взгляды в боковые зеркала. Нервы. Когда-то Эрмаль не знал, что этот сердитый, недружелюбный взгляд выдает не злость на весь мир и отвратительный характер, а всего лишь нервы, но теперь он знает, и от этого чуточку легче. Просто Фабри тоже не понимает пока, что им теперь делать. Как разговаривать, как смотреть друг другу в глаза после того, что произошло полчаса назад, после того потока мыслей, которые никогда не должны были быть произнесены вслух, которые должны были уйти с ним в могилу, чтобы никто, никто не узнал, но теперь Фабри знает и это и унизительно, и страшно, и —       И у него все еще стояк, который выпирает из узких джинсов, заметный, когда Фабрицио нажимает на педаль газа. Эрмаль сглатывает, стряхивая с себя остатки сна, и его накрывает реальностью происходящего.       Они перешли эту грань, и они перешли ее вместе. Фабри не стал бы трогать его, если бы это вызывало у него только отвращение. Даже из жалости не стал бы. И перед его глазами еще одно тому доказательство, и это… это меняет дело. Ему все равно стыдно, стыдно так, что щеки вспыхивают при одной мысли о том, что он наговорил, но теперь к стыду примешивается любопытство — насколько далеко Фабри позволит им зайти? Он может и вовсе сделать вид, что ничего не было, но Эрмаль знает, что рано или поздно хрупкий баланс, раз нарушенный, не удержится снова. После сегодняшнего ему будет еще сложнее не реагировать на все эти поцелуи в шею, на прикосновения, поглаживания по колену, на руку, опускающуюся ему на талию так естественно и непринужденно. После сегодняшнего он уже не сможет так просто отрешиться от своих желаний.       — Как ты? — спрашивает Фабрицио, не глядя на него, и Эрмаль не знает, чем себя выдал, но притворяться больше нет смысла. Он нервно прикусывает губы и бормочет:       — В порядке. Ты?       — Тоже.       Вязкая тишина, такая, какой между ними не было даже при первой встрече, когда оба нервничали и кружили друг вокруг друга как волки, встретившиеся на одной тропе. Вязкая, неприятная, и Эрмаль не знает куда деть глаза, что сказать, как спросить, а Фабри все также упорно смотрит на дорогу. Это страшно.       — Я не —       — Прости, я просто —       Начинают они оба, и оба спотыкаются, но даже неловкие улыбки не способны разбить напряжение. Которое становится еще хуже, когда машина останавливается у дома Фабри. Все также молча Эрмаль следует за хозяином в дом, пытаясь хотя бы в голове сформулировать, что сейчас сказать, чтобы разрушить эту кошмарную стеклянную стену между ними, чтобы снова легко смеяться вдвоем. Захлопывая за ним дверь, Фабрицио прислоняется к ней спиной и устало откидывает голову назад, касаясь затылком, прикрывает глаза.       — Знаешь, я теперь совсем не знаю, что говорить, — прямо признается он, но Эрмаль не отвечает, потому что его взгляд невольно скользит вниз по его телу, выгнутому вдоль двери, выставленному напоказ — под тугой черной футболкой просвечивают контуры мышц, — вниз, вниз, еще ниже, туда, куда не следует смотреть, если они собираются говорить. Но Эрмаль не хочет говорить. Эта неловкость, эта недосказанность между ними его пугает, гораздо проще сделать пару шагов вперед, почти упираясь вплотную, подождать пока Фабри откроет глаза, встречая его взгляд своим, внимательным, облизнуть губы, ладонью едва касаясь его между ног. Фабри слегка дергается, но молчит. Не выворачивает ему руки, не выпихивает из своего дома, ничего не делает, просто молчит и словно ищет своим взглядом что-то в его глазах, словно душу пытается вытянуть, вывернуть, рассмотреть. Эрмаль едва слышно выдыхает, когда рука ложится ему на голову, запутываясь в кудрях.       Фабрицио все также внимательно смотрит ему в глаза, надавливая на затылок. Осторожно, плавно, так, будто стоит Эрмалю дернуться — и он сам его оттолкнет. Эрмаль зачарованно не отрывает взгляда, чувствуя, как горячими становятся щеки. Он плохо помнит, какой поток своих грязных мыслей он вылил пару часов назад на Фабри, но эта фантазия определенно фигурировала в первых рядах. Медленно, будто в трансе, он опускается на колени, смотрит снизу вверх, чувствуя, как мягко и невесомо гладят его по волосам пальцы.       Подрагивающими руками он расстегивает ширинку, не обращая внимания на то, как тесно становится вдруг в его собственных джинсах. Не до того сейчас, потому что у Фабрицио стоит, когда он спускает вниз белье и касается его пальцами, и сразу открывает рот пошире, стонет от своей же покорности и готовности, стонет и впивается пальцами в его бедра, когда Фабри толкается вперед. Толкается ему в рот, мягко, придерживая за волосы и одновременно не давая сорваться. Медленно заполняет горло, и Эрмаль захлебывается мычанием вместо стона, получает чувствительный рывок за волосы и чуть отстраняется, чтобы глотнуть воздуха.       — Нравится? — тихо спрашивает Фабри, гладя его по кудрям. — Глубже.       Его хриплый голос в самую точку, заводит еще сильнее, сносит крышу напрочь, и Эрмаль послушно открывает рот шире, послушно насаживается глубже. Это совсем не так, как в его фантазии, не резко, без откровенной грубости, но это реальность, и это возбуждает куда больше, чем самые пошлые мечтания. Он глухо стонет, когда Фабри дает ему вдохнуть, облизывает губы, поднимая глаза наверх, чтобы встретить плавящийся, черный взгляд Фабрицио, и не отрываясь от него, двинуться вперед, снова вбирая в рот его член. Глубже, глубже, почти давясь и захлебываясь слюной, и Фабри сдерживает его за волосы вместо того, чтобы толкать, и правильно, потому что Эрмаль не делал этого ни разу в жизни, и держится на чистом, концентрированном в крови желании, на возбуждении, которое огнем по венам. На тихих стонах Фабри, которому он хочет сделать хорошо, так хорошо, чтобы он забыл себя и только и мог, что хрипло выдыхать его имя. Или кричать. Но до этого ему точно еще далеко, с его неумелыми попытками и неловкими движениями.       — Эрмаль… прекрати, иди сюда, — прерывистым голосом выдыхает Фабри, дергает его за кудри вверх, и Эрмаль повинуется раньше, чем успевает подумать, встает с колен, слегка пошатываясь — ноги затекли от неудобной позы. Прячет лицо где-то между шеей и плечом Фабрицио, легко прикусывает кожу. — Эрмаль, Эрмаль, — лихорадочный шепот ему в ухо, и он рукой заменяет свой рот и сам тихо стонет, потому что это Фабри, это его Бицио запрокидывает голову назад и неровно дышит, рвано толкаясь бедрами ему в руку, потому что ему хорошо, так хорошо, что он пальцами впивается в его плечи, чуть не сползая вниз по входной двери, от которой они так и не отошли. А потом кончает с негромким, мучительным стоном, дергается у него в руках, пачкает одежду, но им обоим на это плевать.       Эрмаль переводит дыхание, лбом прижимается к его плечу, встает чуть ближе и пахом трется о его бедро, чувствуя, как невыносимо, невыносимо выжигает изнутри все желанием. Он вспоминает взгляд Фабри, огненный, жгущий, когда тот опускал его на колени, выражение его лица, когда он кончал, полуоткрытые влажные губы, прикрытые глаза, вспоминает руки в своих волосах, то дергающие грубо, то ласкающие, вспоминает его хриплый голос и сам стонет вслух, потому что это воспоминания, а не фантазии, настоящие, и следы пальцев все еще горят на его коже. И настоящий Фабрицио сейчас бессильно-расслабленный в его руках, лихорадочно-горячий, из плоти и крови, это его бедро у него между ног, это он, возвращаясь к реальности, приоткрывает глаза и раскрывает его губы своими. Рукой опускается ниже, соскальзывая с поясницы в задний карман джинсов, прижимает к себе крепче, сжимает сквозь ткань, и Эрмаль представляет, как Фабри спустит с него эти джинсы, как развернет лицом в стену, или дверь, прямо эту, входную, как —       И кончает с хриплым протяжным стоном, почти всхлипом, кончает второй раз за день, в этот раз — от фантазии, которая теперь может стать реальностью. Стоит только попросить. Он вздрагивает, когда Фабри целует его в шею и отстраняет от себя, обеими руками обхватывая лицо. Им обоим тяжело держаться на ногах, но этот момент слишком важен, чтобы оторваться.       — Ну что, не разочаровался в своих фантазиях? — произносит Фабрицио вместо признаний в любви, и Эрмаль смеется с облегчением, чувствуя, как возвращается их обычная непринужденная атмосфера. Теперь они не просто друзья, а друзья с привилегиями, как это называют в американских фильмах, но главное — все равно друзья. Наверное, этого ему хватит. На время. — Я не очень-то профессионал во всем… этом, — тем временем, продолжает Фабри и ему хватает наглости покраснеть от этой фразы после всего, что он сегодня уже успел сказать. — Но если ты хочешь, я могу попробовать… научиться, понимаешь?       Эрмаль не сразу понимает, о чем он, а потом понимает и снова смеется. Фабрицио готов ради него осваивать основы БДСМ, или что он там себе напридумывал, исходя из его предоргазменной болтовни.       — Знаешь что, Бицио, — улыбается он, целует в уголок губ, потому что можно, и видит, как эти губы нерешительно складываются в улыбку, — не каждая фантазия должна становиться реальностью. «Все это»… люди порой придумывают себе… как лекарство от одиночества, не более. Или ты думаешь, если я представлял себе, как ты трахаешь меня без подготовки, в какой-нибудь подсобке в студии, заставляя кричать на весь этаж, я правда этого хочу?       Фабрицио сглатывает, переводя дыхание. Эрмаль лукаво прикусывает губы, отмечая про себя, что его порой чересчур длинный язык нашел благодарного слушателя. Но разговоры разговорами, а его излишне нереалистичным фантазиям пришло время отправиться в поход далеко и надолго — он в ближайшее время планирует быть занят реальностью.