Эволюция одного поцелуя

Поцелуй — это всегда граница. Рубеж, перешагнув через который, вы никогда больше не сможете быть прежними. Это желтая сплошная, за которой — или только несущиеся навстречу автомобили, или пустота. Таким образом, ты или выживешь, удачливо избежав смерти, либо погибнешь. Так и с людьми: поцелуй решает многое. Потому что прежде всего это — грань.

***

сентябрь 1991

Пауль недовольно ворчит, меряет комнатушку нарочито широкими, сердитыми шагами. Алеша валяется на истертом до дыр, древнем, как хозяйка квартиры, диванчике, задрав ногу на ногу и преувеличенно внимательно всматривается в изрядно потрепанный автомобильный журнал — былая страшная тайна и контрабанда из когда-то враждебного когда-то ФРГ. Шнайдер не занимается ничем — он вытянулся на широком выщербленном деревянном подоконнике, смотрит в окно, жует последнюю в доме горбушку батона, зажав в другой руке бутылку не очень свежего кефира. А Кристиан и вовсе куда-то слился — такое ощущение, что ему даже на такое наплевать. Из подвальчика, что они всеми правдами и неправдами умудрились снять на три месяца, их сегодня выперли — все же почти месячная задолженность дурно сказывается на отношениях с владельцем. Да как выперли! Громко, масштабно и очень невежливо. — Эмаль треснула, чтоб его! — снова взрывается Ландерс, хотя брызнувшая трещинами декоративная панель гитары, двумя часами ранее описавшей низкоамплитудную дугу на улицу, волнует его не так, как попранная честь честного бродячего музыканта. В конце концов, какие уважающие себя панки аккуратно платят по счетам? Пауль в сердцах пинает одну из расположившихся тут же картонных коробок и раздраженно шипит вслед за раздавшимся металлическим шелестом: в коробке определенно что-то из барахла Шнайдера. Шнайдер нехотя отвлекается от скучного пейзажа за окном, и молча переводит взгляд сначала на коробку, а затем — на гитариста. Пропуская витиеватые ругательства ушибленного Ландерса мимо ушей, он все же решает флегматично промолчать и на этот раз. Хотя очень хочется уже попросить Пауля заткнуться — денег все равно нет и не предвидится, а криком тут не поможешь. Ромпе вдруг энергично вскакивает с дивана — он все делает энергично и, смачно крякнув и потянувшись, сообщает, что ему пора по делам. Пауль, язвительно поинтересовавшийся какие же дела могут быть важнее судьбы группы, не удостаивается ответа. Вместо этого Алеша отвешивает театральный поклон гитаристу и барабанщику и с оптимистичным «привет!» громко хлопает дверью. Кристоф так и остается сидеть на подоконнике в прежней позе, еще крепче вцепившись в почти пустую кефирную бутылку, как будто та теперь может спасти его от разбушевавшегося парнишки напротив. Пауль, явно намереваясь пнуть коробку еще раз, в самый последний момент вспоминает, чем закончился прошлый удар, и нога уходит в сторону. Ландерс долго и шумно выдыхает — кажется, до него начинает доходить, что ситуация вряд ли исправится, если он продолжит злиться. За что Шнайдер особенно недолюбливает Ландерса — так это за то, что тому совершенно чуждо понятие интимной зоны собеседника. И то расстояние, что для Кристофа представляется уже неприемлемым между обычными знакомыми, Пауль рассматривает как вполне себе допустимое даже с незнакомыми людьми. Вот и сейчас, Шнайдер продолжает сидеть неподвижно, вжимаясь спиной в стену и всеми силами стараясь хоть немного отодвинуться от Пауля. За что Шнайдер в целом уважает Ландерса — так это за то, что тот вспыльчив, но невероятно отходчив — уже спустя двадцать минут после вспышки гнева Пауль ведет себя как ни в чем ни бывало. Ландерс, безусловно, настолько увлечен беседой, как увлечен собой, он не замечает ничего вокруг, включая и тот факт, что беседа в их случае — скорее монолог, а его собеседник страстно желает только одного: оказаться отсюда подальше и в максимально сжатые сроки. Шнайдер уже не пытается вдаваться в эфир, который Пауль выдает со скоростью пулеметной ленты — ему правда хочется отодвинуться или и вовсе сбежать — Кристоф с грустью вспоминает свое желание уйти сразу за Алешей, которое он зачем-то проигнорировал. Нестриженый, взъерошенный, светловолосый, Пауль похож на раззадорившегося, крашенного пергидролем воробья — кажется, он даже подпрыгивает в унисон произносимым фразам. Шнайдер улыбается собственным мыслям: сравнение вышло на редкость удачное, затем отворачивается к окну: может, Пауль хоть так поймет, что пора заткнуться? — Шнайдер! — раздается прямо над правым ухом так громко и так неожиданно, что витающий в облаках Кристоф дергается, поворачивает лицо на звук и… Видит чужие глаза удивительно близко: видит, как распахиваются выцветшие на кончиках летние ресницы, чувствует теплый выдох на своей коже — а губы начинают чесаться от странного ощущения, которое тот понимает не сразу. Пауль отшатывается тут же, как только понимает, что оказался настолько непозволительно близко к Кристофу, что тот мазнул его губами по губам, пока поворачивал голову. Странная тишина в голове и атмосфере — Шнайдер зачем-то втягивает нижнюю губу внутрь — словно пытается распробовать то, что на ней осталось. Запах Пауля пропитан сигаретным дымом настолько, что тот толстым слоем осел даже у него на губах. С тех пор Шнайдер знает, какой Пауль на вкус. А Ландерс точно усвоил понятие дистанции.

***

декабрь 1998

Мокрые, уставшие, но счастливые, шумные и полностью опустошенные, они вваливаются в гримерку Тилля. Последний концерт сегодня — и теперь создание их первого DVD переходит в руки отвечающих за это профессионалов. Они сделали все, что от них требовалось, выкладывались на каждом концерте на всю тысячу процентов и вот — теперь можно сложить руки и спокойно ждать. — Мы — ЗВЕЗДЫ, понимаете, мы теперь — ЗВЕЗДЫ! — вопит в потолок гримерки уже изрядно понабравшийся Пауль час спустя и затем довольно лыбится в. который по счету?.. стакан, шумно втягивая цветное содержимое. Тур Family Values, затем запись Live Aus Berlin — боже, да разве не об этом они мечтали с самого начала? Огромный зал, тысячи лиц и ушей, внимающих только им! Именно об этом громко вещал Пауль, чье довольное лицо светилось, как начищенный медный чайник. Кристоф, еще помнивший, как пьяный Ландерс ел пенопласт (пенопласт!), потихоньку осматривается — нет ли поблизости чего-то такого же странного и настолько же несъедобного, на что разухабистый Ландерс может позариться. Разумеется, в случае чего, пенопластовую блевотину убирать им не придется — звезды, они и есть звезды, но как же получается неудобно, да и в целом нехорошо оставлять за собой испорченные вещи и грязные комнаты, правда? С облегчением выдохнув, Кристоф снова отпивает глоток странного алкогольного пойла — то ли это водка с соком, то ли сироп, разбавленный спиртом — крепко и приторно-сладко, но что уж нашлось — выбор у них был невелик. Шнайдер обводит взглядом комнату: Рихард, расслабленно развалившийся тут же, на потрепанном диване, смеется, глядя на скачущего от возбуждения Ландерса, Тилль уже куда-то исчез, а Оливер с Кристианом говорят о чем-то своем вполголоса, не выпуская из рук полупустых пластиковых стаканчиков. И только Пауль продолжает искренне и бурно, по-ребячьи, радоваться. В этом весь Ландерс — как фейерверк, яркая шутиха, тот будет фонтанировать ровно до тех пор, пока градус не свалит его с ног. — Звездыыыыыыы, звеееооооооздыыыыы! — то гнусаво, то по-рок-н-ролльному тянет Пауль на разные лады и мотивы: он вращается на маленьком свободном пятачке посреди комнаты, широко раскинув руки и подняв лицо к потолку. — Скорее всего, у него скоро закружится голова, и он навернется, — доброжелательно замечает Оливер, перешедший на воду. Вообще, ему очень хочется вымыться, снять мокрый концертный костюм и нормально отдохнуть — как и всем, здесь собравшимся. Остальные лишь согласно посмеиваются, покорно ожидая момента, когда гитарист угомонится и устанет орать. Ландерс, услышав, что речь зашла и о нем, начинает по очереди приставать к одногруппникам — но те лишь устало отмахиваются, в голове у всех одно и то же: допить стакан, дождаться трансфер в отель и поскорее заснуть, если получится. Настает и очередь Шнайдера: пыл Ландерса нисколько не поутих — глаза сверкают, щеки пылают, а ноги и язык начинают заплетаться. — Шнайдер, дружище! Ты ж понимаешь, что это знаменательный для нас год! Даже два, понимаешь же, ну?! — Кристоф в ответ лишь молча кивает — вступать в диалог ему не хочется, он слишком вымотался за сегодня, даже больше, чем обычно. Голова неприятно чешется — от пота и вылинявшего белого грима в волосах, пачкающего все вокруг. Как назло, Пауль запускает в пальцы в волосы Шнайдера, вцепляется в него и начинает дергать голову вперед и назад в такт собственным словам: — Звез-ды! Звез-ды! Мы! Звез-ды! — Кристоф морщится и уже поднимает руки, чтобы отлепить Ландерса от перепачканных белым волос, как тот в порыве вдруг захлестнувшего его всеобъемлющего чувства любви ко всему окружающему, тянет Шнайдера на себя и припечатывает смачным поцелуем в губы: — Ммммммва! — а затем, молниеносно развернувшись от охреневшего Шнайдера ко всем, громогласно объявляет, — как ж я люблю вас всех, ребята! Ребята, к тому моменту уже покидающие душную прокуренную гримерку, смеются и по очереди на разные лады посылают Пауля куда подальше.

***

июнь 2002

В автобусе жарко, как в аду. Шнайдер отчетливо чувствует горячую бусинку пота, что скапливается у него в ямке между ключицами. В животе жужжит такое знакомое щекотное напряжение, снять которое могут только теплая ванная, горячий душ или секс. Он никак не может заснуть — и, то ли дело в несусветной жаре и духоте прогретого за день автобуса, то ли в напряженном графике тура — такое ощущение, что он тоже скоро начнет баловаться кокаином, лишь бы дожить до конца гастролей. То ли все дело в непонятном сладостно-приятном напряжении, поступательно возникшем между ним и Паулем. «Сладостно-приятное» — глумливо фыркает Кристоф на вдруг возникшее в голове непонятное ванильное слово. Но это именно так: в любой дружбе то и дело возникает элемент влюбленности — так происходит со всеми людьми на разных этапах их жизни — будь то детство, подростковое время или уже сознательная жизнь. А они с Паулем почти все время проводят бок о бок — то в автобусе, то на сцене, то во время спасительных прогулок, мимоходом пытаясь осмотреть достопримечательности пролетающих мимо городов и стран. Боже мой, сколько же они знают друг друга? Скоро — почти пятнадцать лет, с ума сойти можно. И это не Шнайдер ищет компании — это Пауль не может от него порой отлепиться: такое ощущение, что желание побыть одному Ландерсу чуждо, что оно никогда не было ему даже знакомо. Что у него просто никогда не возникало и не возникает такой необходимости — и в этом ему, возможно, повезло. Кристоф чувствует, как все его тело сползает по койке вперед: автобус начал тормозить. За окном — лишь ночная темень и пара тусклых фонарей неподалеку: на трассе между городами бок о бок стоят занюханная бензоколонка и придорожная кафешка. «Было бы неплохо купить сигарет», — думает Кристоф, все больше и больше оживляясь по мере того, как он разглядывает пейзаж за окном. План прогуляться среди ночи и хоть немного проветриться нравится ему все сильнее. Ночной воздух хорошо прогрет, и это разочаровывает — на первый взгляд, нет и намека на какую-нибудь свежесть, но по сравнению с теплым нутром автобуса все равно гораздо приятней. Натягивая на ходу майку, Кристоф устремляется к высветленному фонарем входу, предварительно кивнув оставшемуся на месте второму водителю — на случай, если им вдруг захочется уехать дальше без него. Изъяснившись кое-как с продавцом на ломаном английском, Шнайдер получает свою трофейную пачку Lucky Strike и, понюхав сигареты, выуживает одну тут же, на ходу. Подняв глаза, Кристоф понимает, что поживиться его сигаретами надумал еще и Пауль. Он стоит, поеживаясь, у заднего колеса и ерошит красновато-рыжие волосы, пытаясь как можно быстрее проснуться. — Чего не спишь? — приветствовать друг друга смысла нет, Пауль — так тот вообще считает, что приветствия между действительно близкими людьми — штука лишняя, и чем чаще вы говорите «привет» друг другу, тем жирнее подчеркивается дистанция между вами. — Да вот, — невнятно бормочет в ответ Кристоф: разговаривать ему не хочется, вместо этого он чувствует, как по щекам и лицу расползается знакомое тепло — он начинает медленно и неотвратимо розоветь. Лицо у Пауля стало угловатым, на подбородке видна неравномерная серая щетина, а глаза провалились — они все сильно осунулись, а на Рихарда — так и вовсе страшно смотреть: бледный, издерганный и злой, тот может заснуть только после изрядной дозы водки, потому что снотворное он не признает, а белый порошок, примелькавшийся за последний год, уже не вызывает вопросов и возражений ни у кого из команды. Рихард все равно будет делать только то, что ему хочется, такой уж он. Двое мужчин стоят плечом к плечу, повернувшись лицом к конвульсивно мигающей вывеске автозаправки и молча курят под негромкое урчание работающего двигателя. Кристоф спиной чувствует, что металл за ним теплый и, неожиданно вздрогнув, понимает, что успел продрогнуть на ночном ветерке. Ландерс мурлыкает что-то неразборчивое под нос, попыхивая сигаретой, а затем вдруг спрашивает, развернувшись в пол-оборота: — Хорошо, правда? Встрепенувшись, Кристоф поворачивается и, встретившись с гитаристом глазами, неспешно кивает, не уточняя что именно сейчас хорошо. — Я вообще рад, что ты у меня есть. Я про то, что это-то и есть хорошо. Ночь, мы тут хрен пойми где посреди чужой страны, за тысячи километров от дома, уставшие, как собаки, а все равно хорошо, — Ландерс сыплет словами мелко-мелко, торопливо, буквы слетают с его губ как бисер, затем снова затягивается. Шнайдер пожимает плечами, молча соглашаясь и чувствуя, что жар на щеках стал почти нестерпимым. Хорошо, что сейчас темно, и разглядеть предательский румянец невозможно. Он смотрит искоса на Пауля — как тот, прищурясь, спокойно вдыхает дым, а затем выпускает молочно-белое облако в воздух. По-своему красивое зрелище. — Я тоже рад, — в конце концов добавляет Кристоф, не уточняя чему он радуется конкретно: Пауль все равно поймет все правильно. Уже в автобусе, оба на ощупь осторожно бредут по темному салону до своих спальных мест, а вокруг раздается зычный храп Линдеманна — вот уж счастливчик, он засыпает в любой обстановке и в любой удобный для сна момент, такому навыку можно смело позавидовать, даже если ты — не гастролирующий артист. Шнайдер спит на нижнем ярусе, а бредущий за ним Пауль, выбравший верхнее место ближе к задней двери, вынужден продвигаться еще дальше. Кристоф мгновение спустя чувствует толчок в спину — Пауль все же наткнулся на него в темноте, хотя тщательно прощупывал свой маршрут в движущемся уже полным ходом автобусе. Судя по тихому шипению, Ландерс впечатался в спину носом на ходу — а в этом мало приятного. Руки, обвившие талию Шнайдера, разрывают шаблон его мышления с громким, почти слышимым, треском. Подождав пару секунд, за которые Пауль удержит равновесие и отпустит его, Кристоф с возрастающим удивлением понимает, что объятие никуда не исчезло, а по спине приятно расползается тепло чужого тела. Замершие, они так и стоят в кромешной тьме некоторое время — не решаясь нарушить создавшийся баланс вещей. Они действительно близки — как души, не как люди, и порой наличие у душ одинаковых тел лишает их тепла, проявления которого не приняты в существующем обществе. Лицо у Кристофа пылает, во рту пересохло, а сердце бешено стучит — когда он поворачивается к Паулю лицом не разрывая полукружие его рук. Это очень-очень странное, но необыкновенно волшебное состояние хождения по грани, за которой — нечто чудесное и приятное, и ты знаешь, что вот-вот получишь его, но само ожидание… Само ожидание едва ли не лучше результата. Такого неправильного, и от этого — еще более необходимого. Эти жизненно необходимые прелюдии даже для первого поцелуя, когда вы, словно примериваясь, не решаясь, медленно сближаете лица, касаетесь носами и третесь щекой друг от друга прежде чем, наконец, решиться — так бы выглядел среднестатистический поцелуй с девушкой, и именно поэтому Кристоф такой сценарий сразу же отмел. Губы у Пауля сухие и обветренные — и опять испачканы табачным дымом. Шнайдер позже про себя отметил, что поцелуй получился каким-то лаконичным, техничным и почти деловым: когда делаешь дело ради дела, чтобы оно просто было между вами. Сухим, без лишних телодвижений: втянув воздух, Кристоф лишь захватил нижнюю губу Пауля своими, замер, переждав бешеный стук в висках. Шнайдер, вообще-то, мог и неправильно истолковать слова, действия и в целом все поведение Ландерса за последние полгода — ему лично казалось, что Пауль все ходит вокруг да около, как кружит вокруг него Кристоф — этакий брачный танец двух очень нерешительных живых существ, но все это, разумеется, могло оказаться лишь фантазией воспаленного гормонами мозга, разве нет? Влажное касание чужого языка разрешает все сомнения, роящиеся в мозгу Шнайдера. Затем все заканчивается: вышедший из темноты Пауль скрывается в ней же — тихо, не проронив ни слова, оставив Кристофа на том же месте: радостного, потерянного, не верящего самому себе.

***

сентябрь 2010

Поцелуи давно вошли в обиход — нерегулярные, но прочно освоившиеся в их жизни, наряду с редким, но неизменно приносящим крайнее удовлетворение, сексом. Они — не пара, и оба согласны с таким положением вещей. Они — друзья, для которых физическая близость — просто еще один способ выразить признательность и привязанность, увидеть, что несмотря на пролетевшее время, они все еще на одной волне, они — вместе. Оба в отношениях, взрослые, состоявшиеся люди, но возможность просто быть друг с другом без прикрас, обнаженным собой, честным и истинным — она дорогого стоит, и ни один не хочет терять того драгоценного ощущения, которое дарят редкие, но такие долгожданные встречи наедине. И оба признают, что нигде в мире не существует такого же человека, с которым настолько спокойно и настолько просто, как им вдвоем. Словно давние любовники или пожилая семейная пара — оба безошибочно чувствуют друг друга, оба точно улавливают, если обычное дружеское приглашение увидеться вдруг становится тем самым приглашением. — Терпеть не могу, когда ты так делаешь! — нарочито сердито восклицает Пауль, пытаясь отыскать белье в ворохе раскиданных в номере вещей. Ландерс восхитительно просто и непринужденно может свалить вину за разведенный им же самим бардак на кого-нибудь другого — это Шнайдер знает наизусть, и короткий ворчливый диалог — это элемент их давней дружеской игры. Кристоф лишь улыбается, не отрывая взгляда от книги: он знает, что отвечать сейчас Паулю — все равно что подкинуть дровишек маленькому огоньку, который только и ждет того, чтобы превратиться в разухабистый озорной пожар. Он понимает, что Пауль ворчит потому, что соскучился — почти год прошел с тех пор, как они в последний раз… были вместе. Встречи становятся все более редкими — но от этого не становятся менее важными и нужными. Ландерс порой ловит себя на мысли, что ревнует Шнайдера — не к кому-то конкретному, а ко всему окружающему миру и складывающимся обстоятельствам. И Шнайдер прекрасно понимает, что происходит с его старым другом — но он также понимает, что сказать «я люблю тебя, мы всегда будем вместе» — не подходит им никак. Кристоф не ревнует и не беспокоится: они — это нечто неизменное, вечное в пределах их собственных жизней — во всяком случае, он считает именно так. И как Пауль этого не поймет? — Да где же они, блин?! — раздается сбоку, но Шнайдер продолжает невозмутимо читать, хотя знает, что все, чего хочется Паулю — так это обратить на себя внимание Кристофа. Парадоксально, но подвижному, живому и неугомонному Паулю не хватает внимания. Ландерс раздраженно вздыхает и фыркает, шумит, все больше и больше разбрасывая одежду в безуспешных попытках найти словно канувшее в Лету белье. Кристоф, исподтишка следящий за другом, наконец решает, что этого достаточно: встав с дивана, на котором они только что занимались любовью, он не торопясь извлекает искомый предмет одежды оттуда, где тот все это время лежал — под Шнайдером — и, подойдя вплотную к обнаженному Ландерсу, молча протягивает тому с теплой улыбкой: — Держи, — Ландерс с раздраженным восклицанием выхватывает трусы и тут же спешно натягивает: такое ощущение, что после того, как все закончилось, Пауль моментально переключается в режим «просто друг» и начинает стесняться обнаженного тела и Шнайдера. — Я пойду к себе, — то ли ставит перед фактом, то ли спрашивает разрешения уже полностью одетый Ландерс. Шнайдер кивает с дивана — он снова увлечен книгой и все еще не одет. Пауль ждет еще несколько десятков секунд, буравя взглядом сидящего на диване голого Кристофа. Затем с какой-то несвойственной ему прытью подходит и, вырвав книжку с мягкой обложкой из рук друга, швыряет ее не глядя в сторону. С мгновение он упивается тем, что наконец полностью завладел вниманием Шнайдера, затем снова целует его — долго, настойчиво, с собственнической нежностью, словно ставя на его тонкие губы клеймо. Кристоф этого и добивался, но сам не понимал до последнего момента. Чем больше проходит времени, тем меньше им приходится произносить слов — они чувствуют друг друга кожей, а разговаривают взглядами и снами.

***

31 декабря 2018

— Как ты, друг? — Все так же люблю тебя. — Это — как болезнь, да? — Нет, Пауль. Это — как благословение.