пусть сердцу вечно снится май

Скоро должна была наступить весна. Проснувшийся на животе Бен лениво потянулся, не открывая глаз. Не упуская шанса, Джо придвинулся ближе и положил подбородок ему на плечо, расплывшись в нежной улыбке — потому что спросонья у Бена вились кудряшками волосы и ресницы дрожали под пробивающимся солнечными лучами. — Уже встал? — прошептал Харди, приоткрыв один глаз; тут же февральский яркий свет заигрался с оттенками его зеленой радужки. Понимаешь, что по уши влюблен, когда вообще плевать на утреннее дыхание. Джо окончательно перелез грудью ему на спину, запуская пальцы в эти волосы; он точно знал, где чесать, чтобы Бен поморщил нос от удовольствия, чуть ли не мурлыча. Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно. Что возможно вот так просто любить, без томящихся в душе секретов и грызущих кишки переживаний; что самым сложным будет первый шаг, но это оказался первый шаг самого понятного и простого танца в мире, а стеснение перед публикой… оно проходит. (Стоял конец августа, зной не давал отдышаться, Маццелло бубнил что-то про его красоту и прелесть, а Харди издевался и делал вид, что плохо его слышит). Но ведь это же смысл всего искусства — главные герои должны пройти испытания и поменять себя, иначе обязательная счастливая концовка будет напрочь лишена удовольствия. Джо говорит: «к черту искусство, мы фанаты супрематизма», Бен добавляет: «без понятия, о чем ты, но к черту». (- Этот «Черный квадрат» вообще… бред? — хмурит брови Харди, рассматривая картинки в гугле. — Сам ты бред, Бенни. — Тогда объясни. Джо на секунду задумывается, прикусив нижнюю губу, мысленно перекатывая на языке очередь из подходящих для описания абстракции слов. — Он может значить все, а может совсем ничего. С одной стороны, это как поджечь Лувр с лозунгом «дорогу молодым!», а с другой — построить отдельный Лувр для одной единственной картины, которая станет высшей точкой развития, триумфом всего человеческого разума. Бен спросил на полном серьезе: — Малевич — он что, как панк? Джо ответил сквозь смех: — Да, прямо как старина Вишес) Это было то сказочное время, когда на «я тебя люблю» незамедлительно последует «я тебя тоже», даже если это будет сказано одним взглядом через всю комнату, наполненную прессой и важными гостями. Для Джо, пожалуй, это было самым важным — что его выбирают сразу, не думая, не размышляя и не взвешивая со всеми доступными вариантами, потому что это, слава богу, не выпускной школьный тест. Вопрос 22. Помните, что от него зависит вся ваша дальнейшая жизнь. Джо Маццелло? а) да б) да в) да г) да Бен бы жирно обвел каждую букву и еще собственноручно дописал бы: д) да! Еще хуже дела бы обстояли на экзамене по биологии — потому что их пальцы совсем запутались меж собой и сердца срослись на сиамский манер; только попробуйте тронуть их своими скальпелями для препарирования лягушек, только посмейте! Но наука, к счастью, не так их интересовала; поэтому впервые они целуются на выставке Бэнкси, а не под чьим-то скелетом в музее естественной истории. Конечно, не особо подходящее место, но это был совсем быстрый, неожиданный клевок в губы, и этим чуть напуганным глазам Бена, поддавшемуся рвению души, Джо был готов простить любую глупость. За каждый неаккуратный штрих в его портрете и за каждое нечаянное акварельное пятнышко он влюблялся еще больше. Бен готовил прекрасно, но оставлял за собой страшные горы посуды. Бен восторженно комментировал каждую проходящую мимо собаку и делал ей комплименты, обращаясь исключительно как к мистеру или миссис. Бен мог пропадать в спортзале семь дней из семи и потом страдать, что у него нет сил подняться с дивана за чаем, чашка ведь такая тяжелая. И Джо подорвется делать ему этот дурацкий чай, потому что потом начнется нытье, что вот так он и умрет, англичанам ведь надо поддерживать уровень какого-то загадочного «чаина» в крови. Бен совершенно не умел врать, но упорно продолжал клясться, что не курил со вчерашнего вечера, и что это всего одна сигарета, ну подумаешь, Джо, всего одна сигарета… Самое главное, что Бен умудрялся вовремя шпорить характер Джо. Джо ведь совсем не знал полумер. Если бежать, то быстрее всех крыс Титаника. Если кричать, то громче рвущегося «Малыша» над Хиросимой — до лопнувших барабанных перепонок, до запекшейся на ушных раковинах крови. Если смеяться, то до сводящих скул. Если копаться в себе, то до гноящихся зловонных ран. Врываться в чужие квартиры, срывать дорогие пальто с крючков и сжигать их прямо посреди оживленного шоссе у Нью-Йорка; в каждом действии — «посмотрите, я могу жить, я делаю, что хочу, мне плевать, что вы думаете, посмотрите! посмотрите, как я могу! посмотрите же на меня!». Керосина да залпом из рюмки? Налейте! Взрывать салюты прямо в квартире? Вперед! Убить Папу Римского? Можно! Наконец-то найти смысл существования в человеке, которому нахер не сдались твои подвиги, и за которым ты готов по-простому волочиться по земле на коленях, пока он будет умолять тебя подняться, а затем упадет рядом; ведь вместе прокляты, вместе и пойдем?.. Тройную порцию, пожалуйста. Бен отчаянно покрывает быстрыми поцелуями каждый сантиметр лица Джо, и это лучший способ успокоения в его жизни. Когда они оба приходят домой после долгих съемок, и когда им уже вставать через шесть часов и снова возвращаться туда, к ушлым папарацци, орущим друг на друга ассистентам и звуковикам, у которых вечно какие-то проблемы, то крепкие и сонные объятия кажутся самым лучшим местом в этом мире. Мире, в котором так мало, мало любви. Потому что она вся спрятана под подушкой в их доме. Даже десятки раз застиранные простыни хранят отпечаток случайно, но так метко брошенного «только не отпускай меня». «Нет, мам, ты что, ну какая любовь... Мне кажется, это судьба, не смейся только». — Давай еще полежим. Что значит «давай проведем еще пару минут вместе, мне так нравится просто быть с тобой, я самый счастливый оттого, что мы встретились в этой жизни, я бы продал душу за каждый разделенный с тобой вдох, моя кровь сейчас гуще любого сиропа, мое сердце сейчас слаще любого спелого фрукта, но только не груши, у тебя же на них аллергия», но пока что это не произносится вслух. Громкие речи, сказанные тихо — все такие же громкие речи; это для сцены. Вскрик «если я сказал, что ты наденешь этот сраный шарф, то ты его наденешь!» — это то, что не пропустят на первом же совещании постановщиков и вычеркнут из сценария. Может, даже сократят автора из штата — выметайтесь, у нас тут не дешевый ситком. — Хорошо, — вздохнул Бен, получив негласное разрешение на краткое продолжение своего сна (в котором Гвилим, как гордая мамочка, поочередно обнимал их, не зная, как обхватить всех одновременно так, чтобы поделиться своей радостью в нужном количестве). Скоро должна была наступить весна, и дышать становилось все легче.