Луна выбирает Эндимиона

Луна не видит сны, только пустые, мерцающие под куполом затянувшейся ночи звезды. Они мечутся из стороны в сторону и шепчут странные вещи.

— Чонгук, просыпайся. Чонгук недовольно жмурится, не желая отпускать стремительно ускользающий сон, и натягивает одеяло на голову. — Чонгуууууук, — настойчиво звучит над ухом. Звезды — холодные и чужие, а Тэхен — живой и настоящий, тянется к Чонгуку всем телом, жмется со спины, утыкаясь носом в плечо. Тэхен теплый, как большой и мягкий кот, обводит пальцами позвоночник, мурлычет что-то на своем собственном языке и улыбается. Чонгук чувствует его дыхание на шее, ловит свободную руку и переплетает пальцы, начиная мягко поглаживать костяшки. Тэхен, кажется, успокаивается, и они оба снова проваливаются в сон. Чонгук ненавидит утро, оно всегда требует слишком много, нарочно выбрасывает в реальность без предупреждения. Утром люди смотрят так, как будто знают все твои самые страшные тайны. Утром отец педантично пьет кофе из серой чашки, а мать сухо спрашивает, как спалось. Утро отдает отвращением. Но не сегодня. Сегодня утро — вселенная — сосредоточена на одном единственном мальчике с трогательной родинкой на носу. Когда Чонгук открывает глаза, Тэхена рядом с собой не обнаруживает. Зато слышит загадочные копошения на кухне и шарканье ног. Мысль о наличии родственников в доме он отбрасывает сразу — вся семья Ким, в отличие от них с Тэхеном, начинает свой день неприлично рано. Плюсы у второй смены, как ни крути, все же есть, и они вырисовываются именно в такие моменты. Тэхен как будто чувствует, что его уже ждут, и спустя мгновение появляется на пороге. — Утречко, зайчонок. Он не ждет ответа, напрыгивает сверху, хохоча, и зацеловывает все лицо. Чонгук не сопротивляется, он еще слишком сонный. Сил хватает на то, чтобы ответно улыбнуться и прижать к себе так крепко, как только получается. — Не думал, что умру от удушения в такое прекрасное утро, — продолжает хохотать Тэхен, обнимая в ответ, — Дай слезу, я же тяжелый. — Не дам, мне хорошо. Тэхен фыркает, но не спорит. Они молча лежат в таком положении пару минут, и Тэхен уже готовится клацнуть зубами в районе ключицы, чтобы младший не проваливался в дрему, но внезапно оказывается поднятым на руки. Чонгук ловко подхватывает его под ягодицы, и Тэхену ничего не остается, кроме как вцепиться в шею и обвить ногами поясницу, точно обезьянка. — Чонгуки, ты чего удумал? Чонгук прикусывает нижнюю губу, чтобы не рассмеяться, и бежит быстро-быстро. Голые пятки скользят по паркету, Тэхен от неожиданности ойкает, но держится крепко. — Сегодня ты — принц, а я — твой белый конь, — щекочет дыханием ухо, перескакивая через разбросанные игрушки в гостиной. Тэхен завороженно кивает и расплывается в самой красивой улыбке из всех возможных. Чонгук не знает, чем сумел такое чудо заслужить.

Но у Луны есть он. Вместе не страшно бежать по поляне, сверкающей цветами в звездном свете. Эндимион – ее душа, ее сердце, неизменно манящее Луну.

День оказывается на удивление приятным. То ли утро задало нужный темп, то ли высший балл по английскому – кто его знает, но после занятий усталость не чувствуется от слова совсем, а мокрый снег, неприятно липнущий к волосам, не вызывает лишней агрессии. Тэхен ждет его возле ворот школы и смешно прыгает, чтобы не замерзнуть. По дороге домой из него льется много информации, нужной и ненужной, о проекте по астрономии, о глупой шутке над библиотекарем, о пересоленном рисе в столовой и странной погоде. Чонгук заслушивается, засматривается и порой забывает отвечать. Тэхен заглядывает ему в лицо встревоженно: — Чонгуки, я тебе надоедаю? И, господи, это самая абсурдная вещь из всех, что Чонгук слышал в своей жизни. — Ты настолько очаровательный, что я разучиваюсь говорить, — бурчит Чонгук, но Тэхена такой ответ, кажется, устраивает. Он улыбается и прячет нос в своем массивном синем шарфе. У Тэхена привычка — держаться за краешек чонгукового кармана всегда, когда они рядом. Это до смешного не сочетается с его руками — большими, с длинными пальцами — но Чонгук погибает каждый чертов раз, когда это происходит. В нем разливается теплая, мягкая нежность, готовая в любой момент разрастись до размеров океана. Они идут по январскому Сеулу, на удивление заснеженному, застенчиво краснеющему закатом, и Чонгук понимает, что совершенно не хочет возвращаться домой. Его дом здесь. Его дом — Тэхен.

Луна сцеловывает сон Эндимиона, прогоняет прочь звезды, но эхо их слов разносится над лесом. Вамнебытьвместе, вамнебытьвместе, вамнебытьвместе.

Тэхен вздрагивает от громкого сигнала машины. Чонгук чувствует, как когтистый страх цепляется за капюшон его куртки, оставляя черные дыры. Серая Шевроле Тахо отца останавливается рядом, и рука Тэхена быстро отпускает карман. Тишина салона мерзкая, тяжелая, Чонгуку не поднять. Тэхен же наоборот беззаботно улыбается. Для всех привычно, квадратно и ярко, для Чонгука — натянуто, скованно, грустно, он слишком хорошо его знает. Тэхен здоровается, дружелюбно интересуется, как у отца дела, не переставая светиться. Ответ холодный, односложный. В Чонгуке ядом наполняется нежный океан. Он не задает встречных вопросов, молча подвозит Тэхена до дома и провожает хмурым взглядом. Тэхен кланяется, смотрит на Чонгука нечитаемо, и скрывается за дверью из красного дерева. Рождественский венок все еще не сняли. Они делали его вместе — Тэхен, сестры-близняшки и Чонгук. — Почему вы все еще общаетесь? — спрашивает отец, когда они въезжают в шумный центр города. Чонгука передергивает. Может, от бессилия. Или от чего-то еще, может быть, даже ненависти, может быть, даже отвращения. — А почему не должны? — задает встречный вопрос Чонгук. Он знает, как отец ненавидит тактику вопрос-вопрос, но сейчас отчего-то совсем теряет страх. — Он тянет тебя ко дну, — каждое слово отдает сталью, — Тебе через год поступать. — Тэхену поступать в этом году, и что с того? — Чонгук хмурится, не зная, чего ждать дальше. — Ему все равно не добиться того, чего можешь достичь ты, если перестанешь тратить свое время на оборванцев.

Эндимион просыпается и позволяет закружить себя в танце. Ночная поляна красивая, Луне хочется остаться здесь навсегда.

Чонгук не думает в тот момент, просто делает. Распахивает дверь на полном ходу и выпрыгивает, даже не пытаясь приземлиться на ноги. Бордюр высокий — еще чуть-чуть и удар бы пришелся на лоб, но асфальт встречается только со щекой. Больно, невыносимо больно, губа, кажется, разбита, а в ушах шумят звезды. Перед тем, как сорваться на сумасшедший бег, Чонгук видит перекошенное мерзкой гримасой лицо отца. Январский Сеул был бы беспощаден даже к богам, а до потерянных душ ему и вовсе нет дела. Чонгук бежит изо всех сил, морозный воздух норовит разорвать легкие, но что-то отчаянно держит его, греет эти самые легкие, не давая раствориться в болезненных ощущениях. Прохожие испуганно расступаются. Если Тэхен, его личное, маленькое счастье, — оборванец, то Чонгук откажется от всех денег в мире, чтобы быть оборванцами вместе. Чонгук хочет домой. Дверь из красного дуба — спасение. Испуганные глаза тетушки Ким встречают на пороге. В них читается волнение, страх, а еще понимание. Живое, именно такое, которое Чонгук никогда не увидит во взгляде своих родителей. Сердце стягивает невидимая веревка, заплетается, оставляя сотни морских узлов.

Луна танцует, ее ресницы подрагивают от смеха, когда Эндимион цепляет эдельвейс за непослушные кудри. Зарево спускается за Землю так же незаметно, как Нюкта приносит ночь. Луне нужно уходить, но поляна не отпускает.

Тэхен выглядывает из-за угла, желая узнать, кого на этот раз занесло в гости. На нем футболка с котенком — случайный подарок Чонгука, потому что «Ты мой котенок» — фраза, которую он побоялся произнести вслух. Чонгуку не хочется видеть испуг на лице Тэхена, он вообще не заслужил всего этого. Но взгляд Тэхена совсем не испуганный. Как будто тот заранее знал, что дверной звонок не принесет за собой ничего хорошего. Чонгук захлебывается слезами, не дышит совсем, когда Тэхен сгребает его в медвежьи объятия и мягко гладит по голове.

Луну утаскивают силой, бьют по рукам противными ветками, а Зевс угрожающе сводит брови на переносице. Он дает выбор: жизнь или Эндимион. Луна выбрала бы его в любой вселенной.

Чонгук навел много шума. Близняшки рыдали навзрыд, когда мама обрабатывала разбитую губу и расцарапанную щеку, отец беспокойно качал головой, не переставая повторять, что в их возрасте нужно быть аккуратней, а Тэхен, подперев щеку рукой, наблюдал за действом из-за стола. Позже, когда они сидят на полу в тэхеновой комнате, Чонгук взахлеб рассказывает обо всем, что произошло. Тэхен изредка хмурится и сжимает-разжимает кулаки, но продолжает молча кивать. Тэхен выглядит взрослым, заботливым и переживающим — и чем только Чонгук заслужил, чтобы с ним такой случился? — Все будет хорошо. Вот так просто, на выдохе, тягуче и приятно. Чонгук верит. — Нет, Чонгук, я серьезно, — говорит так, будто Чонгук вздумал смеяться. — Я буду с тобой рядом, даже если придется украсть тебя и увезти в другую страну. Со мной ты будешь в безопасности. — Это очень смелое заявление, — хихикает тот приглушенно. — Но ты мне веришь? — Верю. Тэхен смотрит на его губы неотрывно, думает, что его мальчик — глупый, потому что ранка кровоточит от улыбок, а он упрямо продолжает смеяться. Что-то вдруг щемит внутри, и он тянется к разбитой губе, оставляет почти невесомый поцелуй, а острое-горячее проносится по венам у обоих. Тишина комнаты — не салон машины. Она сладкая, протяжная, в случае Тэхена и Чонгука — затишье после бури, а не перед ней. Прекрасный момент, когда природа, только-только оправившись от шока, шелестит жизнью, благоухает цветами и дуэтом стрекочет с цикадами, несмотря на то, что на улице затянувшаяся зима. У Тэхена прохладные губы, Чонгук тянется к ним своими красными и пульсирующими. На уголке выступает капелька крови, Тэхен ловит ее языком. Чонгук от такого вздрагивает, но притягивает Тэхена ближе, суетливо водит руками по спине и любит, любит, любит. — Луна всегда выбирает Эндимиона, — шепчет Чонгук, отстраняясь и заглядывая Тэхену в глаза. Тэхен не знает, что это значит, но улыбается. В окно пробиваются звезды, впервые живые и теплые, а их сияние освещает комнату.