до самого конца

Очередная ссора — осточертело. Из-за чего? Марк уже и не помнит. Они так долго кричали друг на друга, что голосовые связки издают теперь только противные, раздражающие слух, хрипящие звуки. И зачем всё это? Почему они продолжают причинять боль друг другу? Чтобы потом ненавидеть самих же себя? Медленно опускаясь на большую и мягкую кровать, застеленную любимым пушистым покрывалом Донхёка, что приятно щекочет открытые участки кожи, Марк думает, что здесь, в этой комнате и этой холодной постели, слишком одиноко без него. Укладывая тяжелую от мыслей голову на пуховые подушки, парень закрывает глаза, надеясь как можно скорее уснуть, потому что о с т о ч е р т е л о. Но разве кричащие под коркой сознания мысли позволят уснуть? "Что, если в этот раз они перестарались со своей злостью? Что, если кто-то из них теперь ненавидит другого? Что, если..." — нелепые предположения проносятся в голове одно за другим до тех пор, пока острый слух не улавливает прерывистые всхлипы, доносящиеся из соседней комнаты. Марк тут же глаза распахивает, уставившись в темноте на циферблат настольных часов. 2:48 и Донхёк снова плачет в одиночестве, надеясь, что старшему всё равно и он ничего не заметит. Донхёк чувствует себя разбитым вдребезги да невозможно вымученным. Но от чего-то надеется, что завтра хуже не станет точно, потому что хуже, чем сегодня, просто не может быть. И каждый раз убеждается в обратном, слепо продолжая надеяться на... На что? Донхёк ненавидит одиночество. Особенно такое эфемерное, когда единственными препятствиями являются лишь стены здания и стены внутри тебя. Донхёк всегда рушит эти стены первый, потому что старший слишком упрям. А на деле чужие всхлипы надрывные эхом в голове отдаются, ранят органы внутренние, вспарывают легкие и дышать становится трудно. Только Марк и с места не двинется этой ночью, потому что, да, он невозможно упрям. Но лишь до тех пор, пока в помещении не раздастся щелчок дверного замка. Пустая и такая холодная комната вмиг наполняется невообразимым теплом. Или это только внутри Минхёна тепло разливается? По комнате проносится шарканье босых ножек, что осторожной поступью преодолевают небольшое расстояние, чтобы наконец оказаться рядом. Донхёк забирается на кровать осторожно, словно кот, ступая на четвереньках по поверхности покрывала мягкого. Ловко проскальзывает в объятия старшего, сильно к груди прижимаясь и руками спину широкую обвивая. Минхён такой нежности противиться не в силах, а потому с улыбкой зарывается в локоны шелковистые и обнимает в ответ. Донхёк ещё изредка всхлипывает, носиком в чужую шею уткнувшись, и слегка подрагивает от холода. Под одежду проворно забирается руками и беспокойно по телу крепкому скользит, заставляя кожу мурашками покрываться от холодных прикосновений. Минхён дышит так громко, что Донхёк не слышит ничего вокруг абсолютно — даже себя. Грудь старшего тяжело и плавно вздымается, а дыхание его такое горячее, что младший вмиг согревается, расслабляясь в объятьях тёплых. Минхён с силой вжимается в хрупкое тело, одной рукой удерживая за талию, другой — стройные бедра младшего поглаживая, на что тот не может сдержать своих тихих стонов. Донхёк елозит в цепких руках, бёдрами вперед подаётся, притираясь всё ближе и позволяя чувствовать своё нарастающее возбуждение. Постанывает томно на ухо старшему, и Минхён срывается, вдавливает в мягкий матрас податливое тело младшего, нависая над ним сверху. Пристально в глаза заглядывает, от слёз всё ещё красные, и поцелуями нежными, извиняющимися губы мягкие покрывает, облизывает сладостно. Донхёк мычит в ответ удовлетворённо, и в поцелуй улыбается, мягко нижнюю губу старшего покусывая. Тот отрывается от губ припухших, от поцелуев сладких, и снова в глаза родные заглядывает, с надеждой вновь увидеть в них всю любовь и ласку, лишь ему одному предназначенных — и он видит, потому что Донхёк не может по-другому, потому что вся его любовь, нежность и впрямь принадлежат одному лишь Минхёну, также как и сам Донхёк — принадлежит только ему. Потому что неважно, сколько гадостей они успевают наговорить друг другу всего за один вечер, сколько слёз Донхёк выплакал на этот раз, сколько нервных клеток умерло внутри Минхёна. Совершенно не важно, сколько раз они убивали или ещё убьют друг друга, если только один способен излечить второго и наоборот. Донхёк тянется пальчиками к минхёновым скулам острым, путается в его волосах смольных, и смотрит в его глаза со всей той любовью, на которую только он способен, потому что только его любовь Минхён принимает всем естеством своим без остатка. Он без Донхёка зачахнет быстро, задохнётся и пропадет, будто его и не существовало. Минхён видит аккуратно скатывающиеся по вискам донхёковы слёзы, сцеловывает их осторожно, шепча на ухо глупые нежности, что вызывают у младшего счастливую улыбку — Минхён так сильно любит. Младший хнычет несдержанно, пока Марк оставляет поцелуи жадные, метки багровые, укусы острые на шее чувствительной, и ноготками впивается в спину широкую, льнёт к груди старшего так плотно, что ощущает его глухое сердцебиение. Минхён имитирует пару резких толчков, заставляя Донхёка задыхаться от нахлынувшего возбуждения, что волнами проходится по всему телу, а затем и вовсе потерять связь с реальным миром, потому что губы Минхёна так старательно выцеловывают внутреннюю сторону бедра, медленно спускаясь всё ниже, горячим языком проводя дорожку к самому основанию возбуждённой плоти. Марк принимает член младшего в пленительную влажность и теплоту своего рта и блаженно прикрывает глаза, когда слышит высокий голос Донхёка, что так надрывисто выстанывает его имя. Несколько плавных движений и Минхён выпускает плоть из своего рта, сопровождаемый разочарованным хныканьем Хёка, но оставлять своего малыша разочарованным парень вовсе не собирается. Марк ловко закидывает его стройные ноги на свои широкие плечи, побуждая парня приподнять нижнюю часть туловища, чтобы влажным, горячим языком скользнуть между соблазнительных упругих ягодиц, лаская чувствительное колечко мышц. Донхёк ворочается из стороны в сторону, прилипшие ко лбу волосы по подушке раскидывая, пушистое покрывало мнёт в потных ладошках, пальчики на ногах поджимает до онемения, потому что язык Минхёна внутри так технично ласкает нежные стенки. Минхён любуется своим мальчиком: его стройной фигурой, невероятной красоты смуглой кожей, изящными чертами лица, пухлыми губами, с которых только и успевают срываться протяжные стоны. Ему нравится, как младший в спине выгибается грациозно, извивается под ним с новой силой, как только вновь опускается на мягкую поверхность, ведь пальцы у Минхёна длинные, массируют такую уязвимую и невероятно чувствительную точку внутри, и Донхёку кажется, что он вот-вот сорвет голос. Удушливый жар окутал всё тело. Лёгкие буквально горят изнутри, но Донхёк не может понять — от недостатка ли кислорода или же его переизбытка. Сердце бьётся бешено быстро, что, кажется, норовит пробить грудную клетку. Стопы босые всё никак не найдут точку опоры, продолжая скользить по мягкой шерсти. Марк оставляет неприятную пустоту внутри, о которой Хёк сразу же забывает, как только старший придавливает его весом своего разгоряченного тела. Он заставляет их члены соприкасаться, скользить друг о друга, имитируя грубые толчки — всё это словно самая сладкая пытка, что позволяет самозабвенно раствориться друг в друге. Тело Минхёна покрыто испариной, а движения всё ускоряются. Он ловит такие громкие стоны младшего своими губами, оставляет кроткие поцелуи на красивом лице, и шепчет-шепчет-шепчет на ухо о том, как любит сильно. Младший будто бы в бреду отвечает теми же словами о любви и почему-то тоже шепотом, словно никто другой не должен узнать об этом. Будто, узнай эту тайну кто-либо ещё, их любовь перестанет быть правдой. Наслаждение волной настигает обоих, вновь срывая с губ слова о разрывающей сердце любви, но Минхёну всё мало — он продолжает шептать о ней. Так отчаянно, словно это их последний раз вместе, потому что завтра всё повторится вновь. Потому что завтра Минхён окончательно потеряет над собой контроль, потеряет Донхёка, потеряет себя. Потому что когда-нибудь всё должно будет закончиться, но не сегодня. Это случится завтра, а сегодня они любят друг друга до самого конца.