Осознание чувств

      Утро Коннора началось несколько… нестандартно.       Во-первых, болела поясница с непривычки — он слишком давно с кем-то не спал. Во-вторых, настроение было слишком хорошим для внезапно дождливого дня. В-третьих, рядом на кровати лежал Хэнк и смотрел на него пронзительным взглядом.       Разглядывал лицо и тело, помеченное его укусами. На плечах Коннора помимо родинок появилась россыпь следов этой ночи, и если раньше ему могло это не понравиться, то сейчас вполне устраивало.       Он взглянул Хэнку в глаза, и улыбка сама против воли выползла на лицо. Андроид ответил ласковой усмешкой и прищуренными глазами. Он всю ночь не спал — он физически не мог уснуть, — и… смотрел на него? Всё это время?       — Доброе утро. Сколько сейчас времени?       — Восемь сорок утра, — спокойно ответил Хэнк. — Пора на работу.       Перспектива проторчать весь день в полицейском участке не радовала от слова совсем, но выбора у них особо не было. Коннор весьма резко вскочил с кровати и тут же об этом пожалел — за «ночь полного наслаждения» он расплатился ноющей задницей и почему-то ногами.       — Осторожнее. Я предупреждал, что так и будет, — прокомментировал его замешательство Хэнк, тоже поднимаясь. Коннор чувствовал себя идиотом, но продолжал улыбаться, а потом и вовсе рассмеялся.       — Можешь отнести меня в ванную? Я, кажется, не могу пошевелиться, — весело предложил он, но кто мог знать, что Хэнк воспримет эту шутливую просьбу слишком буквально?       В участок они приехали только через час, и со стороны наверняка слишком подозрительно выглядел светящийся счастьем, пусть и немного прихрамывающий Коннор и загадочно улыбающийся Хэнк. Но им обоим, кажется, было плевать. Никто не сказал ни слова, все вернулись к работе, едва скользнув по ним взглядом, и только Гэвин Рид продолжал злобно стрелять глазами в их сторону.       Коннору было хорошо, несмотря на боль во всех мышцах и заднице. Даже несмотря на то, что он получил нагоняй от Фаулера за опоздание, но был прощён, потому что это был первый раз, когда он в принципе опоздал на работу. Даже несмотря на маячащего туда-сюда мимо них с Хэнком недовольного Рида, который норовил бросить в их сторону какое-нибудь очередное оскорбление.       Хэнк вёл себя как обычно, будто не было всего этого — разговоров на кладбище, объятий и поцелуев у Коннора дома, секса в его же постели. Коннора не беспокоило его показное безразличие — на работе им лучше и впрямь не светить тем, что произошло. На них всегда странно поглядывали, с самого того момента, как Хэнк вообще появился в участке, и постепенно Коннор даже немного к этому привык, однако сейчас ни с того ни с сего появилась какая-то странная паранойя и навязчивые мысли о том, что все, чёрт возьми, знают о том, что между ними произошло.       Умом он понимал, что всем, в сущности, плевать, однако мысли об этом ни разу не покидали его головы с самого того момента, как начался рабочий день. И только Хэнку, казалось, было всё равно.       Может быть, это безразличие стоило перенять и самому Коннору, только он, как и всякий нормальный человек, не мог отделаться от ощущения, что на него смотрят, что за его спиной шепчутся.       — Что-то не так? — Хэнк всё же заметил его слишком явную нервозность и решил спросить об этом напрямую, как и всегда. Спокойным, даже немного безразличным тоном — будто между ними и впрямь ничего не было. Коннор посмотрел ему в глаза и усмехнулся еле-еле, не зная, стоит ли ему говорить о том, что его беспокоит, или всё же отмахнуться и промолчать. Как-то не сразу на ум пришла мысль о том, что он Хэнку почти никогда не лгал — если не брать в расчёт вопросы о самочувствии, на которые он всегда отвечал лишь короткое «со мной всё в порядке»; такое своеобразное проявление доверия, когда своему напарнику отвечаешь честно в любом случае, не боясь задеть или обидеть, в общем-то, прекрасно зная, что андроиды обижаться не умеют.       — Просто сегодня с утра мне показалось, что каждый в этом чёртовом участке понял, что между нами произошло, — сдавленно проговорил он, вытирая внезапно вспотевшие ладони о ткань брюк. Хэнк приподнял бровь как-то слишком уж по-человечески скептично. — Может быть, тебе это чувство неведомо, но… таковы люди. Мы любим накручивать себе всякое и видеть то, чего на самом деле нет. Я просто драматизирую, не обращай внимания.       От собственной слишком уж мальчишеской неловкости стало как-то гомерически смешно. Коннор хихикнул на высоких нотах, как девчонка, и только сейчас до него начало доходить, что… он был влюблён по уши в андроида, да к тому же ещё и переспал с ним.       Чёрт.       Это осознание было… неожиданным. Даже после всего, что вчера произошло, Коннор упорно отказывался в это верить. Ему казалось, что всё это было сном, что всего этого на самом деле с ним не было. Однако следы на коже под слоями одежды и прочие не слишком приятные последствия ниже спины напоминали ему, что это не сон, а самая что ни на есть настоящая реальность.       — Коннор, кажется, у вас нервное перенапряжение. Может быть, стоит подышать свежим воздухом?       Коннор лишь кивнул торопливо и поднялся, едва ли не бегом уходя прочь отсюда. Хэнк немедленно последовал за ним.       В курилке, слава всем богам, никого не было, и Коннор мог беспрепятственно открыть окно нараспашку, не натыкаясь на вездесущее недовольство коллег по поводу холодного ветра или чего-то наподобие. Что за паническая атака? Коннор дышал глубоко, стараясь привести сбившееся дыхание в норму, и постепенно туман в голове рассеивался, но лишь нервозность оставалась на месте.       Хэнк стоял где-то за спиной, по ощущениям — довольно близко. Ветер на улице сегодня был сильным и холодным, забирался под воротник рубашки, трепал волосы, совсем недавно аккуратно уложенные, заставлял немного поёжиться от холода. Коннор опёрся локтями на узкий подоконник и смотрел куда-то вдаль, не особо понимая, что с ним происходит. Если так произошло осознание собственных чувств, то он не мог сказать, что осознание это сопровождалось приятными симптомами.       — Коннор, — заговорил Хэнк низким голосом, пробирающим до мурашек, — вы рискуете простудиться. На улице слишком ветреная погода, и к тому же…       — Боже, — Коннор чуть насмешливо фыркнул, — иногда ты бываешь таким занудой, Хэнк.       Ему хотелось обернуться, убедиться, что Хэнк рядом, что он ближе сейчас, чем когда-либо, и всё же оборачиваться он не стал. Коннор вдохнул леденящий внутренности воздух полной грудью, не особо переживая за своё здоровье — вероятно, зря, но не обращать на него внимания было уже некой привычкой, от которой было трудно отделаться.       — Со мной всё нормально. Просто… я осознал только что, что между нами произошло. Словно, проснувшись наутро после бурной пьянки, понял вдруг, что что-то натворил.       — Вы жалеете о том, что было?       — Нет. Ни капли не жалею.       — И в то же время ваша реакция на осознание максимально приближена к негативной. Уровень стресса заметно повышен. В чём тогда дело? Может быть, вас беспокоит, как к этому отношусь конкретно я?       Коннор не выдержал и всё-таки повернулся к Хэнку лицом — тот смотрел на него внимательно, изучая с ног до головы, словно ища в чертах его лица ответы на какие-то одному ему известные вопросы. Их молчаливые гляделки продолжались недолго; Коннор раздумывал над его словами, понимая, что Хэнк был прав — его сильно беспокоило то, что думал андроид по этому поводу. Почему вдруг после всего, что наговорил ему в ответ на признание, сам полез целоваться, сам вошёл в его комнату, сам (пусть и спросив разрешения) лёг в его постель. Требовала ли этих действий программа, среагировав на проявление влюблённости напарника и решив дать ему то, чего он хотел, чтобы повысить эффективность совместной работы, или же Хэнк сделал всё по собственному желанию?       По собственному желанию. Коннор ухмыльнулся. Он и впрямь слишком часто приписывал Хэнку человеческие качества, даже несмотря на то, что осознавал как никогда ясно, что перед ним — лишь робот, не настоящий человек.       — Да. Меня очень это беспокоит.       Хэнк смотрел на него молча, и Коннор где-то в глубине души боялся до дрожи в коленях услышать его ответ на эти слова. Он хотел услышать правду и одновременно боялся её — боялся этой машины, в которой лишь он один каким-то образом умудрялся видеть нечто человеческое, боялся самого себя и этих странных, из ниоткуда будто бы возникнувших чувств, которые явно ни к чему хорошему привести не могли. Так страшно ему не было даже тогда, когда он остался один после смерти брата — когда погиб единственный родной ему человек в этом мире, а он был ещё слишком юн, чтобы справиться с этим в одиночку. Да даже когда родители умерли, а их с Ричардом взяла из детского дома почти незнакомая женщина, обещавшая им с братом неясное будущее, в котором уже, казалось, не было места для радости или счастья, даже когда он, расследуя первое дело, едва не свалился в обморок от ужаса и усталости…       Да никогда, в общем-то, не было.       Хэнк смотрел на него холодными льдинами вместо глаз, и Коннор при всём желании не смог бы хоть как-то интерпретировать такой взгляд. Он много раз пытался, и каждый раз выводы колебались от отметки лёгкой заинтересованности до полного безразличия.       Сейчас как никогда близко было именно безразличие.       В какой-то момент Коннор даже подумал, что по всем параметрам его ждал провал. Что Хэнк скажет сейчас то же самое, что и в тот раз на кухне дома у Коннора; что всё то, что между ними произошло вчера — ошибка, временное помешательство, просто помощь в снятии стресса, ещё что-нибудь, не относящееся к чувствам. Колени Коннора подгибались и дрожали, поясницу холодил подоконник, и как некстати в голове возникла целая сцена, как в кино: вот Коннор садится на этот самый подоконник, вот Хэнк, целуя его, втискивается между ног и гладит большими тёплыми ладонями лицо, и одежда снимается за ненадобностью, и весь мир катится к чертям, как и те, кто может осуждать их обоих за такое…       Но ничего из этого не случилось. Хэнк молчал, а Коннору казалось, что страшнее этого молчания он в жизни своей ничего не слышал.       — Что вы хотите от меня услышать?       Коннора словно ударили под дых.       — Правду, — проговорил он внезапно севшим голосом. Ему было просто жизненно необходимо её услышать. Пусть будет неприятно, больно до настоящей ломоты в теле, пусть наступит разочарование, детская даже, может быть, обида, но пусть только Хэнк скажет ему правду, пожалуйста…       На секунду ему показалось, что лицо Хэнка исказилось в гневе на одно короткое, почти незаметное мгновение.       — Хорошо. Учти — ты сам просил правды, Коннор.       Он даже не успел ничего сообразить — холодный подоконник ещё сильнее вдавился в спину, сильные большие руки цепко обхватили его плечи, и чужие губы впились в его собственные, сильно, жёстко, будто желая причинить боль. Коннор чувствовал, как борода неприятно царапает подбородок — раньше он не особо любил бородатых мужчин, но Хэнку в принципе удалось поменять его отношение ко многим вещам в этой жизни, так что он впервые не обращал на это никакого внимания. Нижняя губа саднила болью, из горла сам собой вырвался глухой стон; однако Коннор не отстранился. Лишь обхватил ладонями чужое лицо, прижался ближе и остервенело отвечал, забывая обо всём на этом чёртовом свете. Хэнк впивался в его губы с грубой силой и какой-то странной потерянной горечью, и его прикосновения сейчас меньше всего походили на привычные ласковые касания.       Он будто специально хотел оттолкнуть.       Коннору стало не хватать воздуха, но Хэнку дышать было не нужно, поэтому поцелуй длился, и длился, и длился, пока андроид сам не отстранился, а у Коннора вдруг потемнело в глазах — казалось, лёгкие начали гореть синим пламенем. Но ему было настолько плевать, насколько вообще можно было наплевать на что-то в такой ситуации. Когда перед глазами чуть прояснилось, он увидел лицо Хэнка — и все эмоции, которые сменялись на нём мгновение за мгновением, хаотично и бессистемно.       — Вот что ты со мной делаешь. Каждый чёртов программный сбой, каждая ошибка в коде — всё из-за тебя. Как я мог такое допустить, Коннор? Как ты мог довести меня до такого состояния, когда я теряю контроль и ломаю установки программы, лишь только стоит тебе пальцем поманить?       Коннор слушал его, глядя прямо в глаза, и восхищению его не было предела. Хэнк в гневе — своём настоящем гневе, не наигранном, как во время допросов, — был прекрасен. Коннор чувствовал себя больным, но готов был признать это хоть тысячу раз.       Он был очарован, заворожён и растерян.       В голове билась лишь одна-единственная мысль.       «Я сломал его».       — Я ведь давно этого хотел, Коннор. Я хотел поцеловать тебя ещё тогда, когда мы только начинали работать с тобой. Поцеловать и оттрахать так, чтобы ты своё имя напрочь забыл, — он наклонился, всё ещё держа Коннора за плечи, и провёл сухими губами по открытой шее, заставляя его поёжиться чуть ли не боязливо, но Коннор попросту захлёбывался в океане чувств, которые на него нахлынули. Захлёбывался от восторга, чистого и ничем не замутнённого. — У тебя такая красивая кожа. Ты сам по себе очень красивый — намного красивее всех людей, которых мне доводилось встречать. Твои волосы, твои глаза, твой голос, твои руки… Сколько сбоев я регистрировал, глядя на тебя? Когда слушал твоё сердцебиение, пока ты спал? Я слушаю каждый удар твоего сердца, как люди слушают музыку, и не могу остановиться. Это… помешательство. Так не должно быть. Я не должен так тебя хотеть, я не должен испытывать такое. Если бы ты не обращал на меня внимание, если бы ты тоже меня ненавидел, как и остальные, как бы всё было просто!       — Хэнк… — Коннор запустил пальцы в его волосы, пытаясь украсть торопливый поцелуй, однако андроид лишь сильнее стиснул пальцы на его плечах, наверное, до синяков, взглянул в глаза, определённо сканируя — Коннор чувствовал это физически. Воздуха стало не хватать, несмотря на дующий в спину ветер с улицы. Волосы Хэнка от ветра этого развевались словно белое снежное знамя — слишком по-настоящему, слишком красиво.       — Твоя отдача… Даже несмотря на полное анатомическое сходство с человеком, я не могу физически хотеть кого-то, у меня нет гормонов, я не живое существо. Однако… ты так сильно желаешь меня, что я — как странно! — чувствую практически то же самое. Ты слишком отзывчивый, и это ломает меня снова и снова. Если бы ты только знал, сколько раз за сегодняшнюю ночь я был на грани отключения и перезагрузки систем, ты бы мне точно не поверил.       С каждым произносимым словом тон андроида становился спокойнее, но одновременно с этим — живее, чем когда-либо, и Коннор был готов вечно слушать этот растерянный в кои-то веки голос, он был готов наблюдать за Хэнком, который не понимает, что с ним происходит, бесконечно долго. Это было не осознание собственного превосходства перед машиной, это было не чувство, что он как-то воспользовался Хэнком, чтобы потешить своё и так держащееся на жалких прутиках эго — это было чётко бьющее по всем нервам осознание того, что неживое существо, пусть и выглядящее в точности как человек, научилось вдруг чувствовать.       И это было прекрасно.       Хэнк вдруг отпустил его плечи и обхватил лицо Коннора ладонями так же невесомо-ласково, как и до этого. Внимательно посмотрел в глаза, и, пусть его лицо не слишком явно это выражало, во взгляде его было видно нечто вроде слабых отголосков отчаяния.       — Посмотри на меня. Посмотри на меня и скажи, что я тебе не нужен. Что ты во мне не нуждаешься, — в голосе Хэнка послышалась… мольба.       Коннор смотрел на него в упор, пытаясь вложить в свой взгляд и выражение лица всё то обожание и любовь, что он испытывал к нему в данный момент. И он хотел бы — правда, хотел бы — сказать, что не нуждается, но он нуждался в Хэнке, он любил его, он хотел его и только его, и, как бы банально и глупо это ни звучало, кроме Хэнка ему сейчас никто был не нужен.       Хэнк, высказавшись слишком сумбурно и отчаянно, замораживался на глазах, ожидая ответа, и Коннор, чувствуя, что снова может взять контроль над ситуацией, обхватил пальцами чужие запястья и приподнялся на носочки, прикрыв глаза.       Поцелуй мог сказать порой куда больше сотен тысяч красивых слов.       Хотя, на самом деле Коннору хотелось много чего произнести. Пожалуй, он мог бы говорить всю ночь и весь следующий день, распинаться о своих чувствах всю оставшуюся жизнь, и всё равно жизни этой не хватило бы даже на сотую долю этого долгого монолога.       Когда он отстранился, посмотрев Хэнку в глаза, дверь курилки скрипнула, открываясь.       Гэвин стоял на пороге и смотрел на обоих взглядом затравленного зверя с белого как мел лица. Встретившись с ним взглядом, Коннор буквально ощутил, как на внутренности невидимая рука пролила жидкий азот — даже мурашки пошли по всему телу, заставляя вздрогнуть. Хэнк не шевелился, не показывал своим видом ни раздражения, ни былого гнева, ни стыда, ничего. Коннору захотелось вдруг сбежать или провалиться сквозь землю — всё что угодно, лишь бы не оставаться здесь, не видеть этого осуждающего взгляда, взгляда человека, мнение которого его, по большому счёту, не должно было волновать.       — Выйди, Коннор, — властно проговорил Хэнк, глядя куда-то поверх его головы, и от звука его спокойного уверенного голоса у него вновь толпа мурашек пробежала по телу. Такому тону невозможно было сопротивляться. — Нам с детективом Ридом нужно кое-что обсудить.       Гэвин молчал, когда Хэнк отстранился, выпуская Коннора из плена своих рук, когда Коннор, торопливо поправляя волосы и одежду — безуспешно, — уходил прочь, почти по сторонам не глядя. Гэвин молчал даже когда дверь за его спиной закрылась, когда андроид повернулся к нему лицом, когда в коридоре послышались слишком уж громкие торопливые шаги Коннора, когда в помещении вновь воцарилась оглушающая тишина, непривычная для переполненного людьми полицейского участка.       Гэвин смотрел в глаза Хэнку, уголок его губ нервно подёргивался. Ни лицо, ни глаза Хэнка не выражали ничего — будто не он тут пять минут назад пылко объяснялся в любви Коннору — почему-то именно этому выскочке-Коннору, не ему.       Это было отвратительно.       Гэвин увидел, как противная прозрачная влага застилает глаза, но перед этим роботом ему почему-то было не стыдно плакать. В любой другой ситуации — было бы однозначно, но сейчас… не другая ситуация.       — Полагаю, нам и впрямь следует многое обсудить, — спокойно констатировал Хэнк, складывая руки за спиной и готовясь слушать. *       — Как много вы услышали, детектив?       Самообладание вернулось к Риду прямо-таки с космической скоростью. Даже удивительно.       — Спроси лучше, как скоро тебя деактивируют, как только факт твоей девиации вскроется, — он попытался выдавить ядовитую ухмылку, но не получилось. По лицу Хэнка он быстро понял, что прокололся: машина сразу увидела это отчаяние на его лице, услышала нотки этого отчаяния в голосе. Гэвин редко когда мог держать себя в руках — что поделать, такова была его природа, — и никогда ему не приходилось жалеть о своей вспыльчивости. Сейчас же он жалел — жалел, что не умеет так мастерски притворяться и держать лицо.       Он в принципе жалел, что пошёл курить, пока выдалась свободная минутка, и услышал голос Хэнка за дверью — голос, который с невиданным ранее пылом признавался Коннору в любви. Голос, который ему, Гэвину, всегда отвечал холодно и грубо, как тогда, когда только-только появился в участке.       — Эй, ведро, кофе мне сделай.       — Прошу прощения, детектив, — хитрый презрительный прищур и паскудная ухмылочка. — Я подчиняюсь только детективу Стерну, и никому больше.       Естественно, Гэвин охуел — он привык, что почти каждый андроид в департаменте его слушается беспрекословно и ещё мило улыбается в ответ на грубость, но эта машина… отличалась от других не только внешне, но и характером.       Как-то запоздало потом пришла мысль, что у пластикового придурка не может быть характера в принципе.       — Как-то не слишком уверенно вы мне угрожаете. Что такое? Я слишком ценен, чтобы меня деактивировать, или просто очень вам нравлюсь? В противном случае вы бы уже давно сделали всё возможное для того, чтобы меня отозвали обратно в «Киберлайф», не так ли?       Рид бы очень хотел пересечь расстояние между ним и андроидом и вмазать как следует по надменно ухмыляющейся роже, но сила чужого взгляда не позволяла даже с места сдвинуться, не то что что-то сказать в ответ. Он не отличался особой молчаливостью, в ответ на чужую грубость мог и в нос дать при особом настроении, и обозвать как следует, чтобы не возникало больше желания с ним связываться, но рядом с Хэнком у него словно ком застревал в горле — ком, который не позволял сказать ни слова, молчать пристыженно, словно нашкодившему мальчишке… Это было не в привычках Гэвина Рида, это было ненормально, противоестественно и глупо — так сильно хотеть робота, да к тому же ещё и мужика.       Который постоянно доводил его до белого каления, а на Коннора смотрел так, будто тот был смыслом его глупой андроидской жизни, светом и надеждой, мать его за ногу.       Что он вообще в нём нашёл?       — Так как много вы услышали, Гэвин? — с нажимом повторил Хэнк, чуть приподнимая брови, ну словно и впрямь был человеком. Хренов имитатор.       — «Как я мог такое допустить, Коннор? Как ты мог довести меня до такого состояния, когда я теряю контроль и ломаю установки программы, лишь только стоит тебе пальцем поманить?» — передразнил он слабым голосом, в лице почти не меняясь. Хэнк смотрел на его жалкие актёрские потуги, чуть склонив голову набок.       — И что вы будете с этим делать? И впрямь сдадите меня создателям? Скажете, что я девиант, и меня заберут отсюда силой?       — Почему бы и нет? Девиантов мы уничтожаем. Вот и тебя постигнет такая же участь.       — Очень в этом сомневаюсь.       — Иногда ты слишком самоуверенный.       — Самоуверенность прописана в моём коде. К тому же, я не девиант.       — Ой ли? После всего, что я услышал, очень сильно в этом сомневаюсь.       Гэвин осёкся вдруг — он вспомнил, что Хэнк в принципе всегда вёл себя слишком уж по-человечески, слишком живо для куска пластика, который всего-то должен дела раскрывать, щёлкать их как орешки, а не таскаться за своим напарником как собачонка и постоянно нежно, мать твою, класть руку на плечо, приобнимать ободряюще после какой-нибудь перестрелки (Гэвин собственными глазами видел — не то чтобы он специально присматривал за этими двумя, просто само в глаза бросилось), стоять слишком близко и постоянно пялиться, пока тот не видит. Коннор и правда многого не замечал — например, когда он сидел, закопавшись в отчётах и бумажках, а Хэнк ходил ему за кофе, андроид часто останавливался вдалеке и пару секунд неизменно за ним наблюдал. Иногда тянул руку привычно к волосам, но отдёргивал — намного чаще, чем прикасался на самом деле. Сокращал дистанцию с каждым днём всё больше, нарушал личное пространство, вёл себя с ним по-другому, совсем не так, как с остальными. И казался… живым. Был живее, чем кто-либо из присутствующих в участке людей.       Рид в принципе не склонен был что-то романтизировать, даже когда сам был влюблён по уши, но то, что между этими двумя — андроидом и человеком — происходило, порядочно выбивало его из колеи. Он не привык видеть такое даже между людьми, он не привык сам ощущать нечто подобное к одному из тех, кого терпеть не мог, он не привык так глупо и по-детски ревновать и злиться, однако ревновал, злился, и чувствовал себя подростком каким-нибудь, сплошным комком расшатанных нервов. Прикоснись или скажи что-то не то — взорвётся, и тогда уже точно не остановить и не вернуть былое душевное равновесие.       Когда вообще он в последний раз был в этом «душевном равновесии»? Трудно сказать. Оно помахало ручкой на прощание ещё тогда, когда пластиковый кусок дерьма с едкой улыбочкой отказался делать ему кофе, а потом не раз шутил свои дебильные шутки, которые слушать просто сил не было.       И Гэвин попросту срывался.       Когда он сунул руку под ремень чужих штанов, пальцы нащупали резинку белья. Не то чтобы Гэвин ожидал, что белья этого не окажется в принципе — он скользнул рукой ниже в каком-то странном похотливом любопытстве и почувствовал… Поднял глаза на Хэнка — тот с совершенно каменным лицом стоял близко и не сопротивлялся.       В какой-то момент Рид позволил себе мысль о том, что андроид был не против всего, что происходит.       — Отсосёшь мне? — спросил он, облизываясь и приближаясь к лицу Хэнка максимально близко.       — Я не совсем для этого предназначен, но у вас, я так думаю, получается намного лучше.       — Паскуда.       От андроида пахло какой-то пластиковой отдушкой, парфюмом Коннора, чуть-чуть — сигаретами. Гэвин не принюхивался — ну разве что чуть-чуть. Запах сам щекотал ноздри, и был до одурения приятным.       — Я ведь могу.       — Что можете?       — Отсосать тебе. Если уж он этого ещё не сделал, — Гэвин ухмыльнулся ядовито, имея в виду Коннора. Он любил намекать Хэнку на то, что Коннор к андроиду безразличен, давить на больное место, так сказать, но железка к его словам была глуха. Или просто делала вид, что ей всё равно.       — Не думаю, что это доставит мне физическое удовольствие. Я не могу хотеть кого-то.       — Но его ты хочешь.       — И явно не хочу вас.       — Сделай вид, что хочешь. Это несложно — ты хорошо притворяешься.       — В данный момент я могу лишь отстраниться и сделать вид, что ничего сейчас не случилось. Или врезать вам — чего мне хочется намного больше.       — Так врежь, чего же ты ждёшь?       — Увы, я не могу причинять вред мирным гражданам и своим сотрудникам. Вот если бы вы посягали на мою жизнь — тогда бы я принял меры.       Рид другой рукой скользнул вверх по его груди, положил руку на тириумный насос, качающий голубую кровь где-то там, под пластиком и искусственной кожей.       — Фиксирую ваше возбуждение, детектив. Вам нравится мысль о том, что я могу вас ударить?       — Заткнись и дай мне то, чего я хочу. Ты машина — следовательно, должен слушаться.       — Я подчиняюсь Коннору, а не вам. И даже если бы подчинялся — чёрта с два вам бы удалось уломать меня на секс. Я, как-никак, могу и в морду дать.       — Ну так давай, ударь меня, — прошипел Гэвин прямо ему в лицо. Он ждал удара — видел, как пальцы Хэнка сжались, ожидал, что крепкие костяшки с силой вмажутся в его скулу, да так, что в ушах нахрен зазвенит, но дверь в следующую секунду открылась, и на пороге туалета показался Коннор.       Рид практически с садистским удовольствием сжал член Хэнка через ткань трусов, и что-то в нём приятно дрогнуло, когда он увидел, с какой ревностью Коннор на них обоих посмотрел.       — Рид, какого чёрта ты делаешь с моим андроидом?       «С моим».       Коннор вообще частенько говорил, что Хэнк его андроид, и тот его слова никогда не оспаривал. Гэвин уверен — если бы он сам сказал, что Хэнк — его собственность, — тут же получил бы в ответ порцию яда, или может быть даже в жбан.       Как в тот раз, когда они подрались.       Рид уже и не помнил, из-за чего конкретно случилась эта драка — слово за слово, и вот он уже пытался бить андроида, а тот с совершенно каменным лицом пытался сломать его рёбра, и только в глазах его был виден этот ни с чем не сравнимый гнев. Когда подоспел Коннор, андроид сразу успокоился, как по мановению волшебной палочки. Рид почему-то не удивился — правда, он был слишком зол, чтобы вообще выдавить хоть что-нибудь по этому поводу. Его хватило лишь на то, чтобы позорно уйти, приняв своё поражение.       Потом перед внутренним взором постоянно возникало лицо Хэнка; в ушах, как наяву, звучал его насмешливый голос: «Как бы вам не пришлось выплачивать штраф за порчу дорогой модели, детектив». Рид чувствовал себя больным ублюдком — или в самом деле им был — но он хотел андроида так, как никого до него не хотел. Он готов был ползать на коленях, умолять хотя бы о взгляде в свою сторону, пресмыкаться и унижаться, лишь бы появился какой-то шанс на взаимность.       — Хэнк, — позвал он в какой-то горячечной пугающей решимости, — я ведь могу никому ничего не рассказывать. Никто не узнает, что ты девиант. За… Маленькую плату.       Ему показалось, или эта сволочь издевательски рассмеялась?       — Это что, шантаж? Право, мистер Рид, не ожидал от вас такого. Не думал, что мозгов хватит.       — Ну и сука же ты, Хэнк.       — Сука не меньше вашего. У вас просто нет доказательств. Вы всегда давали начальству непроверенную информацию касаемо ваших сотрудников, пару раз даже попались на клевете. Странно, что капитан Фаулер так просто закрывал на это глаза, ограничиваясь лишь предупреждениями, но не мне судить о его решениях, — Хэнк начал подходить ближе, легко, грациозно и плавно, как чёртова пантера. Гэвин сглотнул только и молчал, потому что сил спорить и даже думать о том, что «нафига я это начал?» не было вообще. В глазах андроида — лёд толщиной в слой арктического ледника, лёд, через который не пробиться. Не Гэвину Риду, уж точно не ему. — Что такое? Ваше сердцебиение участилось — это всего лишь из-за того, что я подошёл вплотную? — Хэнк и впрямь стоял слишком близко, ближе, чем когда-либо, и Гэвин, глядя в глаза андроиду, давил в себе порыв схватить его за лацканы пиджака и притянуть ближе. Поцеловать, больно укусив за нижнюю губу, жадно, до крови. Утонуть в этом поцелуе, как в самом глубоком море, а потом… что будет потом — уже совсем неважно. — Вы понимаете, что в любой момент я могу ударить вас. О, эта мысль вам определённо нравится, я вижу, как она вас возбуждает.       Гэвин положил ладони ему на грудь, скользнул чуть вниз, затем вверх, к самым плечам, огладил их почти ласково. Прослеживал пальцами искусственные мышцы, крепкие и жёсткие… внизу живота всё взвилось, отзываясь необычайным волнением. Как же давно он такого не испытывал, даже смешно. Рид поднял голову и посмотрел в глаза Хэнку, который на его действия никак не реагировал — как и всегда. Если бы так с ним поступил Коннор, он бы… получал удовольствие. Возвращал бы ласку в ответ. Возможно, улыбнулся бы ласково, коснулся пальцами невесомо чужого лица, поцеловал бы даже, может быть. Вероятнее всего так и случилось бы; но Гэвин не был Коннором и не собирался им становиться в ближайшее никогда, и Хэнк не дурел от его прикосновений, Хэнку они были противны, чужды и неприятны, и только лишь внушительное самообладание и остатки инструкций в девиантном мозгу не давали оттолкнуть или как-то навредить. Гэвин обхватил ладонями его лицо — так же, как делал это Хэнк, целуя Коннора, — и приподнялся, стараясь сравняться в росте, что не особо выходило.       — Я хочу тебя. Мне плевать, что ты думаешь об этом, что ты будешь с этим делать — но я хочу тебя. У меня всё тело сводит, когда я думаю о тебе, Хэнк. Ты говоришь, что твои чувства, или что бы там ни было, к Коннору — ненормально и безумно, но… нет, это нихрена не так. В сравнении с тем, что происходит со мной, твоя болезненная одержимость — это ещё сраные цветочки.       — Одержимость? — Хэнк скептично приподнял бровь — в этот момент он выглядел живее, чем когда-либо. Гэвин, чувствуя, как в горле болезненно пересохло, с самой чёрной завистью, которую только мог испытывать, подумал о том, что только Коннор видел настоящего, человечного Хэнка. Тот сам ему себя таким показал, сам позволил сделать себя таким. Позволил почему-то именно Коннору — а почему, Рид не мог себе даже представить. — Не думаю, что это похоже на одержимость — чем бы оно ни было, это явно не она. Может быть, вы мне подскажете?       Гэвин не мог не заметить этот яд, которым голос андроида был пропитан насквозь.       — А что же это ещё, если не одержимость? — спросил он не уверенно, как хотел, а слишком жалобно и даже умоляюще. Может быть, он спрашивал об этом именно про себя. Как же унизительно… Пальцы Гэвина зарылись в седые волосы, неожиданно мягкие и приятные на ощупь; он попытался потянуть Хэнка на себя, украсть хотя бы один короткий поцелуй со слишком отчаянной решимостью, но у HK800 были другие мысли на этот счёт.       Хэнк толкнул его — сначала совсем легко и даже бережно, если так можно выразиться; затем, когда Гэвин вновь двинулся на него, стараясь поцеловать, толкнул уже сильнее. Но Гэвин никак не реагировал на эти отталкивания — он настойчиво продолжал лезть, пока наконец не ощутил тяжесть чужой ладони на щеке, пока голова слишком резко не мотнулась в сторону, пока из глаз буквально искры посыпались от сильного удара. Рид приложил руку к горящей щеке и посмотрел Хэнку в глаза, улыбаясь как больной. В этот момент он окончательно перестал что-то соображать — весь самоконтроль испарился к чёртовой матери, исчез бесследно, будто и не было его вовсе, а на смену пришла ненависть, бесконтрольно охватывающая сознание. Он не видел уже, как, сжав кулаки, пытался ударить андроида в ответ. Не видел, как тот вполне успешно отбивал его и так не слишком сильные атаки, а потом вдруг отчего-то дал слабину и открылся. Гэвин целился прямо в грудь — туда, где под слоями одежды кружочек на панели показывал расположение тириумного насоса, самого важного биокомпонента из всех, которые только могут быть у андроидов. Не слишком беспокоясь за пальцы, которые после такого вмешательства наверняка будут искалечены, не беспокоясь о последствиях и не мучаясь муками выбора, Гэвин разорвал рубашку Хэнка, вцепился пальцами в корпус и надавил.       Ему на мгновение показалось, что на лице железки он увидел чистый и ничем не замутнённый страх — самый что ни на есть человеческий, — и это видение вызвало в нём страшную сладостную дрожь. Не обращая внимания на боль в пальцах, он надавил ещё сильнее, обхватил искусственное сердце пальцами и вырвал… казалось, рука была готова попрощаться с остальным телом, да так и остаться неподвижным рычагом в груди Хэнка. Было бы забавно на самом деле. Гэвин бы посмеялся, будь у него подходящее настроение.       Но такого настроения не было.       Была лишь ненависть и осознание этой самой ненависти к одному конкретному андроиду на грани с мучительной похотью. Тириум стекал по неподвижным пальцам, сами пальцы, кажется, истекали кровью, но он не ощущал ни боли, ни облегчения, ничего — только улыбнулся андроиду и наотмашь ударил по лицу, одновременно выкидывая его сердце в дальний угол курилки. На самом деле он целился в окно, но Хэнк попросту перегородил собой обзор, с такой позиции, на которой стоял Рид, попасть было трудно. Да и не думал он о том, чтобы попасть — разум затмило осознание контроля над чужой жизнью, странное спокойствие, а после — желание защититься от последовавших ударов.       Гэвину было всё равно. Хэнк мог умереть (нет, не умереть — отключиться) через считанные секунды, а ему было совершенно плевать на это.       Единственное, о чём он сейчас жалел — что так и не смог украсть поцелуй или вовсе развести железку на секс. Убийство машины принесло бы больше удовольствия в таком случае.       Удары становились слабее, андроид хватался за дыру в груди на месте насоса и осматривался по сторонам. Гэвин искал глазами его сердце, чтобы наконец раздавить, однако Хэнк перехватил его раньше, чем он успел сделать хотя бы малейший шаг. Тело андроида было тяжёлым — упав на него, оно выбило из груди весь воздух, который только мог там быть, и лишило ощущения реальности окончательно.       Гэвин ударился головой об пол, и единственное, что он помнил потом — лишь хрипящий и срывающийся на механические помехи голос Хэнка, который… звал Коннора. Даже сейчас сраный андроид звал именно Коннора, пока тянулся к вырванному сердцу, а Гэвин ловил искры и звёзды перед глазами, стараясь вдохнуть нормально, и готов был заржать в голос, просто потому, что ему вдруг стало ясно, что он окончательно сошёл с ума. Временная вспышка повлекла за собой такое… если бы он знал в первый день знакомства с Хэнком, что всё выльется в то, что он в порыве дикой неестественной ревности вырвет андроиду сердце с мыслями «так не доставайся же ты никому», перевёлся бы сразу же, без всяких раздумий.       Дверь в курилку скрипнула, отворяясь.