Я жду ответа

Николаус Ягер, пожалуй, никогда не был в полной мере расово индоктринированным настолько, насколько того требует нацистская идеология. Регулярно встречая офицеров, которые брезговали даже прикасаться к евреям без перчаток, он не удивлялся, нет, но общего отвращения не разделял. Не понимал. Майн Кампф говорит: «Борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за Дело Божие». Ягер всегда был патриотом, всегда жил и трудился только ради процветания своего народа и Великой Германии. Ягер – солдат. И если лидеры Третьего Рейха ведут страну к светлому будущему, то он готов выполнять их приказы. Цель оправдывает средства. Майн Кампф говорит: «Для нас существует только одна доктрина – народ и отечество». И Ягер всецело полагается на этот постулат. Если их идеология настаивает на том, что определенные народы подлежат истреблению, он не может перечить. Ягер слышит: «Это же даже не люди в полном смысле слова». У Клауса есть сомнения на этот счёт. Но Ягер служит своей стране. Ягер выполняет приказы. В 41 году его направляют в Россию. Вокруг только и слышно: «Это будет легкая победа». Но правда в том, что восточный фронт – настоящая мясорубка. Ягера отправляют в Россию. Он выполняет приказ. А там дым снова наполняет легкие. Они продвигаются к Москве, оставляя за спиной пепелище, жгут деревни и людей, разбивают русские отряды. Нелепая игра в солдатики. Они уже почти у ворот столицы. Майн Кампф говорит: «Для трусливых народов нет места на земле». Но русские не трусливы. Ягер убеждается в этом под Москвой, в деревне Нифёдовка, когда один-единственный танк громит его дивизию. Когда эти самоубийцы-Иваны, сидя в своей консервной банке, обреченные на смерть и без шанса на отступление, бьются так, будто в этом самом сражении решается исход всей Мировой войны. Когда бой подходит к концу, у Клауса правая половина лица словно охвачена пламенем. Он не хочет даже знать, что там. В холодных лучах зимнего солнца он видит выбравшегося из разбитого танка русского с глазами голубыми-голубыми и лицом слишком мальчишеским для сажи, грязи и спекшейся крови. Талантливый, совершенно отчаянный командир. Сукин сын, уничтоживший его отряд. Ягер достаёт пистолет. Это война, здесь нет места жалости к врагу. Но от чего-то стрелять в голову кажется совершенным кощунством. Не после такого сражения. Ягер целит в ногу. Русский стоит прямо, глядит на него в исступлении. Его дыхание – полупрозрачный пар в морозном воздухе. К такому холоду невозможно привыкнуть. Ягер спускает курок. После этого – беспамятство, госпиталь, возвращение в Германию, доклады-отчеты, снова фронт, повышения по службе. Ягер вспоминает русского каждый день, глядя в зеркало: шрамы, как глубокие следы когтей, тянутся через всю правую часть лица штандартенфюрера. Клаус безотчетно вспоминает офицера каждый раз, когда смотрит на безоблачное небо цвета его глаз. Он не находит в этом ничего неправильного. Его зациклило на давнем поражении, на этом просчете его как руководителя. Нет ничего вопиющего в том, чтобы теперь желать усовершенствовать немецкие танковые войска, не дать им совершить те же ошибки. Воспоминания о молодом солдате – приложение, неотъемлемая ассоциация. Они ничего не значат. Ягер думает о незакрытом гештальте, когда выступает с предложением прибегнуть к нестандартным методам тренировки немецких танкистов. Ягер думает о служении Родине, когда получает добро «сверху» и отправляется выполнять возложенные на него обязательства. Он начинает искать. Начинает рыть архивы, пытаясь хоть бы по крупицам собрать танковый экипаж для одной-единственной демонстрации, пытаясь выловить хоть кого-нибудь достойного. Концлагерь к его услугам, всю информацию о военнопленных предоставляют по малейшему требованию. Командиров, мол, нет, но вы поищите, вдруг найдутся. Сердце Ягера пропускает удар, когда он видит среди множества пожелтевших фотографий-личных дел до боли знакомое лицо. Он бы не спутал его ни с кем. Штандартенфюрер объясняет этот пьянящий восторг радостью от удачи, от этого потрясающего стечения обстоятельств, которое позволит воплотить его идею даже лучше, чем он мог рассчитывать. Он смотрит на фотографию, и дыхание перехватывает. Ягер слушает характеристики. Всё именно то, чего он мог бы ожидать от этого человека: семь попыток побега, отказ выдать свои имя и звание даже под пытками, полное игнорирование приказов вышестоящих лиц. Это так на него похоже. Ягер осознает, что сентиментальности и возвращению к личным счётам здесь места нет, что это недопустимо. Что нужно сохранять холодный рассудок. Но, входя в камеру, он чувствует, как тело прошибает всплеск адреналина. – Guten Tag, Soldat. Девчонка-переводчица передаёт его слова. Состояние русского можно оценить как ужасающее. У него, кажется, кровью покрыт каждый миллиметр тела. Он выглядит изломанным, выглядит так, будто даже дыхание причиняет ему нестерпимую боль. Он выглядит как человек, которого пытали в концлагерях последние три года. Ягера как будто охватывает сожаление, что он не нашёл его раньше. Что, конечно, та ещё смешная нелепость. – Хорошо выглядишь. И даже в таком состоянии умудряется паясничать. Ягер не может сдержать улыбку. Русский упоминает свой первый экипаж. Говорит о нем так, будто собственными руками каждого из сослуживцев убил, будто их гибель – только его вина. Это так не похоже на рефлексию прожжённого военного и так честно, что Ягер только и может в ответ выдать очевидную правду: – Sie kämpften ehrenhaft.             – Вы сражались достойно. Русский «непригоден к использованию» и «подлежит ликвидации». Ягер делает своё предложение со скидкой на это, с изначальной ставкой на то, что для него это – последний шанс на выживание. Майн Кампф говорит: «В последнем счёте всегда побеждает только инстинкт самосохранения. Под давлением этого инстинкта вся так называемая человечность, являющаяся только выражением чего-то среднего между глупостью, трусостью и самомнением, тает как снег на весеннем солнце». Если русский не примет эти условия, его расстреляют на месте, без промедления. Ягер проговаривает: – Ich erwarte eine Antwort.             – Я жду ответа. Танкист выдыхает, хриплым шепотом произносит что-то на своём, и Клаусу не нужен перевод. Ему все ясно. Ягер практически восхищён такой бессмысленной отвагой. Смерть лучше служения врагу, в этом штандартенфюрер с ним согласен. Он перезаряжает пистолет. Ягер поднимает оружие с полной готовностью выстрелить, и опускает его, когда русский, надсажая связки, злобно выплевывает слова согласия. Он много раз стрелял в людей. Безоружных, умолявших о пощаде, глядевших ему прямо в глаза с неверием, что их история подошла к концу. Что это всё. Прижавшись к стене, на полу сдавленно рыдает Анна, и Ягеру, вопреки всему когда-то пережитому и увиденному, становится почти совестно за такой грязный шантаж. Бестолковое сострадание, кажется, заразительно. У русского в глазах – гнев вперемешку с отвращением. Гордец пуще многих немецких офицеров. Ценит свои принципы достаточно высоко, чтобы быть готовым отдать за них жизнь, но не ставит их приоритетом, не жертвует ради них другими. Русский смотрит на него с пронизывающей злобой, и Ягер в который раз отдаёт ему должное: поступок чертовски благородный. Бесславное, мелкое геройство, которое, выходит, так много говорит об этом человеке. Ягер мотает на ус: суровость сменяется мягкосердечием, стоит лишь поставить под угрозу кого-нибудь из «своих». Это можно будет использовать. Это то, что невольно вызывает ещё большее уважение. Ягер приближается к русскому, и рука от чего-то тянется к его лицу. Хочется прикоснуться, почувствовать тёплую кожу под пальцами. У него на щеке – грязь вперемешку с кровью. Ягер не брезгует. – Name und Titel. Он проговаривает это тихо, на выдохе, и сам с удивлением слышит в своём голосе нотки непозволительной нежности. Нелепое наваждение. – Младший лейтенант Ивушкин. Это то, что не удавалось вытянуть из русского последние три года, но Клаус не может думать о том, как это послужит делу. В голову лезут только мысли о благозвучной, такой по-русски мягкой фамилии. Ладонь безотчетно ложится лейтенанту на макушку, легко проходит по голове, поглаживая. Это недопустимо. Ягер выходит из камеры, не понимая, какого черта только что с ним произошло. Какого черта с ним происходит. На следующий день младший лейтенант Ивушкин выбирает себе команду и получает доступ к танку. Просит разрешения достойно похоронить погибший в нем экипаж. Ягер осознаёт, что это бесполезная трата времени и что возня с вражескими трупами – последнее, что должно его волновать. Отказать, отправить тела в чертов крематорий – самое разумное решение. Но Клаус отвечает: «Не возражаю». Он смотрит на Ивушкина, и губы трогает едва заметная улыбка. Комендант лагеря этим же вечером за бокалом коньяка говорит Ягеру: «И не противно тебе с такой мразью возиться? Это же существа пятого сорта. Таких только на ремни да на мыло можно пускать». Ягер старается не подавать виду, но его передёргивает. Ивушкин – безрассудство и отвага, внутренняя сила и какая-то совершенно непостижимая дикость. Даром, что русский. Он боец. Ивушкин заслуживает уважения. Возможно, заслуживает даже пережить войну, вернуться в свою варварскую Россию. А смерти – не заслуживает. Не заслуживает быть ликвидированным или сгореть в танке. Ивушкин не должен быть пушечным мясом, расходным материалом и всем тем, за что принято считать узников концлагерей. И Клаус проклинает себя за эти мысли. Проклинает себя за какое-то странное, почти детское желание постоянно разглядывать лейтенанта, слушать его голос. Майн Кампф говорит: «На государстве лежит прямой долг систематически и планомерно выискивать во всей массе народа наиболее способных и одаренных людей и ставить этих людей на пользу обществу». Это Ягер и делает, разве нет? Все это, в конечном счёте, делается для будущего Германии. Никто не подойдёт для роли командира так, как Ивушкин. И этим значимость русского для штандартенфюрера должна ограничиться. Он вызывает Ивушкина к себе. Нужно установить боевые задачи. Обозначить, как будут двигаться танки. Чистая стратегия, формальности. Клаус рад его видеть. Скрывать это не получается, да и, в общем, не от кого. Русская переводчица не придаст значения. – Ivushkin... Nichts, wenn ich Sie so nennen?             – Это нормально, что я буду так тебя называть? – Меня зовут Николай. – Wir sind also Namensvettern.             – Так мы тёзки. Слово за слово, инструкции розданы, карта закрыта в нижнем ящике письменного стола. Клаус смотрит на Николая, задаёт вопрос о том дне в 41. Ответ выдаёт поразительное раздолбайство молодого командира. – Und wenn ich Sie bemerkt?             – А если бы я тебя заметил? – Но не заметил ведь, – Ивушкин усмехается задорно. Так, будто ситуация его веселит. Анна бросает испуганный взгляд на Николая, словно боясь переводить его слова. Но на сказанное Ягер лишь глухо смеётся. Он позволит Ивушкину эту дерзость. Эту и бесконечное количество других. Пока Клаус так на него смотрит, у лейтенанта карт-бланш на произвол. Николай красивый. В тот вечер эта мысль впервые приходит Клаусу на ум. И она пугает его до исступления. Потому что подобное в принципе не должно занимать офицера СС. Только не этот человек. Ягер не имеет права на такие суждения. Николай красивый. Эта такая неоспоримая истина, что даже к самовнушению на этот раз прибегнуть не выходит. От Ивушкина исходит необъяснимый магнетизм, он захватывает всё внимание Клауса, поглощает его собой. К нему тянет прикоснуться. Майн Кампф говорит: «Грехи против крови и расы – самые страшные грехи на этом свете». Ягер знает, что совершает преступление против своего народа, когда так заглядывается на русского. Это всё грязно, недопустимо, отвратительно. Русские – не люди. Это вредители, проказа, чума. И Ягер болен, не иначе. В здравом уме он бы такого не испытывал. Ягеру в пору лечиться, потому что ему бы заниматься планами, отчётами, разработкой стратегии, а на уме лишь Николай. Он, и всё он. Первый порыв – уничтожить то, что делает тебя слабее. Стереть Ивушкина в порошок, чтобы с хрустом его костей прекратились и эти метания, чтобы услышать один болезненный стон и больше никогда о нём не думать. Но это все лишь гнев да страх перед самим собой. Ягер легко подавляет их. Ивушкин нужен ему живым, у него есть определенная задача, и он её выполнит. Так или иначе. Скоро – демонстрация, учения немецких танкистов. Осталось только дождаться, а там, может быть, и биться над проблемой больше не придётся. Может быть, всё решится само. Ягер представляет себе подобный расклад, и, внезапно, мысль о потухших насыщенно-голубых глазах отзывается острой болью где-то в груди. Смерть Николая решит нависшую проблему. Его смерть разобьет Ягеру сердце. А что, если Ивушкин выживет? Что, если останется здесь, тренировать немецких солдат? Майн Кампф говорит: «‘Германизировать’ вообще можно только землю, а не людей». И Клаус не может не признать, что это, черт возьми, дохлый номер. Ивушкин вывернется, что-нибудь придумает, в конце концов, вздернется на простыне на одном из лагерных деревьев, но не станет на постоянной основе служить врагу. И от осознания этого Ягер как будто проникается к нему ещё большим уважением. Всё это: куча вопросов, смятение, давящее и необоснованное чувство беспокойства – накатывают с небывалой силой в день перед учением. К вечеру, когда становится совсем невыносимо, он посылает за Ивушкиным. И это даже не прихоть – необходимость. Необходимость увидеть его. Может быть, для Николая это последняя ночь. Может быть, скоро все кончится. Он заходит в кабинет вместе с Анной, смотрит из-под сдвинутых бровей, кивком приветствует Ягера. Клаус первым делом обращается к девушке. – Твоя помощь сегодня не потребуется. Она кажется ошарашенной, но за дверь вылетает пулей. Ивушкин провожает её полным удивления взглядом, выглядит озадаченным, но не напряженным. В кабинет он проходит даже без приглашения. Не садится, останавливается посреди комнаты истуканом, и всё глазами сверлит Ягера. Шаг навстречу, ещё один, другой. Клаус взгляд не отводит от Ивушкина ни на секунду. Яростно пытается запомнить каждую черту этого лица, в памяти сохранить так, чтобы никогда не забылось. Ягер бы выдал какую-нибудь дежурную фразу, подходящую к ситуации. «Вы хорошо поработали». «Завтра важный день». Но это совершенно бесполезно и понято всё равно не будет. К черту. Клаус медленно оглядывает Ивушкина, заходит ему за спину. В гробовой тишине кабинета тяжелые шаги звучат раскатами грома. На нем – ужасная лагерная форма, неизменно ассоциирующаяся со смертью. Страшной, неизбежной. Скорой. Ягер протягивает руку к Николаю и невесомо подушечками пальцев притрагивается к его шее чуть выше 33 позвонка. Ивушкин от неожиданности подергивает плечами, выдыхает шумно и резко. Но не оборачивается, не двигается, ничего не говорит. Это всё – неправильно. Это ублюдство чистой воды. Так нельзя. Он завершает пройденный круг, встаёт снова напротив Николая, заглядывает ему в лицо, пытаясь прочитать там отвращение, но встречает только растерянное, почти умиляющее непонимание. Русские – даже не люди... в полном смысле этого слова. Ивушкин не отшатывается, даже когда пальцы штандартенфюрера касаются его лица, мягко обрисовывая линию скул. Даже когда Клаус ещё на полшага сокращает расстояние между ними. Русские свиньи. Широкая ладонь тыльной стороной легко оглаживает немного колючую от щетины щеку, тяжестью ложится на худое плечо. Клаус стоит достаточно близко, чтобы услышать, как у Николая сбивается дыхание. Русские – гадюки, грызуны, вши. Рука соскальзывает с плеча, пальцы пробегают по острым, скрытым под мешковатой лагерной формой рёбрам. Но разве это – крысиное лицо? Разве эти глаза... как у крысы? У Николая красивые глаза. Светлые-светлые, но не холодные, как у самого Ягера, а лучисто-голубые. Как утреннее июньское небо. Как самые ранние незабудки. У Ивушкина ясный взгляд, которым он сейчас так беззастенчиво буравит Клауса. Без страха, ненависти или омерзения, с едва заметным, практически смешливым прищуром. И всё не двигается, словно застывший, парализованный. Красивый. Нет уж, нет-нет. Отпрянуть назад. Сделать над собой усилие. Рука поднимается, чтобы ударить, чтобы в кровь рассечь русскому лицо, стереть с него дерзкую ухмылку. Рука поднимается, чтобы одним хлестким ударом сбить лейтенанта с ног, чтобы все точки окончательно расставить над i и всю эту дурь пресечь. Хватит с него. Ивушкин глядит снизу вверх, насмешливо и самоуверенно, вздергивает бровь в немом вопросе: «Ты это серьезно? Ну давай, я жду». «Чего же ты медлишь?» И Клаус вдруг понимает, что не может. Больше нет. Вместо этого – мягкое прикосновение к шее Николая. Большой палец очерчивает линию подбородка, легко, без нажима. Причинить вред этому человеку – немыслимо, неправильно. И вот это уже – нельзя. Никогда больше. Клаус признает это. Сдаётся. Капитулирует. Он – предатель и преступник. Пусть так. Но Николай Ивушкин, этот от и до русский офицер, – самое необъяснимо-прекрасное, что когда-либо случалось с Ягером. И теперь уже плевать. На всё плевать. Между ними – пара десятков сантиметров, самое непреодолимо-огромное расстояние для Клауса. Хочется всего и сразу. Хочется Ивушкина вжать в себя, испачкать следами от пальцев и поцелуев, навсегда себе присвоить и забыться. Но так нельзя. Бестолковое благородство, кажется, заразительно. Кончики пальцев невесомо цепляют подбородок Николая. Не тянут вверх, не направляют – лишь придерживают. Клаус склоняется достаточно близко, чтобы на лице ощутить легкий жар от его дыхания. Глаза в глаза. И замереть. Ягер не подаётся вперёд. Ивушкин не двигается. И это, несмотря на все внутренние перипетии, тот самый момент, когда Клаус готов к любому развитию событий. Он готов разочарованно отступить назад, убрать руки, чтобы никогда больше не прикоснуться, разорвать зрительный контакт навсегда. Если Ивушкин этого захочет. Николай – человек с долгом на первом месте и честью на втором. И для него это – такой же выбор. Клауса изнутри разрывает, по телу идёт дрожь от нетерпения. Но ему нужно решение. Ивушкин смотрит сквозь него. В глазах – свидетельство внутренней борьбы. Колеблется. «Я жду ответа». Ивушкин целует резко. Рывком притягивает к себе, хватаясь за воротник форменного кителя, сокращает последние сантиметры между ними, врезаясь в его губы. Поцелуй Николая – глубокий и грубый, с привкусом боли от укуса на нижней губе. Николай целует голодно, почти агрессивно, а сам все жмётся к нему, руки перемещает с воротника на шею Клауса, треплет волосы на затылке. У Ивушкина тёплые, мозолистые пальцы, а сам он – болезненно худой, почти хрупкий. Клаус проводит ладонью по спине, прощупывает выступающие позвонки, обвивает руками, прижимая к себе. Хочется Ивушкина сжать в объятиях до болезненного оха, до треска костей, лишь бы ближе, теснее. Хочется выпить его до дна, впитать в себя, лишь бы навсегда с ним, навсегда рядом. Клаус поцелуй разрывает, только когда легкие начинают гореть от нехватки кислорода, напоследок невесомо касается губами впалой щеки. Ивушкин – закрытые глаза, дрожащие ресницы, блаженная полуулыбка на тонких губах. Ивушкин в его объятиях. Тёплый, со вздымающейся от глубокого дыхания грудью, живой. Любимый. «Остановись, мгновение, ты прекрасно». Гёте, серьёзно? Ягер даже усмехается от такой неуместной высокопарности. – Мне пора идти, – вполголоса проговаривает Ивушкин по-русски. Клаус, кажется, понимает смысл этих слов. Отстраняться – почти больно. Будто они за это короткое время успели срастись, стать частями одного целого. Отстраняться – невыносимо, страшно, особенно когда Ягер вспоминает, что ждёт их завтра. Николай пересекает кабинет по направлению к выходу. Замирает перед дверью. Ягер хочет верить, что ему не кажется. Что он действительно замечает в теле Ивушкина дрожь. Слова – бессмысленные, немецкие, непонятные. Но Клаус не может этого не сказать. – Vergib mir, denn alles, was ich mit Ihnen habe.             – Прости меня за всё, что я с тобой сделал. Николай улыбается, и Ягер впервые видит в дерзких голубых глазах боль. Впервые видит горькое сожаление. – Прости меня за то, что будет завтра, – говорит Ивушкин и выходит за дверь. Говорит и идёт готовиться к побегу.