Так ломают волю

Военнопленных привезли эшелоном в Тюрингию, в концентрационный лагерь SIII поздно ночью. Злобные овчарки рвались с поводов, заливались лаем, а немецкие солдаты, не дожидаясь пока узники вылезут сами, пинками и криками выгоняли их из вагонов наружу. Дождь лил не переставая, стучал холодными каплями по спинами худых и измученных заключённых. Их выстроили очень ровно, почти идеально. Изможденные люди с серыми и потухшими лицами, опустив головы, равнодушно смотрели перед собой. А лощеные эсесовцы, медленно прохаживаясь возле рядов, одобрительно кивали. Тошно. Как же тошно было Коле Ивушкину. Тягучие, словно смола, мысли развеивались, не успевая до конца сформироваться, таяли туманом, смывались дождём. Его едва заметно трясло, почти шатало, но он заставлял себя стоять ровно. Коля слышал, как один из немецких офицеров, распаляясь, говорил о превосходстве немецкой расы, о величии и о многом том, что парня давно уже не задевало. Когда прозвучал звонкий от голоса переводчицы приказ лечь на землю, Коля не лег. Стоял. Смотрел, как заполняются дождевой водой вытоптанные ямы в земле, как пенится грязными пузырями вода, и видел, как в эти ямы покорно ложатся военнопленные. Коля скорее почувствовал, чем увидел, что среди рядов он остался стоять один. Как одинокий оловянный солдатик, как примятый колос в поле. Один. Сейчас либо убьют, либо будут бить. Но снова ложиться, безропотно, как собака, Ивушкин не будет. Он ощущал направленные на него недоуменные и злые взгляды офицеров. Когда спросили имя и звание Коля молчал, молчал и тогда, когда испуганная переводчица тихо умоляла его заговорить. Ему было все равно. Он смотрел на лежавших в лужах людей, на размытые блики на сапогах эсэсовцев и молчал. Ивушкин слышал, как один из немецких офицеров, идя сквозь ряды к нему, достаёт пистолет и направляет прямо Коле в лицо. В душе у парня тогда будто все замерло и стало тихо-тихо, как обычно это бывает перед рассветом. Может быть, сейчас?.. Коля ждал этого, ждал смерти как освобождения. Жизнь в плену была невыносима, но он все жил. Изо дня в день, которые превратились в три долгих года. И вот этому должен был настать конец. Подняв медленно взгляд на лицо эсесовца, Коля видел, как тот нажимает на курок, но выстрела не случилось. Порох промок. И от этой мысли Коле почему-то захотелось лениво усмехнуться и тряхнуть головой. Что же… Значит, поживем ещё?

***

В своих попытках выяснить его имя и звание эсэсовцы на методы не скупились. За три года его словно бы по нарастающей, когда даже не знаешь, что хуже, — уговаривали, угрожали, били, топили, выбивали зубы и прижигали кожу, ломали руки и вырывали ногти. После таких «разговоров» Коля иногда очень жалел, что не умер. Он не знал, что заставляло его бороться дальше, не ломаться. Может быть, мятежная русская душа, а может — твердость советского человека, офицера-танкиста РККА. На закате 1943 года Коля ещё не ясно, словно бы сквозь толщу воды, почувствовал какие-то изменения в окружающей его и других военнопленных гнетущей атмосфере концлагерей. Что-то странное творилось в самом воздухе, в природе. Нет, на общелагерной жизни это никак не отразилось все так же было тяжело, тысячами болели и умирали люди, а немцы, казалось, зверели еще больше. Но словно стало легче дышать, и неуверенные, совсем тихие шепотки из барака в барак, точно сквозняки, шептали, что наши, наши гонят немцев с русской земли, что не был взят Сталинград и победой окончилась Курская битва, а оттого еще злее становились лагерные немцы. А Ивушкину так хотелось на родину, к товарищам, чтобы помогать бить фрицев, освобождать родную землю, и тогда Коля решился сбежать в седьмой раз. Но его нашли и вернули обратно. Не убили, но издевались страшно. И сейчас, после нескольких дней очередных пыток эсэсовцев, лежа на холодной лавке специального блока N, Коля будто плыл в туманном, вязком бреду. Сквозь вонючую, рваную тряпку, что кинули ему немцы, чтобы он укрылся и, как сказал один из офицеров, «не сдох», парень ощущал, как холод тёмного сырого блока пробирает до костей. Где-то в углу с крыши равномерно, как метроном, капала вода, не давая Ивушкину задремать, словно удерживая на той зыбкой границе между сном и явью. Коле чудилась родная деревня вся в зеленых лугах и стройных белых березах, широкие чистые улицы, крепкие срубы домов. Словно наяву слышал он звон колокольчика на шее соседской коровы Зорьки. Видел Коля и самого себя, будто бы со стороны. Как бежит он со всех ног в больших не по размеру сапогах домой, на голове у него отцовская будёновка, а в руке прутик: верный товарищ — конь. А за спиной, низко нависнув над лесом, громыхая, заходят огромные чернильно-синие тучи. Он боится грозы. Коля забегает домой с первыми каплями дождя и сразу кидается к матери, что развешивает в сенях белье. Мальчик хватает её за юбку и прячется за ней, указывая на приближающуюся грозу. Мама лишь тихо улыбается, нежно гладит его по голове. Потом она берет его за руку и подводит к окну, где далеко-далеко на самой кромке леса, среди дождя и мрака свинцовых туч, видны совсем робкие, но чистые и яркие лучи солнца. А в небе неожиданно оглушительно гремит гром. Коля вздрагивает и резко распахивает глаза, понимая, что это никакой не гром, а резко распахнутая дверь ударилась о стену. В блок кто-то вошёл. Ивушкин медленно, словно глубокий старик, вздыхает, чувствуя, как выворачивает и ломит тело, а в глазах от боли расплываются черные круги. Приподняв голову и слепо щуря глаза в попытке сфокусировать расплывающееся зрение, парень пытался разглядеть остановившийся недалеко от его лавки высокий человеческий силуэт. Но когда незнакомец шагнул ближе, прямо под тусклый свет кем-то предусмотрительно включенной лампочки, Коля не поверил своим глазам. Он узнал его. Тогда, в подмосковной Нефёдовке, именно этот немец обрек его на жизнь в плену, не убил, ранил из пистолета в ногу. Коля не помнил его лица, но помнил эти глаза: какой-то дикой, яркой синевы, что даже тогда, в 41 после тяжёлого боя с ротой немецких танков, оглушенный и раненый под дулом пистолета такого же раненого врага, Ивушкин уплывающим сознанием почему-то видел перед собой только эти чертовы глаза, что ярким пятном горели на бледной, залитой кровью, коже немецкого офицера. Как оказалось, фриц тоже его помнил. Смотрел внимательно, не отводя взгляда, рассматривал словно букашку на руке, когда решаешь, сжать ладонь в кулак или нет. Близко не подходил, но, когда Коля попытался тяжело присесть на лавке, кинул острый взгляд куда-то в угол и повелительно мотнул головой, откуда тут же подскочила, не сразу замеченная Ивушкиным переводчица Аня. Когда она осторожно прислонила Колю к холодной стене, парень на секунду зажмурился и рвано выдохнул, стараясь не застонать от боли, били его не жалея. А немец вдруг ядовито усмехнулся и, чуть склонив голову, осмотрел Ивушкина с ног до головы. В глазах его светилось странное довольство, будто он нашел то, что давно искал, какую-то грань совершенства. Своего лучшего врага. И просто так позволить русскому танкисту умереть он не собирался. Коля поднял глаза, скользнул взглядом по чистой, хорошо сидящей на немце форме, по петлицам штандартенфюрера СС, и наконец остановился на лице, вся правая часть которого была испещрена уродливыми шрамами. Здорово все-таки он тогда потрепал его, и от этой мысли Коля вдруг почувствовал слабое удовлетворение. А меж тем их взгляды скрестились. Колин больной серый, словно заплаканный, и немца бешеный синий, сияющий торжеством. Снова будто запахло гарью и кровью, талым снегом и той особой, что бывает только на войне, острой горечью поражения, от которой сводит скулы и на секунду сердце ухает куда-то вниз, когда понимаешь, что это конец. Что ты хочешь от меня, чертов фриц? Коле сложно было держать голову ровно, не хватало сил, и он постоянно норовил опустить ее вниз, как делают это усталые, загнанные лошади, словно признавая своё поражение. Но он упрямо вскидывал её вновь, чем вызывал снисходительную усмешку на лице немца, что испытывал какое-то противоестественное удовольствие, глядя как его поверженный враг, избитый и измученный, худой как щепка, пытался бороться. Когда немецкий офицер заговорил, вкрадчиво и тихо, Ивушкин почему-то подумал о змее перед броском, что, сворачивая и разворачивая свои смертоносные кольца, глядит прямо в душу голодным хищным взглядом, готовая к атаке. Закончив свой монолог, эсесовец коротко кивнул переводчице, и, не сводя глаз с парня, жадно следил за его реакцией. Многого хотел фриц от Коли. Многого. Такого, за что на родине могут без суда и следствия… И будут правы. Потому что помогать обучать немецких танкистов, позволять им увидеть все особенности советских танков Ивушкин расценивал как предательство. И соглашаться он был не намерен. Внимательно вслушиваясь в глухой, но неожиданно твердый голос советского танкиста, немец не заметил, как сильно смял рукой край его личного дела. Вся его напряженная, чуть подавшаяся вперед поза будто говорила, как важно немцу было знать, какое решение примет русский. Впрочем, вероятно успев неплохо понять, что за своенравная птица попала ему в руки, немецкий офицер рассчитывал только на одно решение и оказался прав. Тогда он невозмутимо достал пистолет и, коротко взглянув на переводчицу, которая тут же судорожно всхлипнула и, закрывшись руками, сжалась у стены, направил на неё оружие и дал счёт. Пять секунд — это почти как перезарядка между танковыми выстрелами. Пять секунд на то единственное решение, когда можно избежать попадания, а когда ошибиться и погибнуть. Проиграть. Вся поза немца, будто монолит, пронзается несокрушимой уверенностью, а в глазах горит бездна. — Один. Ты позволишь ей умереть? Советский человек, идеологически правильный, тот, который всегда приходит на помощь, — в переводе до смерти напуганной девушки Коля слышит только цифры и поэтому не перестаёт напряженно вслушиваться в остальные равнодушные слова немца. — Два. Ты же один такой из всей вашей орды. Первый среди многих, кого я признаю достойным соперником. Достойным для меня. Разве ты не должен за эту избранность подчиниться мне? — голос у фрица такой же ровный и холодный, но на последних словах вдруг подламывается, скатываясь почти в шепот. Ивушкин не понимает о чем речь, но весь будто вскидывается, неосознанно отмечая эту перемену. — Три. Я никогда никому не давал шансов. Только одно исключение, — напор в голосе немца крепнет, и злость льдистыми язычками зажигается в его глазах. Коля чуть сутулится и кидает судорожный взгляд на рыдающую в углу Аню. — Четыре. Ты же знаешь, что выстрелю. И тогда ты точно сломаешься, безымянный советский танкист. И все равно будешь служить мне, — цедит немецкий офицер, сжав губы в тонкую полоску, его рука в перчатке напрягается, и палец начинает давить на курок. «Чёртов ты ж гад», — с отчаяньем думает Ивушкин, стискивая зубы и зло выдыхая. Они яростно сцепляются взглядами. Снова ведут бой. — Пять… Внутри у Коли что-то забилось и умерло. Его честь? Достоинство советского человека? Ивушкин потупился и опустил глаза. Так ломают волю. Он понимает, что проиграл. Но здесь, в этом и во многих других концлагерях каждый день парень видел так много смертей: умирали чьи-то мужья, сыновья и отцы, — и их некому было спасти. Однако сейчас, когда от решения Ивушкина зависела чья-то жизнь, выбирать он не мог. Немец это знает и поэтому вновь позволяет торжествующей усмешке скользнуть по лицу. Опустив пистолет, он будто прекращает сжимать железными когтями Колино горло, и парню становится легче дышать. Эсэсовцу не нужен перевод, чтобы знать, какое решение принял русский. Он и так это видел: в понуро опущенной голове, в сжатых губах, в перемешавшихся в глазах злобе и ненависти. Настолько яростных, разрушительных эмоций в Коле ещё никто никогда не вызывал. «Сам погибай, а товарища выручай», — с горечью думает Ивушкин и слышит, как стихают рыдания девушки. Глядя на натекшую недалеко от лавки лужу, Коля ждёт, когда эсэсовец и переводчица уйдут, но внезапно улавливает краем глаза какое-то смазанное движение. В правое колено вдруг утыкается чужое, серое и чистое, сияющее начищенным голенищем сапога. Парень вздрагивает и чувствует, как начинает будто гореть и плавиться в месте их соприкосновения кожа, словно ожог, словно метка, и ему нестерпимо хочется отодвинуться, но некуда. Какая-то предательская слабость не дает Ивушкину поднять взгляд на немца, но он видит, как медленно тот стягивает с руки свою тонкую кожаную перчатку и, легко коснувшись голыми пальцами Колиного плеча, вдруг обхватывает его подбородок, вынуждая запрокинуть голову вверх. Немецкого офицера, казалось, совсем не смущал внешний вид избитого военнопленного. Чувствуя неожиданно горячие руки на своём лице, Коля судорожно сглатывает и вновь встречается с потемневшими глазами немца. У того странное выражение лица, однако оно исчезает так быстро, что Ивушкин не успевает уловить его значение. Но парень вдруг с неожиданной ясностью понимает, что фриц все-таки достал его, загнал в любовно приготовленную ловушку, и теперь шаг за шагом Коля будет вязнуть в этом болоте. — Правильное решение, солдат, — слегка наклонившись к лицу парня, вкрадчиво говорит немец, скользнув взглядом по носу, по покрытым в углах кровавой коркой губам и вновь вернувшись к глазам. Он еще несколько мгновений вглядывается в Колино лицо, а затем отпускает его подбородок и, отойдя на несколько шагов, резко разворачивается и выходит из блока. За ним послушно семенит бледная Аня. Снаружи, лязгая засовом, закрывается дверь. А Коля, позволяя себе обессиленно привалиться к холодной стене, закрывает глаза.