Homeland

Устало прищуренные голубые глаза пристально следят за тем, как густой серый туман поглощает громадное торговое судно, удаляющееся от пристани. Над головой докучно кричат облезлые и голодные чайки, а вокруг слышится нескончаемый шум набегающих на каменистый берег волн. До́ски пирса под ногами противно и настораживающе поскрипывают, словно вот-вот затрещат в предсмертной агонии и сломаются к чёртовой матери. Сама пристань, такое чувство, оборудована от слов «и так сойдёт», потому что недоверчивый взгляд то и дело цепляется за плохо затянутые верёвки, треснутые брёвна или за огромные пробелы меж лежащими над водой досками. Пристань Сичайлд какое-то гиблое место, не учитывая, конечно, то, что она почти ежемесячно подвергается атакам легиона Кровавой армии. Земли здесь мёртвые и сухие. Не видно голубого и чистого неба, с него струится чёрный пепел, и порой не понять: день сейчас или ночь. Если устремляться вглубь полуострова, то можно найти огромные потухшие кратеры и одни обугленные многочисленными сражениями поля. И все места здесь действительно мёртвые. Даже воды, омывающие эти берега, мутные и тусклые, словно застывшие. Накахара не представляет, как люди живут в этой потерянной деревушке. Тут будто взаправду время застыло. Если пооглядываться, даже привычных горожан толком не видно — одни старые и грязные рыбаки, от которых за версту несёт протухшей рыбой, да «храбрые» стражники, ходят-патрулируют, изредка с тобой здороваясь, вот и всё население. Первый и последний раз Чуя был здесь три года назад, когда отчаливал на торговой шхуне на другой, Восточный, материк. Он тогда нисколько не жалел, что покидает родные края. В голубых глазах столбом горел азарт, а внутри всё бурлило от неизвестности — что же будет дальше? Поначалу, разумеется, было трудно: не многие харнийцы¹ и ферре¹ соглашались пускать странствующего нуианского¹ мальчика в свои трактиры или дома, даже просто переночевать, даже за горсть золотых. В огромных городах, по типу Аль-Харбы или Ост-Терры, стражники вообще ловили его за шкирку, выкидывали за стены да посылали куда подальше. Приходилось скитаться по малонаселённым деревням и селениям, воровать овощи с грядки или что повкуснее с прилавков, пока зевающие продавцы не видели. Но всё кардинально изменилось в тот момент, когда он нашёл логово Сехекмет в горах Хазиры. Тогда об этой легендарной бронированной химере юноша слышал только со слов стариков, и то те рассказывали о ней как о какой-то небылице. Поэтому увидеть этого зверя воочию для Накахары стало чем-то неописуемым. Он с невысокой горы, с замирающим сердцем, пристально наблюдал, как гильдия ферре пытается одолеть огромную рычащую химеру и, может быть, получить с неё ценные трофеи — её рога, возможно, броню, а если повезёт, вытащить её стальное сердце. У сражающихся, конечно же, ничего не вышло, но кое-что незначительное получилось у Накахары. Рыжеволосый нуианин¹, в надежде увидеть больше, стал в нетерпении взбираться выше по валунам и — ой! — кубарем полетел вниз, прямо в само логово Сехекмет. Благо успел поставить на себя энергетический щит, а то бы потом конечности свои по полу собирал. Поэтому, потирая только ушибленный затылок, Накахара торопливо оглядывался, пытаясь найти хоть какой-нибудь иной выход, нежели тот, где сейчас происходило сражение. Вдалеке зиял выход из пещеры, и была видна отбивающаяся от гильдийцев химера, а стоило ему повернуть голову назад, как он мгновенно вскочил на ноги и прикрыл рот рукой. В огромном сооружённом из грязи и веток гнезде сидело двое детёнышей, видимо, принадлежащих легендарной твари. И когда один из них, с трудом передвигая лапами, — так он был ещё слаб, направился к напуганному юноше и начал тереться о его ноги, словно домашняя кошка, тогда Чуя понял однажды брошенную его матерью фразу: «Не ты выбираешь своего питомца, питомец выбирает тебя». Именно поэтому в юношестве, когда его сверстники хвастались подаренными им жеребятами или оленятами, Чуя сидел в сторонке и разглядывал свои руки. Ни лошади, ни олени ему не нравились. Не то, что бы он был любителем экзотики, он просто не считал этих животных верными спутниками. Возможно, он просто искал что-то необычное. И вот — это «необычное» само пошло ему навстречу. Пришлось оторвать кусок штанины, чтобы в неё осторожно завернуть детёныша и не спеша попытаться выйти. Когда Сехекмет с громогласным рёвом ускакала в горы Тэми, а побеждённая гильдия убежала в близрасположенные леса, тогда Накахара и выбрался наружу. После этого в деревнях его принимали с почестями и угощали самыми разнообразными деликатесами, которые только могли предложить; многие даже помогали с кормлением Азурио́на — так назвал его юноша. Со временем, когда жить на Востоке стало чуточку проще, а горожане стали относиться к чужестранцу добрее, кузнецы из Аль-Харбы сумели смастерить специальную сбрую для молодого химериона. Чуя в тот год работал на одного чернокнижника из Инистры, собирал разные сведения о древних существах Востока и отчитывался перед этим странным мужчиной-харнийцем. Рыжий несколько месяцев выслеживал тех тварей и, кого получалось, тех ловил и приносил в дом к хозяину. А когда понял, что тот убивал их посредством гипноза и чёрной магии, тут же разорвал контракт и пустился в порт, словив, как попутку, первый попавшийся корабль. Юноша даже не знал, куда уплывает, ему главное подальше от того фанатика, который и так давно уже косо посматривал в сторону Азуриона. Так он оказался в бухте Висельников — родном острове кровожадных и хитрых пиратов. В Чуе окружающие его разбойники не узнали ни наёмника, ни светлого рыцаря, ни даже блюстителя короны. Накахара представился обычным странником и, на удивление, даже прижился среди охотников за удачей. Но становиться одним из них ему совсем не хотелось. Он продолжил своё путешествие и, в конце концов, неспокойные волны моря Бурь унесли его на Изначальный материк. Существа там действительно были диковинные, прямо настоящая находка для заступников и хранителей. Правда, земли не плодородные, в основном одни пустоши да равнины. Грустно было признавать это, но если не увезти отсюда половину живности, в конечном итоге она вся погибнет из-за скудности здешней флоры. Поселений там было мало, как и обычных мирных жителей, в основном встречались кочующие гильдии или всё те же охотники за удачей. Одним словом — не для постоянного жительства этот материк, да и, как-никак, этот материк Изначальный, древний и совершенно неизученный летописцами. Вернувшись в Инистру и снова пытаясь найти себе работу, Накахара стал замечать за собой то, что он слишком часто смотрит на горизонт, — особенно когда приходилось ночевать в портовых городах. Его что-то упорно начинало тянуть обратно. Накахара мотал головой и изо всех сил отнекивался от ненужных мыслей, но совсем скоро ему, как назло, какие-то нездешние коллекционеры предложили посетить сожжённую крепость полуострова Падающих Звёзд, чтобы собрать древние осколки хаоса, оставленные самим принцем Иеронимусом. Чуя пожал плечами, мол, любой каприз за ваши золотые, да и пустился с ними в дорогу. Но где-то на середине пути стало известно, что харнийцы забыли карту, все необходимые припасы, да и вообще золотых, как они выразились, у них не было. Тут-то Чуе и начало казаться яснее, что, видимо, действительно пришло время возвратиться домой. Возможно, на пару дней, может быть, совсем ненадолго, хотя бы одним глазком увидеть близких, узнать, как у них идут дела, переночевать в родной деревне, а потом снова возвращаться к привычному образу жизни — путешествиям. Когда корабль отчаливал, а усталые ноги ступили на родную землю, юноша сразу почувствовал высвободившуюся наружу тоску. Она тяготила изнутри, давила и как-то по странному угнетала. Тут, на Западном материке, Чуя никогда не ощущал себя как дома. Ему чужды эти места, он так и не привык к ним, когда рос, и так и не смог полюбить их, когда уплывал отсюда три года назад. Единственный близкий человек, который остался здесь, — это его мать. Хотя, пожалуй, был ещё один. Тот, с кем Накахара провёл рука об руку всё детство и юношество. Наверное, Чуя никогда себе в этом не признается, но по нему рыжий скучал даже больше, чем по матери. Интересно, где он сейчас? В трактире едва ли шумнее, чем на улице. Здесь горят тусклые лампы, и еле слышно играет тихая музыка. Пара рыбаков сидят в самом центре, в углу устроилось двое стражников, а где-то далеко хохочут и выпивают какие-то здешние громилы. Накахара садится за стойку, ближе к выходу, так, чтобы было видно Азуриона, оставленного снаружи, и кладёт пару золотых перед стариком, энергично протирающим стаканы. Чуя бы, если честно, здесь переночевал, но деньги больно жалко тратить на эти дешёвые кабаки. Да и сам он уже привык ночевать под открытым небом. Тем более, рыжеволосый путник точно не помнит, когда последний раз сюда наведывалась Кровавая армия, а он сейчас не готов драться и уж тем более защищать эти места ценой своей жизни. Возможно, Богиня Нуи вернёт его обратно, но юноша, пожалуй, оставит это всё на всяких доблестных воителей Запада или героев короны, ищущих бессмысленной славы и чести. Он готов потерпеть пару ночей, когда доберётся до дома; путь с Падающих Звёзд всё же лежит совсем не лёгкий. Климат здесь умеренный, но, например, конкретно на этом полуострове жутко холодно. После Саванны и полуострова Рассвета, где градус не опускается ниже тридцати почти круглый год, трудно так быстро свыкнуться со столь ледяным ветром и постоянно набегающими тучами. На Чуе сейчас лёгкий и довольно тонкий камзол, сшитый харнийцами Хазиры, кожаные наручи и перчатки из Аль-Харбы, очень удобные поножи и высокие сапоги, которые ему подарили охотники за удачей, и длинный болтающийся на плечах палантин, сшитый в фиолетовых оттенках. — Странствуешь? Накахара даже не сразу реагирует на заданный ему вопрос. Он жмурится, растирая лоб пальцами правой руки, а потом, выдавливая из себя что-то подобное улыбке, поднимает глаза на впереди стоящего старика. — Ага. — Куда путь держишь? — трактирщик приветливо улыбается рыжему страннику, когда набирает эль в стакан, но вот самому страннику явно не до разговоров сейчас. — На полуостров Солрид, — вздыхает Накахара, принимая стакан, и снова косится в сторону входной двери. — Ого, — удивляется старик, вновь возвращаясь к протиранию стаканов. — Далековато. Чуя просто кивает, мол, «ага, отстань ради Нуи», начиная пить, но этот старикашка, похоже, не думает затыкаться. — А это вон тот зверёныш диковинный стоит… твой, что ли? — Мой, — как-то подозрительно твёрдо отвечает рыжеволосый, поднимая глаза на приставучего трактирщика. Того странно передёргивает от брошенного на него нахмуренного взгляда, и он, судорожно сглатывая, продолжает намыливать свои стаканы, только уже молча. Замечательно. Но после выпитого эля и поданной позже похлёбки Накахара всё равно доплачивает этому старику, чтобы тот отдал ему карту, — Чуя тут совсем не ориентируется, всё же чужой материк он изучил в разы лучше, чем свой собственный. Даже звучит как-то позорно, хах. И только после ещё каких-то незначительных препираний со внезапно нарисовавшейся стражей, юноша выходит из трактира. Он едва вдыхает стылый морской воздух и уже собирается подойти к своему питомцу, как его утомлённым глазам предстаёт такая картина: какой-то парень, странно одетый в бордовую мантию с капюшоном, закрывающим лицо, во всю наглаживает стальную гриву Азуриона, а тот — удивительно! — не пытается оторвать его нахальную культяпку. Чёртов химерный предатель! Чуя поджимает губы — непонятно от чего больше: от обиды за верного питомца или от злости с чужого хамства, и уверенно шагает в сторону наглеца в потрёпанной накидке. — Эй, убери от него свои руки! Голос немного хрипловатый и звучит не так твёрдо, как если бы юноша был выспавшимся и вполне себе сытым, но человек в плаще и вправду одёргивает руку после сказанных слов и разворачивается в сторону подходящего. Одна его рука вытащена из плаща, и сразу становится понятно, что это не какой-то служитель или паломник — из-под краёв накидки заметен кожаный жилет, но в области груди плащ выпуклый, а значит, что вторая рука там что-то придерживает, возможно, даже «кого-то». Но Накахара этому особое внимание не уделяет; он был взвинчен ещё после разговора с трактирщиком, а трогать его питомца ещё никому не удавалось. Но этот странный тип с каким-то не менее странным комком под своей накидкой спокойно стоял и наглаживал. Какого чёрта вообще? — Приношу свои извинения. Я бы попросил разрешения, будь его хозяин рядом. Парень откидывает одной рукой капюшон своей мантии — вторая так и поддерживает это пихающееся через ткань «нечто» — и трясёт головой, растрёпывая свои пушистые каштановые волосы, при нависшем тумане и слабом свете солнца кажущиеся совсем тёмными. Поначалу недоумённый взгляд цепляется за растянувшуюся на бледном лице улыбку, а потом и за блестящие карие глаза. Чуя уже хочет что-то съязвить, но так и замирает в паре шагов от Азуриона. — Осаму? — Чуя? Это вправду ты? Накахара видит, как от удивления поднимаются вверх чужие брови, но понимает, что сам выглядит абсолютно также — у него растерянный от неожиданности взгляд, глупо приоткрытый рот, и сердце, что вполне предсказуемо, забившееся быстрее. — Н-да уж, — с трудом выдыхает Чуя, нервно улыбаясь и опуская глаза в землю. — Привет, что ли? — Где ты был? — Дазай шагает ближе, почти вплотную, и обеспокоенно осматривает рыжеволосого путника. — Мы с госпожой Озаки и другими ребятами думали, что ты больше не вернёшься. — Я правда не хотел возвращаться, — тихо произносит Накахара, не поднимая головы. — Мне здесь не место. — То есть, как… Ты… — Дазай недоумённо хмурится, пытаясь всмотреться в опущенное лицо, но потом вдруг суетливо начинает оглядываться по сторонам. — Давай зайдём куда-нибудь? Поговорим? Ты никуда не спешишь? — Только не в пристани, здесь ужасно, — рыжий устало трёт шею, глядя куда-то в сторону стражников, стоящих далеко на входе в деревню. — Ладно, тогда… — Осаму лихорадочно крутится на месте, видимо, размышляя, куда можно отойти. — Давай поднимемся за крепость? Там всё равно никто не живёт, да и там, это… вид неплохой. Чуя усмехается, заметно расслабляясь, и прикрывает глаза. Да уж, Осаму, а ты не изменился. Романтик из тебя, конечно, всё ещё такой себе, но ты пытайся, пытайся, глядишь, может и получится из тебя что-нибудь путное. — Пойдём. По ходу того, как парни обходили сторожевой пост и поднимались на холм, они молчали. Чуя устало вёл Азуриона рядом, а Осаму шёл чуть впереди. Но сам Чуя упорно чувствовал повисшее в студёном воздухе волнение. Оно взбиралось мурашками по спине и переходило на руки, превращаясь в лёгкое покалывание. Рыжеволосый юноша ощущал напряжение старого друга так же, как своё собственное. Он то и дело бросал беглые взгляды Дазаю в спину, щурился и никак не мог согласиться с реалиями. Это по-настоящему? Он не задремал на палубе, он правда сейчас приплыл на полуостров Падающих Звёзд и, чёрт возьми, встретился с Осаму буквально лоб в лоб? Он представлял себе их встречу несколько иначе. Не так примитивно и заурядно, не так, как это происходит сейчас. Его мысли прерывает огромное перьевое недоразумение, сидящее за руинами разрушенной крепости Сичайлд, как раз там, куда ребята поднялись. На самом краю выступа восседает огромный палевый грифон, чистит перья и, кажется, даже не надумывает никуда улетать. И он… в сбруе? — Он твой? — изумляется Накахара, чуть замедляясь и рассматривая существо издалека. — Ага. Недавно нашёл его, — сразу отвечает Дазай, присаживаясь на клочки выбивающийся из-под земли травы, почти на краю склона. — Он не кусается, можешь погладить. — Воздержусь, — выставляет ладошки вперед странник, оставляя Азуриона побегать, но сам пока не присаживается. Не присаживается, потому что не знает, о чём говорить, про что спрашивать, какую тему для разговора поднять. В голову лезут только самые приятные и тёплые воспоминания. Они и раньше, порой, одолевали, но сейчас это ощущается чересчур сильно. Странно, но почему-то захотелось просто обняться и нехотя проворчать, что вы всерьёз скучали друг по другу. — Кто это у тебя там? — Чуя, дабы разрядить обстановку, кивает на этот самый живой «комок» под накидкой Осаму. Темноволосый посмеивается, начиная неторопливо разворачивать край своего плаща. И у Накахары вновь округляются глаза, когда Дазай откидывает мантию на плечо. Надо же, это ведь… — Это же детёныш само́й Гартарейн, разве нет? — Он самый. Подобрал его недавно, в горах. Видимо, он выпал из гнезда. Рыжий, уперев руки в колени, наклоняется и несколько секунд пристально разглядывает маленького красно-бурого дракончика. Тот забавно чихает, видятся выпущенные огненные искорки; за его спиной сложены тонкие красные крылышки, которые, наверное, ещё не скоро помогут ему взлететь. — Ты был на Кладбище Драконов? — выгибает бровь Накахара, усаживаясь рядом, в траву, сгибая правую ногу в колене и кладя на неё правую руку — для удобства. — Я много, где был, — накидка возвращается на своё место, укрывая дракончика от слабо светящего солнца. — Так что, как у тебя-то дела? С чего всё началось вообще? Мы так перепугались, когда ты пропал. Ты уплывал отсюда, да? На Восточный материк? Чуя вздыхает, не зная, с чего начать свой рассказ. Внутри снова забурлило прошлое, грозясь вырваться наружу каким-нибудь глупым потоком бессмысленных слов. Рыжий подготовился бы к разговору намного тщательнее, когда скакал бы в родной Хоупфорд, но тут как-то получилось всё слишком уж быстро. Чего ответить-то? — Ну, — выдавливает из себя Накахара, пиная ногой какой-то камешек; он летит вниз; слышится всплеск. — Да, я был на Востоке. Все эти годы. Я просто… Я не чувствую, что эти места — мой дом. — Знакомо, — кривится Дазай, перебивая его. — Но я теперь Избранник Двенадцати, и мне как-то… Ну, знаешь, где сел — там и пристанище. Чуя резко поднимает на него взгляд и смотрит с каким-то… сожалением? — А тебе… Тебе не хотелось где-нибудь остаться? Навсегда. — Нет, — Осаму мотает головой, а потом опускает её к Чуе. — Я в постоянном движении. Мне нужно двигаться, мне это необходимо, — Избранник щурит карие глаза, хмурится и смотрит серьёзнее. — Я не могу стоять на одном месте, меня это… угнетает, наверное. Чуя не отвечает, устремляя взгляд куда-то в туманную даль. Спокойный морской ветер забирается в его рыжие вьющиеся волосы и ненароком навевает воспоминания из их детства, когда они не желали ездить в крепость Полумесяца на тренировки вместе с другими ребятами, а убегали далеко к песчаному берегу моря Бурь, дабы поплескаться на мелководье. Накахара, как сейчас, помнит, что хотел стать выдающимся следопытом, а Дазай, вроде как, учился у магов Белого леса, чтобы в будущем занять пост лесного хранителя. А как сложилась жизнь? Чуя вздыхает, прикрывая глаза. Похоже, она никогда не разделяет ни чьих просьб и желаний. Юноша даже не знает, как ему теперь называться. Многие находят свой путь в волшебстве и исцелении, становясь прославленными лекарями, кто-то совершенствуется в гипнозе и мистицизме, превращаясь в шаманов и пророков, а прирождённые воины учатся преследованию и нападению, отвоёвывая себе титулы карателей и охотников. А Дазай молодец — познал все десять специализаций и стал Избранником Двенадцати. Это по-настоящему грандиозный поступок. Сколько сил он потратил на изучение всех этих многочисленных навыков? Неужели трёх лет ему хватило, чтобы изучить так много? А Чуя, хах, на его фоне теперь считает себя каким-то отшельником. Потерянным и отделённым от цивилизации. Но, действительно, кто он? Вечный странник, вестник перемен и хранитель свободы? Всего-то? А ведь у него с детства в руках был лук, а на плече болтался колчан с парой-тройкой тонких, зазубренных стрел. Куда подевался тот прежний запал стать опытным следопытом и превосходным разведчиком? Кажется, как раз с того дня, когда… — Что тогда произошло? — внезапно спрашивает Чую Осаму, будто понимает, о чём тот сейчас думает. …когда они с взрослыми пошли в Земли Говорящих Камней, чтобы поохотиться на гаргулий. Но они, конечно, не были готовы к тому, что вход в каньоны может кто-то охранять. У одного из следопытов были зачарованные сети — как раз для поимки древних существ. Взрослые как увидели это огромное и страшное чудовище, так сразу бросились собирать мелких ребят, в чьё число входили и Дазай, и Накахара, мол, «сейчас поймаем его, а вы так, в сторонке постойте, да помогите, чем сможете». Ребята кивнули и двинулись за взрослыми. Минутами позже оказалось, что монстр в разы сильнее, чем они предполагали. Он сам, вообще, больше походил на какого-то тёмного духа, нежели на охранника логова гаргулий. У него было округлое тёмно-красное тело, живот совсем чёрный, будто непроглядная бездна, а лапы и руки словно сотканы из облаков, только густых, дождевых, и горящие каким-то ярким пламенем. Его голова — большой огненный шар, не видно ни рта, ни ушей, только глаза — широкие, такие же бездонные и смотрящие, как говорят, прямо в душу. Перекинутые через его спину магические сети не выдерживали. Кто-то кричал, что нужно увести детей, другой говорил, что можно попытаться это чудовище поймать. А Чую воистину привлекли эти кроваво-красные глаза. Без каких-либо зрачков, пустые, но такие, чёрт возьми, живые, будто просящие о помощи. И Накахара, почему-то, выбросил лук на песок и, словно зачарованный, вытянул руку вперед, хотя этот монстр стоял, по меньшей мере, в метрах десяти от самого мальчика. Чудовище взревело и разорвало с трудом удерживаемые сети, а после, собравшись в огромный комок энергии, полетело в сторону Накахары. Перед тем, как упасть в обморок, до него, как сквозь туманную пелену, дошло, что ему кричат разворачиваться и убегать прочь. Мальчик только шире распахнул глаза, но единственное, что он увидел, была тьма. Позже, читая книги стариков, рыжий понял, что этот монстр, бороздящий каньоны Говорящих Камней, был Богом, носящим имя Арахабаки. И появился он здесь неслучайно. Рассказывают, раз в несколько столетий, древнее зло пробуждается в безднах Изначального материка и падает либо на Западе, либо на Востоке — как повезёт, и начинает искать сосуд, который сможет выносить и выдержать его в своём теле, пока Бог сам не соизволит выйти наружу — а за этим, естественно, последует смерть носителя. Доселе жертвами Арахабаки становились ферре, так как их тела крепче и сильнее тел обычных нуиан или, например, маленьких харнийцев. После этого случая Чуя заболел. Ему днями и ночами сбивали жар и поили зачарованным парным молоком, над ним ворковала сама шаманка крепости Полумесяца, и только на третьи сутки мальчик пришёл в себя. Накахара не хотел есть, он не хотел никуда идти, он просто лежал и смотрел в потолок, пытаясь переварить то, что произошло на охоте в каньоне. А когда, наконец, поднялся на ноги, он вдруг стал осознавать, что что-то не так. Он не чувствовал то, что это место — его родина; что эта деревня — его дом; что лежащий рядом на кровати Дазай — ближе, чем просто друг. В сердце проснулась странная апатия, внутри болело и что-то неукротимое тянуло юношу куда-то за море. После прочтения летописей Накахара всё понял, всё принял и смирился со своей пожизненной участью. Он переизбрал свой путь, стал скрытным и молчаливым. В Хоупфорде его удерживал, что неудивительно, только Осаму, не понимающий, что происходит, и пытающийся помочь, но всё только усугубляющий. В одну из глубоких летних ночей, коснувшись бледной щеки спящего Дазая в последний, как он думал, раз, Накахара подорвался с постели и, впопыхах собравшись, запрыгнул на дилижанс, держащий путь в крепость Полумесяца, и покинул Хоупфорд. И, повидав столько мест, только в землях Изначального материка впервые за долгое время Чуя правда ощутил умиротворение. Видимо, Арахабаки внутри него сжалился, когда, наверное, почувствовал, что ноги сосуда ступают по его родным просторам. — Ты ведь всё знаешь, да? Чуя, тяжело вздыхая, переводит взгляд на Осаму, который всё это время глядел за меняющимися от воспоминаний эмоциями на его, Чуи, лице. — Ты про этого Бога, что попал в тебя? — Да. — Знаю с недавних пор. Читал рукописи. Теперь вздыхают оба. Дазай тогда, естественно, не понимал, какие изменения происходили в Накахаре, но он пытался помочь вопреки своему неведению. Плохо это или хорошо — рыжий не может сейчас точно сказать. Но то, что Дазай пытался помочь, возможно, и есть самое главное. — Ты не пытался его вытащить? — сочувствующе спрашивает Избранник. — А зачем? Осаму неоднозначно пожимает плечами, отводя взгляд. — Да и с Арахабаки я чувствую себя… более защищённым, — признаётся Чуя. — Я уже давно не болею, да и раны на мне заживают вдвойне быстрее. Мне кажется, он оберегает меня. Я, как-никак, его сосуд. Темноволосый Избранник молчит, осматривая рыжего странника, а потом утвердительно кивает. — Наверное, так и должно быть. Но если бы ты умер, Богиня Нуи вернула бы тебя обратно. — Наверное, — повторяется Чуя, едва заметно улыбаясь уголком губ. Он-то помнит, сколько раз Осаму отправлялся на тот свет, экспериментируя с заклинаниями из волшебных свитков, и сколько раз Богине Нуи приходилось воскрешать его у своей статуи. И всё-таки, в какой день из прошлого не загляни, тот так или иначе будет связан с Дазаем. — Эй, Чуя. — М-м? — спокойно отзывается путник, когда Осаму осторожно заправляет ему выбившуюся рыжую прядь за ухо. — Ты ведь здесь ненадолго? Накахара клянётся, он видит, как изменился взгляд Дазая после брошенной им фразы. — Почему ты так думаешь? — Чуя отчего-то улыбается, щурясь и рассматривая задумчивое лицо Избранника Двенадцати напротив. — Ну, ты ведь… путешествуешь. — И к чему ты клонишь? — Можно предложить тебе сделку? — внезапно выдаёт Осаму, заглядывая в голубые глаза. — Сделку? Какую? — Чуя почему-то ожидал от старого друга предложения о вечной остановке на родном материке, но, что странно, ожидания грозятся разбиться вдребезги. — Мне надо попасть в Хазиру, но, раз уж я тебя встретил, значит, ты мог бы провести меня, верно? — Верно, — настороженно отвечает ему рыжий. — Но так как ты пока на Западе, значит, можешь помочь мне здесь, верно? — Верно, — теперь Чуя начинает догадываться. — Давай я покажу тебе кое-что на Западе, а потом ты поможешь мне попасть на Восток? — Идёт, — сходу соглашается рыжий. А чего терять-то? Дазай улыбается, придерживая начавшего ворочаться дракончика, а Накахара не сдерживает улыбки в ответ. Надо же, как быстро всё у них стало налаживаться. Признаться честно, рыжеволосый ожидал от старого друга несколько иного приветствия — осуждений, упрёков, обвинений по поводу того, что Накахара бросил его и сбежал непойми куда. Но выходит, он не держит обиду. — Как насчёт Белого леса? — предлагает Дазай, поднимаясь на ноги и разворачиваясь к стоящему рядом грифону. Накахара хмурит брови, припоминая, что, пожалуй, из всех мест на Западе, он всегда хотел побывать именно в Белом лесу. Про лес этот ходит слишком много легенд, надо хотя бы раз в жизни увидеть его. А в Хоупфорд они потом успеют вернуться. Надо бы ещё расспросить про других ребят, если Дазай, конечно, в курсе, кто куда решил податься. — Я не против, — Чуя, встав на ноги, пожимает плечами и оглядывается в поисках своего питомца. — Тогда запрыгивай, — командует Осаму, уже усевшись в седло и, разворачиваясь через плечо, подаёт рыжему руку. Накахара несколько мгновений медлит, но потом осторожно, стараясь не задеть грифоньи крылья, усаживается сзади. Как только ладони касаются огромных, длинных перьев, они машинально начинают их гладить. И от них нереально оторвать руку — такие они приятные на ощупь. Испокон веков к грифонам относились благоговейно, не зря, видимо, эти редкие твари находятся под строжайшей охраной. Раньше эльфы¹ делали из грифоньих перьев необычайно свободные и лёгкие плащи. Они одно время ценились даже больше, чем эльфийские луки или любое другое оружие рамианцев. Некогда в Дельфах эти существа считались священными, а уж полётом на них и вовсе грезил чуть ли не каждый житель города. Поступь у грифонов мягкая, не такая рьяная и порывистая, как у химериона, да и спина его намного сильнее, чем у питомца Накахары, твёрдо выдерживает двоих, — а химеры больше одного наездника навряд ли вытерпят. Чуя свистит Азуриону, чтобы тот поспешил за ними, а сам осторожно обнимает Осаму под той рукой, которая держит детёныша Гартарейн. Голова всё ещё неутомимо наполняется воспоминаниями и неистово гудит. Возможно, это усталость берёт своё, рыжеволосый даже не помнит, когда последний раз хорошо высыпался. Сон постоянно был чутким и поверхностным из-за слепого страха за свои личные вещи и, конечно же, за питомца. Хотя в Азурионе он был уверен до сегодняшнего дня — химеры твари гордые, себя в обиду не дадут, а тут на тебе — внезапно выросший Избранник Двенадцати, да ещё и в звероловы заделавшийся, походу. Чуя всё ещё не может понять, как Осаму удалось погладить это своевольное бронированное существо. Накахаре вдруг стало казаться, что он дома. Будто никуда не пропадал, не путешествовал и не думал о том, что никогда не вернётся. И кажется ему так не потому, что он ступает по западным землям, в которых родился, а потому что рядом человек, с которым его слишком много связывает. Ох, чёрт. Похоже, Накахара наконец-то полностью осознал, куда его безудержно тянуло. Рыжий даже ненароком вспоминает, что однажды сказал ему один странствующий торговец из Махадэби:

«Порой человеку нужно проделать очень долгий путь, чтобы понять, что его истинный дом там, откуда он ушёл».

И поэтому в какой-то момент Чуя не выдерживает. Он, обхватывая Дазая посильнее, наклоняется вперед, утыкается лбом ему куда-то между лопаток и надрывно шепчет: — Я скучал, Осаму. Чертовски скучал. Но Накахаре чуть ли не сразу кажется, что выглядело это чрезвычайно глупо. И звучало это для него откровеннее, чем какое-либо другое признание. А они таких слов никогда друг другу не говорили. Но люди, вроде, иногда так делают? Когда сильно кого-то любят, верно? Так разве это плохо? Они проезжают несколько метров в абсолютной тишине, и Чуе начинает думаться, что сказал он это уж точно зря, как вдруг слышит что Осаму ему отвечает. — Да, знаешь, я тоже.