Глубже поверхности

Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет — и выше. А. С. Пушкин «Моцарт и Сальери»

В тишине католического храма можно услышать собственные мысли, потому и думать приходится потише. Крест на груди тянет к земле, ломает шею непосильной ношей, а старая Библия жжет пальцы. — Ты сын католического священника, и ты не можешь читать священные тексты, — раздается голос отца, многократно усиленный из-за особенностей строения храма. Трэвис сглатывает и пытается сжаться в комочек, чтобы гнев отца пал не на него, а куда-нибудь мимо. Для священника отец Трэвиса слишком часто гневается и совсем не отмаливает этот грех. — Я исправлюсь, отец, — сами собой бормочут губы, и Трэвис может только мысленно вздохнуть. Как хотелось скинуть с себя оковы тирании отца и уйти — неважно куда. Но тело уже само по себе двигается, просит прощения и делает все, что угодно, чтобы сам юноша почувствовал себя размазней. Интересно, стал бы такое терпеть Салли? В Библии нет красоты, она скучна, в ней даже стихи на стихотворения совсем не похожи. А душа просит поэзии, классики, пусть даже иностранной, и глаза сами бегут по строчкам, которые, дай Боже, переведены примерно, в угоду рифме и ритму. И Трэвис зачитывается русской поэзией, томик которой было так сложно достать, — таким мало кто интересуется, и юноше даже стыдно за свой народ. Терять такой пласт человеческой истории и культуры… Он успевает сделать уроки, и отец почему-то не приходит ни днем, ни вечером. Дом затихает, и вместо молитвы перед сном Трэвис бормочет про себя слова Сальери, одеваясь в темное — чтобы не так заметно было. И выскальзывает из дома в темноту улиц, подсвеченную редкими фонарями, в надежде прося Бога, чтобы отец не обнаружил его отсутствия. Хоть раз, но Бог ему должен помочь. Под одним из фонарей, подальше от дома и церкви, там, где почти никто не ходит, стоит тощая фигурка, которую издалека плохо видно, но Трэвис знает, кто это. Чует сердцем. И правда — голубые волосы, теперь распущенные в противовес дневным хвостикам, маска-протез вместо лица и — глаза. Сверкают в вырезах протеза, один настоящий, второй — имитация. И Трэвису так больно от осознания, что Сал видит одним глазом, что он всхлипывает, когда тонкие руки обнимают его. — Ты чего? — тихо шепчет на ухо Салли, похлопывая юношу по спине. — Не плачь, сейчас нет смысла плакать. — Слезы очищают душу, — бормочет в ответ Трэвис. — Но мужчины не плачут. — Все плачут, глупый, это нормально, — Сал отстраняется и приглаживает светлые волосы Трэвиса. — И женщины, и мужчины… Это нормальная человеческая реакция. Трэв готов слушать этот приглушенный голос вечно, но его уже тянут — в парк, к лавочкам и пруду. — Я просто вспомнил, что у тебя нет глаза. — Как и лица, — прыскает со смеху Салли, усаживаясь на лавочку и подбирая тощие, как спички, ноги. — И не страшно ходить ночью с тем, у кого нет лица? — Мне страшно не от внешних отличий, а от той тьмы, что могут хранить в сердцах и душах люди, прикрываясь маской благочестия. — Это из какого-то романа? — интересуется Сал, согнувшись пополам и завязывая шнурки. — Почти. Не помню, из какого. Я имел в виду отца, — Трэвис вздохнул, глядя в сине-сиреневое небо. — Священник не должен быть таким. Это неправильно и неугодно Богу. Салли молчит, смотрит на юношу и выдыхает: — Тебе бы пошел терновый венец. Трэвис смеется, а потом поворачивается к Салу и грустно улыбается. — За все наши грехи, увы, заплатишь ты. Потом ошарашенно округляет глаза. — Эт-то я сказал? Салли кивает, а потом лезет обниматься. — Иногда люди могут вне своей воли предсказать будущее. Считай, что ты это и сделал, Трэв, — голубая макушка склоняется чуть ниже, и протез неудобно ложится выступом в ложбинку ключицы. — Будешь ли ты на моей стороне, несмотря ни на что? И Трэвис отвечает, чувствуя, как его ответ выжигается каленым железом на скрижали: — Буду. Салли довольно хмыкает, его дыхание из прорези протеза греет смуглую кожу Трэвиса. — Спасибо, Трэвис. И извини, если тебе придется бороться с отцом. — Я всегда хотел его побороть. Не извиняйся. Сал кивает, а потом щелкает застежками протеза. Трэвис даже в плохом свете видит его обезображенное лицо, но ничего не может сделать со своей любовью. — Как ты прекрасен, спаситель, — шепчет он, целуя искаженную шрамами кожу. — Теперь я вижу. Ты страдал за нас и будешь страдать вновь. И у каждого из нас будет битва со своими страхами. И мы победим — потому что ты рыдал за нас. Салли растягивает искореженные губы в улыбке, его подбородок с изъяном получает еще поцелуй. — Я верую, спаситель, я верую, — шепчет Трэвис, едва не плача. Ему стыдно и хорошо, потому что он нашел Бога, страдающего за людей. Нашел своего Бога. — И будут бить меня? — Сал улыбается. — И убьют, и на третий день воскреснешь, — отвечает Трэвис, сжимая пальцы юноши в своих ладонях. Салли довольно вздыхает и тянет Трэвиса поближе. От его поцелуя больно, зубы, не прикрытые губами, касаются губ юноши, и он понимает, что плачет. Уродливые шрамы под его пальцами — доказательство страданий, и он счастлив, что может к ним прикоснуться. — Я буду верен тебе до конца жизни… — Я знаю, Трэвис. — Я люблю, воистину люблю тебя. Салли улыбается оскалом мертвеца, но в Трэвисе нет страха. Он знает, что смотреть надо глубже. Гораздо глубже того, что видно на поверхности.