0.0.
22 апреля 2019 г., 00:01
Иные люди занимают слишком много места в твоей жизни и воспоминаниях только лишь потому, что тьму, в которую они тебя погрузили, не может уничтожить никакой свет.
***
Он всегда ходил так, будто за ним есть хвост. Будто его преследуют. Каблуки сухо щёлкают по промерзшей набережной. Черт знает, с чего бы вообще принесло ледяной ветер. Снежинки больно царапали щеки, краснели руки без перчаток. Он не рассчитывал на такую погоду — да и само собой. Обычно зима в Йокогаме не была такой колючей. Казалось, что корабли вмерзнут в чёрную гладь воды, а горизонт застынет одной холодной линией. Он остановился, нарочно подставляя лицо ветру. Сильно пахло солью, водорослями и бензином: типичный портовый букет. За мостом возвышалась, переливаясь огнями, огромная, величественная Йокогама. Верхушки небоскребов терялись в беззвёздном небе с судорожно бегущими облаками. Шёл дождь из стекла. Мерзейшая погода, одним словом. Наутро будет туман; потеплеет. Точно нет преследования?.. Он привычным жестом поправляет волосы и быстро осматривает набережную. Было пусто и темно: ночь, грохочущие от порывов ветра контейнеры, изредка тянущие гулкие удары судов о причал. Никого. Город манил своей неизведанностью. Луна то и дело выглядывала из-за мечущихся облаков. Они знают, что ты вернулся. Дазай Осаму в очередной раз поддёрнул рукава бежевого пальто, пытаясь защитить пальцы от холода и автоматически нащупал ствол пистолета за поясом. Будто и не уходил. — Я дома, — вполголоса бросил он чёрной воде, злому ветру и величественному городу.***
Дазай не спешил. Он привык сливаться с толпой, не притягивать взглядов и не держать спину ровной. Как-никак, четыре года в бегах. Четыре года: из одной страны в другую, из крайности в крайность. Он никогда не жаловался и не жалел себя. Танеда предупреждал, что придётся скрываться: Дазай был бесконечно благодарен ему за возможность выбраться из страны. Скрываться стало проще. В какие-то моменты казалось, что он позабыл собственное имя. Но не имена двоих самых важных людей в его жизни. Дазай ненавидел свои воспоминания. С четырнадцати лет в Мафии, а значит — умей запоминать каждую деталь, подмечай абсолютно все. Он помнит чуть ли не количество лекарства в капельнице, которую Мори ставил Боссу, будучи ещё простым врачом. Он помнит безумные, лишенные всякой человечности глаза Огая, светящиеся в пахнущей кровью комнате пурпурными огоньками: «Ты свидетель. Понял?». Он помнит и себя в разбитом зеркале ванной, которое он сотни раз молотил кулаками. Помнит, как его в первый раз задело пулей: по спине, вскользь. Этот мальчик многое помнил, а лучше бы ничего, потому что все воспоминания так или иначе приводят к спокойному взгляду темно-синих глаз. «Ты назвал кота «Сенсей»? Он знал Оду с самого появления в Мафии. Сакуноске был высок, худ и вечно непроницаем, как скала. Мужчина, который не убивает. Дазаю он был интересен. Мальчик недоумевал от вопросов вроде: «Откуда бинты?» или «Зачем ты делаешь это с собой?» Абсурдным казалось, что кто-то способен услышать от него ответ. Дазай не знал, что ответить. Предпочитал отшучиваться (а он всегда умел превосходно язвить) и наблюдать. Наблюдать за Одой. Каждый день и ночь. Каждую встречу. Потом это стало зависимостью. Потом — необходимостью. Ода Сакуноске оставался загадкой до самого конца. Никто ни разу не догадался, о чем он думает. Ни Анго, пристально испепеляющий взглядом из-под очков, ни чуткий глаз Дазая. Дазай знал, как Ода умеет недоуменно приподнимать бровь, как он оправляет пиджак, когда садится, как пьёт виски или кофе. Он привычно вдыхал знакомый сладковатый парфюм и растворялся в разговоре. Ода любил джаз и карри, совершенно не понимал шуток, но улыбался, когда Дазай заводил разговор о литературе. Он казался отстранённым от этой работы, не верилось, что он убивал. В отличии от самого Дазая, которого боялись неважно в каком обличии. «Этот парень...» — в ужасе шептали за спиной мальчишки с милой улыбкой и мертвыми глазами, который убивал без единой эмоции. Бинтованное чудище в чёрном, не ведающее жалости. Перед ним расступались, его боготворили. Дазай был проекцией босса на смертных подчиненных. Холодный разум и расчетливость, шутки с двойным дном и отсутствие боязни смерти. Все эти качества моментально исчезали перед Одой, будто их и не было. Оставался улыбчивый юноша, подпирающий щеку рукой и ненавязчиво флиртующий, даже не подозревающий, насколько утонченно выглядит. Дазай не знал любви, но ему просто нравилось находиться рядом с Одой, надежным и крепким, который знал Дазая лучше его самого. Слушать его низкий хрипловатый голос. Иногда подхватить под руку или повиснуть на плече. Иногда — убить парочку покушавшихся на его божество. Иногда не парочку. Если бы Ода тогда не исчез, Дазай рано или поздно облил бы его золотом, превратив в статую, за которой следил днём и ночью. Ода просто был. Этого достаточно. Делить его ни с кем не хотелось, даже с Анго. В глубине души мечталось, чтобы Сакуноске говорил и молчал только с Дазаем, чтобы находился в безопасности около Дазая и слушал бы только Дазая. Это была не любовь — это была необходимость в Оде, такая же, как необходимость в воздухе, еде или сне. Уже гораздо позже Дазай понял, насколько плохо он давал себе отчёт в происходящем. Огай говорил, что нельзя привязываться. Дазай не привязывался: он приковал себя толстенной цепью с замком, а ключ выбросил в океан. Вряд ли Ода догадывался. До конфликта «Голова Дракона» Осаму вообще не испытывал сильных эмоций ни к кому, кроме него. Одержимость.***
«Да, я абсолютно был одержим им, — меланхолично думает Дазай, идущий по одной из главных улиц и не привлекающий ни одного взгляда. — Идеальным мужчиной. Как глупо.»***
Тогда и случилось это. Долбаная катастрофа. Ясным весенним утром босс вызывает его и мягко улыбается: — Дазай-кун, ты помнишь Озаки Коё-сан? — Да, босс, — шелестит он. — Она недавно вернулась из своего турне по Европе... Привезла на родину ценный экземпляр. Я говорил тебе, припоминаешь? Разумеется. Некий одаренный, не способный контролировать свою силу. Тут два варианта: или слабак, или дурень. С другой стороны, будь объект бесполезен, Мафия бы избавилась от него. О Дазае ходило немало слухов среди подчиненных, но порою некоторые даже не знали, что он одарён. Сила лишать других способности — опасна сверх-людям, бесполезна в быту. Осаму внушал ужас своей сверхъестественной жестокостью, редко используя «Неполноценного Человека». Так что он почти не слушал босса. — Встреть их, Дазай-кун. Приведи ко мне. И, — усмешка. — Постарайся не навредить. — Это будет так сложно? — из вежливости уточняет он. — Ох, — вздыхает Огай. — Коё... всегда была непростой. Если протеже окажется точной её копией, нам можно будет спокойно сворачивать троны и уходить на покой. Дазай спускается в лифте и в смешанных чувствах. Чтобы он... И кого-то побаивался? «Наверное, шутит, — подумал Осаму, подходя к выходу из главного офиса. — Надо будет вызвать охрану и...» Он так погрузился в свои мысли, что пребольно задел плечом какую-то маленькую девочку в дверях: Исполнительницу или Охранницу, лица не разглядел, быстро повернулся к ней и пропел на ходу: — Простите, прекрасная леди, я вас не заметил… Такая крохотная — и уже в этом ужасном месте! О, чем, скажите, чем я могу заслужить прощение? Позвольте... Но он не договорил. Рука «девочки» очень точно впечаталась ему в челюсть и с нечеловеческой силой отшвырнула на тротуар. Хрустнул сломанный зуб; всю голову пронзила боль. Дазай еще пару секунд пытался прийти в себя и понять, почему небо вдруг оказалось под ногами. Потом медленно поднялся. — Кого ты назвал «девочкой», а, придурок длинновязый?! «Леди» стояла, уперев руки в бока, прямо напротив застекленных дверей. Рыжие волосы до плеч и впрямь придавали сходство с девушкой, но тонкая фигура выдавала подростка с явными психическими отклонениями. Дазай не успел и слова сказать, как его приподняли за ворот и притянули прямо под обстрел яростных, неуместно-незабудково-голубых глаз: — Молчишь, засранец?! Ты вообще знаешь, кто я? — Это ты... Не знаешь с кем связался, — Дазай выплевывает изо рта целую лужу крови прямо на мелкого. — Я тебя живьём закопаю. Рыжий оцепенел. На ту долю секунды, пока он набирал воздуха, Дазай успел с удовольствием отметить рост в 160 сантиметров и отсутствие любых моральных норм и ценностей. — Я, блять, убью тебя! — незнакомец опять швыряет Осаму о землю, но тот уже готов к этому и, отталкиваясь в кривоватое сальто назад, достаёт из потайной портупеи пистолет. В позиции на одном колене целится точно в лоб между огненных прядей: — Сдохни, мелочь. Дазай даже не колеблется, нажимая на курок. Гремит выстрел: прямо там, на улице, средь бела дня, он должен был убить рыжего придурка, который считает себя способным врезать самому Осаму и так беспардонно влезть к нему в жизнь. — Думаешь, можешь убить меня ебаной пулей?! Твою мать. Незнакомец стоит, горделиво ухмыляясь, окружённый красноватым сиянием способности. В следующую секунду Дазай ухмыляется и бросается уже наверняка: бьет локтем по рёбрам, предположительно, ломая, но тот уворачивается и отскакивает. К чему привела бы драка, неизвестно, но Осаму останавливает огромная золотая катана. — Довольно, — говорит ледяной женский голос с акцентом, и Коё Озаки взмахивает рукавом вышитого серебром кимоно, останавливая кровопролитие своей исполинской способностью. — Чуя, где твои манеры? — Чуя, — фыркает с презрением Дазай, смотря настолько насмешливо, насколько это возможно из-за золотого убийственного фантома: — Даже имя у тебя дурацкое. — Молчи, сука, — рычит Чуя, и это знакомство начинается именно так, потому что пятью минутами позже на разносе у Мори, Дазай узнает, что Одаренный Протеже Коё — это никто иной как Накахара Чуя, обладающий Контролем Гравитации и самым несносным вспыльчивым характером во всей сраной Мафии. Огай поздравляет Чую со вступлением в Порт без лишних речей, и Дазай клянётся возможными богами и богинями, что грохнет мелкого ублюдка при первой возможности. А возможность предоставилась, ведь Чуя, ебаный стыд, умудряется встрять в неприятности буквально девять раз за одну ночь, просто пройдясь по территории Мафии. Дазай понятия не имеет, зачем этому отпрыску вообще помощь: он сам вполне справляется со своей непроходимой ненавистью ко всему живому и вечным желанием убийства. Они грызутся как собаки и не выносят друг друга. У Чуи вычурный вкус в одежде — Дазай изъебнется и выскажет ему все, что думает по поводу «красного ебаного кардигана под курткой, кто ты: модная катастрофа с Уолл-стрит» или «колье? это самый блядский ошейник, который может быть, подростковая эмо-драма». Дазай ходит в бинтах — Чуя бессердечно подарит ему веревку с мылом «избавь мир и меня в частности от себя наверняка, ублюдок». Форс-мажорных обстоятельств со способностью Чуи не возникало, поэтому их распределили в разные отряды по разным дням. Чуя его не боялся. Ни на секунду. Если все отводили глаза при виде Дазая, это чудо вздергивало подбородок и грозно таращилось снизу вверх, сдвигая грубым жестом шляпу на затылок. Он ни разу не прошёл мимо Дазая молча, ни разу не уступил ему дорогу. Осаму чувствовал невольное уважение к его тупости: или Чуя ещё не понял, с кем имеет дело, или он на самом деле бесстрашный. — Я просто его не выношу, — цедит Дазай поздно вечером в баре, отпивая крохотный глоток виски. — Ты преувеличиваешь его невыносимость, — как всегда нейтрально отзывается Ода. Сейчас Дазаю смешно это вспоминать. Ода был прав, как всегда, как во всем, что он говорил. Чуя был просто шокирован сменой обстановки, бессердечной японской мафией, которая использовала чересчур жестокие методы даже для мальчишки, выросшего в итальянских и австрийских семьях. У Чуи были манеры, знание четырёх языков и невероятная внешность. На большинство переговоров перестали звать пугающего бинтами Осаму. Самый красивый мальчик Мафии умел развязать язык, расположить к беседе и просто быть очаровательным, чтобы потом выйти куда-то во дворы и крыть длинноногого противника трехэтажным матом. Дазай изучил его мгновенно, прекрасно знал, за что побольнее дернуть: рост, вкус в обуви, цвет глаз. Но однажды он увидел... настоящего Чую. Задание не казалось сложным: разворошить отбывающее судно с контрабандным оружием. Дазай командует не лезть на рожон, а отряд Чуи, выдавая всю пренебрежительность к его приказам, встает на позиции. Корабль — мирный, поэтому Накахара отдаёт команду стрелять по палубе, снимать злоумышленников, как вдруг по ним начинают палить с воды, и весь первый ряд подчиненных падает. Выжившие бегут и прячутся за портовыми контейнерами, но не Чуя. Тот стоит под пулями и как-то безжизненно смотрит на кучу трупов, которые только что были его людьми. — Сукин сын, Чуя! Быстро в укрытие! — орет в наушник Дазай, но шумы все перекрывают и дальше начинается представление. Сначала это кажется причудливой игрой света, но потом бледную кожу на кистях и шее покрывают красно-чёрные разводы, напоминающие открытые раны. Способность мгновенно активируется. Со спины видно, как Чуя весь сжимается и резко выпрямляется, отталкиваясь от земли и огромным, нечеловеческим прыжком перелетает на корабль. Дазай давится предупредительным криком: — Отставить огонь! Не стреляйте, одаренный на судне! Существо, которое выбралось на свободу, было совершенно безумным. Корабль сотрясается от взрыва, и по воде расходятся огромные волны, с грохотом разбивающиеся о мол. Вокруг крохотной фигурки, раз за разом налетающей на идущее под воду судно, образуется красная сияющая сфера. Стрельба слышна недолго: не проходит и трёх минут, как убиты абсолютно все, а вода порта горит от разлитого бензина. Над ней парит изгибающееся в муках тело, ревущее от ярости и наслаждения. Когда кажется, что уже все, достаточно, то, что раньше было Чуей, поднимает руку и запускает красным шариком чуть больше футбольного мяча прямо в мафиози, прячущихся за контейнерами. Все смешалось. Люди в ужасе побежали, а монстр, ни на секунду не перестающий смеяться, все атакует и атакует, заставляя полыхать не только воду, но и землю. Стрельба бесполезна: пули отскакивают от сияющей сферы. Дазай видит эти белые глаза, лишенные зрачков, кроваво-красные отметины по всему телу и силу, которой так много, что она вот-вот разорвёт своего потерявшего контроль обладателя. Чуя парит в паре метров над причалом, так что Дазай принимает единственное верное решение: залезает на контейнер, и, когда эспер оказывается рядом, прыгает прямо на него, вцепляясь пальцами в шею. — Исповедь Неполноценного Человека! Монстр выхаркивает лужу крови и моментально падает на землю. Его способность исчезла, остаётся только простой юноша, который только что перебил и врагов, и большую часть своих. — Что это сейчас было?! — в бешенстве встряхивает его Дазай: — Ты подверг опасности всех на земле! Почему не остановился?! Чуя ещё раз кашляет, безуспешно пытается подняться с земли, но только падает лбом Осаму в грудь: — Я сейчас вырублюсь, — изнеможенно шипит он. — Не могу... Контролировать... Порчу... — Кого?! — в недоумении переспрашивает Дазай, и тут до него доходит: — Какого черта тогда на рожон полез, полудурок?! — Мои люди... — очень тихо говорит Чуя. — Они... Все мертвы, да?.. Дазай мог бы сказать что угодно, но предпочёл правду. — Да, — бросает он. В рыжих волосах полно пыли и бетона. Чуя тихо вздыхает куда-то в ребра спасителю: — Понятно... Отведи меня... К боссу... Идиот... И ни здрасте, ни спасибо! Он вырубается мгновенно, и Дазай остаётся с телом главного нарушителя года на руках. Он тащил его до машины и поражался, как нечто столь разрушительное может быть таким легким.***
В больничной палате темно и почему-то холодно. Дазай тихо проскальзывает к кровати, закрытой ширмой. С ним — большой пакет апельсинов. Он понятия не имеет, любит ли их Чуя. Да и плевать. Босс знал, что это случится. В отряде Чуи были люди «расходного материала», те, кем можно пожертвовать. Мори понимал, что Накахара наплюет на приказ, но будет травмирован смертью подопечных и активирует «Порчу»; а Дазай, в свою очередь, увидит ее во всей красе. Дазай скрипнул зубами и ниже поддёрнул повязку над правым глазом. Он ненавидел, когда им манипулировали. Чуя — игрушка в руках Мафии и собственных сил, каким образом он вообще собирается выжить?.. На стуле около кровати сидела Коё. Красное шелковое кимоно, скрещённые на коленях руки с красивым маникюром, чуть склонённая голова и убранные высокой прической волосы. Поблескивают в тусклом свете золотые гребешки и тени на тяжелых веках. Она сидит не шевелясь и смотрит только на лицо Чуи в кислородной маске. Выглядит он херово сам по себе: какой-то слишком маленький в этой больничной постели, весь в гипсе и бинтах; пахло сладковатой валерьянкой от нервов. Дазай стоит тихо, пока Коё сама не поднимает взгляд. — А... Дазай-кун, — шелестит она чуть слышно. — Приятно, что ты зашёл. — Как поживаете, Озаки-сан? — вежливым полушепотом спрашивает Дазай, поставив пакет на тумбочку. — Как Чуя? — А, — она нервозно проводит пальцами по своему подбородку и шее. — Он... Выздоровеет. Не впервые. — Простите? — Чуя мне... Не родной сын, — Коё улыбается, мягким движением убирая с осунувшегося лица спящего рыжую прядь. — Он попал в Мафию, когда ему было четырнадцать, прямо как ты, Дазай-кун. Мы с Мори взяли к себе на воспитание по одному преемнику. Я воспитала Чую, как могла, но эта способность... Она убивает его и всех вокруг. Озаки резко посерьезнела и поманила Осаму рукой. Дазай обошёл кровать и встал к ней вплотную. Женщина внимательно изучила его пытливым взглядом, и наконец, сказала, обдав шлейфом дорогих горьковатых духов: — Ты единственный, кто может ему помочь. После этой информации Дазаю стоило титанического усилия не улыбнуться, потому что не дай боги сунуться к Чуе с «помощью». Рыжик выбьет все зубы, да ещё и подожжет — чтоб наверняка. Звучало как вызов. Дазай — ехидный саркастичный ублюдок, который будет связан с эгоистичным вспыльчивым мальчишкой возможностью спасти того от смерти? Звучало неплохо. В обстановке больничной палаты, там, где все началось и закончится, Осаму берет Коё за тонкие пальцы и твёрдо говорит: — Я помогу. Не сказать, чтоб он напиздел, но большую часть правды явно утаил. Вообще-то, ему плевать на лежащее тело. И в принципе, на существование этого коротышки. Когда Чуя выходит из больницы, босс читает ему благодарность и дарит самый, по мнению Дазая, отвратительный подарок — дорогую фетровую шляпу с бархатной ленточкой. Чуя надевает ее один раз и записывает в завещание просьбу в ней и похоронить. Отношения у них так и не наладились, но стали ближе. «Двойной Чёрный» — так прозвали союз, способный разнести одну организацию за ночь. Чуя ненавидел использовать «Порчу», так что оба шли на различные ухищрения, становясь сильнее и без супер-сил. Вырабатывали разные приёмы, привыкали друг к другу. Дазай оставался собой, загадочным мудилой с темной жизнью, но в ней вырезал себе место Чуя, который впервые громко смеётся над какой-то мерзкой шуткой Осаму прямо во время перестрелки так сильно, что ловит пулю в ногу чуть ниже икры. Дазай все так же выпивал с Одой в баре «Люпин», все так же одалживал в дождливые вечера свой зонтик Анго. Так же случались приступы, о которых никто не знал. До времени. Однажды, в плохой день, Чуя увидел его в ванной, полной воды, в одежде и с лезвием, и не стал звонить в скорую или ругаться. Он притащил бинтов и вылил на кровавое запястье горе-самоубийцы пузырёк перекиси водорода. Дазай очнулся от боли и орал как резаный, пока Чуя, матерясь, пытался наложить повязку. Во второй раз, Чуя решил с утра занести Дазаю кофе, чтобы издалека намекнуть о долге в пару тысяч йен с прошлой недели, но застукал его горлом на полотенце, свисающем с люстры. Висел, видно, недолго: Чуя с «да блять, ни на секунду одного не оставишь» перерезает ножом веревку, и Осаму бьется башкой о диван. Потом оба сидят на полу и в легком шоке пьют кофе. Долг Дазай так и не вернул. В третий раз, Чуя подложил в подозрительный пузырёк с таблетками Дазая одну рвотную. Позже он со злорадством слушал длинную, матерную, прерываемую периодическим блеванием речь, по ту сторону двери туалета со стаканом воды. Чуя никогда не отводит взгляда и не моргает. Он смотрит прямо и упрямо, сводит брови у переносицы, кривит рот в ухмылке и говорит что-то обидное и очень болезненное, что могло задеть бы Осаму, если бы тот умел прислушиваться. Дазай подрезал Чуе плащ, когда ему исполнилось шестнадцать — испортил любимую вещь. Накахара не обижается: он простреливает шины всем его телохранителям и сматывается от них на первой космической.***
Чуя лежит, не способный пошевелиться от использования Порчи: идёт сраный дождь, как в подростковой мелодраме. Кружится голова, не хватает сил даже закурить. Дазай сонно потягивается, сидя рядом с партнером на земле и выдаёт что-то вроде: «Я устал». Накахаре хватает злости и сил выкрикнуть: «ТЫ устал, мудище?!» перед тем, как вырубиться. Осаму великодушно оставит его лежать там, в луже, о чем впоследствии будет напоминать вывихнутая рука. Дазай помнит, как узнал, что Чуя курит — в страшную жару его семнадцатого лета, Осаму стоял со сломанной ногой у него в гараже и раздраженно ныл. Накахара лениво огрызался и копался в предмете нытья — мотоцикле. В какой-то момент он достал сигареты и закурил. Худой, в одной из его блядских белых маек, оставляющих то ещё пространство для фантазий, весь в машинном масле. И курил он всякое дешевое дерьмо. Но этот момент был... красивым. Чуя и сигарета в тонких пальцах. Что-то правильное, так, как должно быть. Орали цикады, гараж по температуре напоминал адский котёл, нога страшно болела. Накахара закашлялся, и Дазай очень громко сказал: «Что, член в горле застрял?», а потом Чуя встал и сломал ему гипс и всю романтику. — Почему ты куришь такую вонючую хуйню? Чуя затягивается до боли в легких и выдыхает ровно в лицо Дазаю: — Ещё что-то скажешь? Мори однажды вызвал обоих к себе и спросил, как им работается, Дазай сказал, что его не устраивает в Чуе только одна вещь. Чуя сказал: «Ну, спиздани это, сучка», на что Осаму подписывает себе смертный приговор: «Единственный минус в Чуе — это сам Чуя». Дазай не замечал, что привязал Накахару к себе. Они никогда не ходили никуда вместе, кроме миссий и заданий, до того раза, как Дазай, умаявшись тащить на себе бессознательного напарника, ввалился с полу-трупом в первый попавшийся бар. Чуя мало того, что очнулся, так ещё и требовал выпивки. В тот вечер Дазай узнал две вещи: партнёр любит пить и не умеет пить. Весь израненный после Порчи, со сломанным запястьем, Чуя опрокидывает в себя шот виски и расслабленно улыбается. Осаму немного шокирован. — А если Коё узнает? — с подвохом спросил он. — Тебя что, мать не любила? — отвечает вопросом на вопрос Чуя. — Не твоё собачье дело. — Она тебе не мать. — Сам знаю. Подлей. — С тебя хватит. — У кого тут сломана рука и открытая в районе рёбер? Лей. Жилет Чуи чёрный, так что кровь не видно. Он пьёт с удовольствием, смакует напиток, хоть и признаётся, что любит вино больше. Дазай тем временем смеющимся взглядом окидывает посетителей бара: таких себе мужиковых семейных работяг, которые с ужасом смотрят на двух окровавленных подростков в дорогой, порванной пулями одежде. Манеры Чуи исчезают после второго шота: он хлопает пушкой в кобуре об стол, заставив всех вздрогнуть и ослабляет воротник давно не белой рубашки. Тонкую шею резко оттеняет бархатный ошейник. Осаму внимательно следит за ним. И тут-то окончательно понимает: Чуя — красивый. Именно такой, пьяный, израненный, взлохмаченный и грязный, со сверкающими глазами и розовеющими щеками, громко, развязно смеющийся и использующий слово «блять» как запятую, путающий французские и японские слова. Бармен не решается их выгнать, а Дазай понимает, что красивая фарфоровая куколка Мафии ничто в степени устрашения по сравнению с этим. Когда охрана бара, наконец, решается выпроводить, Чуя мигом подрывается в драку, но открывается его рана на боку и он, смеясь, угрожает охране пистолетом на взведенном курке. Мужики шарахаются, половину клиентов как ветром сдувает, а бармен звонит копам. Дазай бросает на стол несколько крупных купюр, хватает Чую поперек талии, и они, с шумом и смехом, сметая ногами двери, вываливаются из бара. Шляпу, которую, к сожалению, Чуя нигде не обронил, эспер водружает на голову Осаму: — Т-ты, конечно, тот ещё, сука, г-говнюк, хе-хе, но шляпы тебе идут..! Блять! Он спотыкается и плюхается с размаху на тротуар. — Чуя, ты псина, вставай... — Дазай пытается его поднять, но Накахара заходится в кашляющем смехе: — Дазай, Дазай, у меня в глазах темнеет! — радостно и пьяно кричит он. Осаму быстро проводит рукой по чужому боку: вся ладонь пропитывается кровью. Чуя краснеет, но ночь и незаметно. — Т-ты что ещё, а, домог-гаешься?.. — Боже, дай мне сил, — вздыхает Дазай: — Ну почему ты такой слабый и такой бухой? Он поворачивается, и Чуя с усилием залезает к нему на спину. Дазай хрипит — тяжело. — Спаси-и-бо, скумбрия, ты та ещё заноза... — Скумбрия?! Ну, конечно, он не нравится Дазаю. С чего бы? Тупой, вечно орущий, характер мерзкий, волосы эти рыжие, глаза пиздец какие симпатичные, особенно, когда приподнимает бровь и медленно потирает кулак; курит, бухает, ненавидит людей и вкус в одежде отвратительный. Словом, нет. Не его тип. Тут же вроде баланс быть должен, не?..***
Они брели по мосту: израненный юный алкоголик и худой, забинтованный, согнувшийся под ношей вдвое, вторая рука босса Мафии. Оба — убийцы и поломанные сверх-люди, сейчас подростки, которые чувствуют ветер в волосах и слышат гул машин на трассе. Чуя горячо дышит, уткнувшись губами куда-то в шею. Дазай думает, что, возможно, правда — он очарователен, этот двуличный рыжик. Потом их подберёт чёрная машина с тонированными стёклами и вечер подойдёт к концу. Вечер, заложивший начало странным чувствам, плавающим в луже ненависти и крови. Они ещё сотни раз сражались вместе, плечо к плечу. Неважно, насколько избиты или ранены, неважно, чем все закончится. Ночь, день, утро, вечер — две фигуры с разницей в росте, одна ухмыляется темной, мерзкой ухмылкой и достаёт ствол; вторая прыгает сразу в самую гущу драки. Иногда что-то происходит, и вырастает огромная красная сфера, выходит из тени монстр. И каждый раз — прикосновение к окровавленным ладоням, как к величайшей драгоценности, звон от тишины в ушах. Двое в чёрной одежде. Грязно обзывающие друг друга и, кажется, ненавидящие... Как бы все сложилось, не будь этой судьбы? Им плевать. Один сидит в баре с двумя друзьями и слушает мудрые речи лучшего человека. Другой лежит, измученный, на кожаном диване и тщетно пытается открыть бутылку зубами. Так или иначе, они встречаются снова и снова. Босс может быть доволен — он вырастил лучшую пару за все существование Мафии. Самую эффективную. Один недостаток — оба люди. Оба — молодые. Оба — без башки. Дазай и Чуя. Суицидник и сумасшедший. Чуя и Дазай. Перчатки и бинты. Двойной Чёрный — как чёрный в квадрате. Как самая тёмная тьма. Как чёрный кот с красными глазами. Как бархат или металл. Горячее, чем ад, но холоднее льда.***
Дазай минует большие улицы Йокогамы и сворачивает во дворы. Он насвистывает какой-то марш и плутает, нарочно путая шаги и подпрыгивая при ходьбе. Ему нравится, как плащ сзади развевается, как пушка греет поясницу и как пахнет спальный район: вечерним ужином, рисом и карри, дешевым алкоголем, сигаретным дымом и отбросами из кафешек. Осаму идёт в определенное место, но вновь глубоко погружается в воспоминания и нечаянно наворачивает лишний круг по кварталу.***
Однажды, когда шла восемнадцатая весна Дазая, он, заработав авторитет в Мафии, был отправлен агентом в одну военную нарко-организацию. Надо было разведать вид наркотиков, выяснить, кто главарь, как там все в обороте крутится, и в итоге «спалиться» со всей нужной инфой, чтобы напарник его спас. Чуя ненавидел даже в шутку попадать в плен, потому что выходил из себя, активировал Порчу и все оканчивалось печально. Так что эту роль взял на себя Осаму («Ты все равно слишком тупой для такой работы»—«Че вякнул, шпала?! Зубы не жмут?») и длилась эта миссия довольно долго. Месяц на то, чтобы втереться в доверие, месяц на поиск информации. К концу апреля он «выдал себя» и, избитый, валялся в грязном подвале, когда штаб разворошил Чуя. Он помнит все случившееся слишком хорошо, потому что тогда они виделись в последний раз. — Лежишь тут, как настоящий мусор, — высокомерно говорит Чуя, вытирая кровь с перчаток милой кружевной салфеткой. — А ты что же, совсем не скучал по мне? — Дазай, кряхтя, освобождается от наручников и скотча на ногах. — ...По крайней мере, по целой моей части. Здорово они избивают, эти нарколыги. — По какой такой части? Грязному языку? — Накахара подаёт ему, хоть и не без отвращения, руку: — Живой-здоровый? — О, Чуя! — Дазай загорается: — Все-таки волнуешься! Глубокий вдох, и рука в перчатке бьет прямо в живот: — Лучше бы ты сдох, — выдыхает в бешенстве Чуя. — Блять, прямо по печени... Засранец. — Нельзя попасть по тому, чего нет, алкаш. — Кто бы говорил, мелочь. — Мудак. — Пеппи Длинныйчулок. — Дазай Завалиебало. Переругиваясь, они обходят здание на предмет улик, и Осаму навещает лабораторию. Быстро щёлкает камерой телефона. — Через пятнадцать... Нет, десять минут тут будут люди босса. Все готово. Экземпляров — хоть завались. Организация наша. — Неужто ничего себе не прикарманил? — с недоверием тянет Чуя. — Ни ка-пе-ль-ки, — поворачивается на каблуках Дазай. — Я чист как стёклышко. Ну, или почти. — Пиздишь. — Верное замечание, — Дазай достаёт из рукава блистер с разноцветными таблетками. — Надеюсь, это смертельно! Чуя тянется посмотреть, и Дазай не отказывает себе в удовольствии поднять руку так, чтобы тот не мог дотянуться. Сегодня Накахара даже не прыгает — сразу лупит коленом в пах, и изымает у согнувшегося партнёра упаковку. — Это даже не яд, — нейтрально замечает он. — Просто колеса. Апрофен. — Серьезно? — разочарованно говорит Дазай. — Вообще не умереть? — Без мук — нет. — Вот параша, — морщится он. — Тогда выкидывай нахрен. Накахара не спешит, внимательно разглядывая блестящий серебряный блистер. Дазай ухмыляется: — Что, Чуя-тян? Соблазн берет? — Завались, — задумчиво отзывается тот. — Ты когда-нибудь... Пробовал? Даже если Дазай захотел бы пошутить, он бы не сумел, потому что ироничность ситуации зашкаливала: — Милый, из нас двоих, я — единственный, кто хоть мало-мальски выглядит обдолбанным. — Так это «да»? — Нет, на самом деле, нет. Почему ты... О боже мой. Чуя поднимает взгляд: — Что? — Ты же не...— прыскает от смеха. — Что. — Ты же не употреблял таблетки, Чуя?.. Накахара задумывается на предмет ответа и явно видно, как он взвешивает возможность показаться круче и терпеть воз шуточек. — Пробовал, — наконец выдаёт он так, что Дазаю становится стыдно. — То есть ты — нет? И желания не возникало? Я разочарован. — Так, смотри, — Осаму быстро вырывает из его рук упаковку, выдавливает две таблетки и прячет их в ладони. — Если берёшь на слабо — легко. Но только вместе с тобой. Я не откажу себе в удовольствии посмотреть на тебя, пьяного от других веществ, нежели чем обычно. — Зря надеешься, — цокает языком эспер. — На меня отвратительно действует только алкоголь. Наркота — никогда. — Пиздец, — фыркает Дазай. — Поехали. Вечерок намечается весёлый. Мотоцикл Чуи — вишневый «Ducati», ревет и визжит шинами на поворотах. Дазай терпеть не может ездить с ним, потому что Накахара гонит как в последний раз, а смерть от падения с мотоцикла крайне болезненна и маловероятна. Ещё — лучше умереть, чем обнять Чую за корпус, поэтому Осаму хватается пальцами за сидение и молится. Хозяин адской машины скрипит зубами, и даже сквозь шум слышно, как он с матом пополам приказывает не царапать седло, которое стоит дороже, чем человеческая страховка. У мафиози никогда не бывает одной квартиры. У них несколько — по всему городу. На случай преследования, на случай отдыха, та, где оружие, та, где можно спрятаться. Поэтому они приехали в штатскую квартиру Чуи. Он загоняет мотоцикл в гараж, пока Дазай смотрит на бетонную многоэтажку. Огромный муравейник. Глядя на Накахару с его аристократичными замашками, воображение подбрасывает викторианский особняк. Но когда Чуя минут пять ищет ключи в огромной связке, становится ясно — он тут почти никогда не живет. Дазай ненавидит свою способность все анализировать. Ни секунды отдыха. — Проходи, — недружелюбно бросает хозяин, кидая ключи на тумбочку около двери. — Сними ботинки. Квартира небольшая: три комнаты да кухня с ванной. Все очень чистое, но какое-то заброшенное. Дазай замечает единственную необычную вещь: несмотря на апрель, на окне висит новогодняя гирлянда с фонариками, которые сияют ровным белым светом в наступающих сумерках. Он осторожно проходит к окну и взгляд падает на подарочную коробку с явно дорогой, коллекционной бутылкой вина. — У кого-то день рождения? — негромко спрашивает он в пустоту. — Да, — говорит Чуя, опираясь плечом о косяк. — У меня. — Что... Черт, ну, скажем так, они общаются уже два года,и за все это время Дазай ни разу не спросил у него по поводу праздника. Просто потому что сам не праздновал. А зачем? Некому было поздравлять. Ода? Дазаю подарком было видеть его (живым) каждый день. Босс? Не подсыпал яду — и на том спасибо. Подчиненные? Просто боятся. Чуя?.. а что бы ему мог подарить Чуя? Нож в спину? Отравленный торт? Медный купорос?.. — Извини. — Не стоит, — Накахара берет коробку: — Это от Коё, — с теплотой говорит он. — Ненавижу дни рождения, — прибавляет со злостью. — Я тоже, — хватается Осаму. — Вот, — протягивает руку с таблеткой: — Прими за подарок. Чуя улыбается: — Спасибо. Самое странное, что после того, как Дазай закидывается, он уже ничего не помнит. Только музыку и что-то — урывками.***
На Чую никогда не действовали наркотики в полной мере. Озаки пришлось испробовать на нем кучу дряни, чтобы выяснить, можно ли контролировать Порчу химией. Видимо, из-за способности, он испытывал только легкое головокружение и плывущую реальность вокруг. Но это дерьмо явно было непростое. Тяжелела голова, в плоскости появлялись галлюцинации. Ноги будто прилипали к полу. Он просто стащил с себя костюм и портупею, а за окном уже — ночь. И Дазая нигде не видно. Чуе показалось неплохим решением наведаться на кухню. Предметы плыли и меняли цвета, как радуга. Холодильник был распахнут, но плевать... Он берет пару бутылок шампанского и плетётся искать незадачливого друга. «Если он попытается убить себя в моем доме, я его прикончу», — сквозь дурман думает Чуя. Краем уха замечает включенную стерео-систему. «Да на сколько же меня вырубило? — проносится у него в голове. — Может, это и не простые колеса». Включается призрачное чувство волнения за Дазая. Чертяка. Где он?.. Пошатываясь, Накахара натыкается на ванную и распахивает дверь. Ему в лицо пахнуло жаром. В крохотной комнате стоял буквально дым коромыслом. Пар от наполненной до краев джакузи смешался с сигаретным дымом. «Он же не курит»,— смутно соображает Чуя. Свет приглушён. Пахло маслами, шампунем, горькими дорогими сигаретами Коё. Неизвестно, как этот укурыш умудрился налить ванну, вылить в неё дохрена разных штук для пены, да ещё и сигарет найти. Пены, к слову, было столько, и таких разных оттенков, что Накахара даже не сразу увидел Дазая. Из-под душистых облаков торчит рука с той самой подарочной бутылкой, чуть дальше — другая, с зажённой сигаретой. Чуя тяжело вдыхает этот горячий пар и чувствует, как гудит голова. Было невероятно жарко. Наркотик в крови активировался сильнее и все поплыло перед глазами. Сначала кругами, потом ванная окрасилась в розовый, зелёный, синий цвет... Расцвели прекрасные цветы, один из них превратился в голову Дазая: — О... Рыжик... — очень тихо говорит он. — Ты тоже умер? — Что... Ч-что ты несёшь? — Накахара пытается открыть бутылку с шампанским, потому что на трезвую (ха-ха) голову этот бред воспринимать не получается. — Я в царстве смерти, — мечтательно тянет Осаму, затягивается сигаретой, и, зажав ее между зубов, берет в ладонь клочок пены. — Где я, Чуя?.. Затем долго смеётся. Накахара замирает. Дазай выглядит... Беззаботно. Обдолбанный и пьяный. Лежащий в его ванне в облаке пены. С сигаретой во рту. Пиздец. Он-таки открыл бутылку и, стянув с себя брюки, оставшись в одной рубашке, без колебаний залезает в ванну. — Ты хотя бы в одежде? — медленно спрашивает он, понятия не имея, что делать с пьяным Дазаем, вообще на себя не похожим. — В чем? — смиренно переспрашивает Дазай и делает ещё один глоток из бутылки, проливая немного на пену, воду и себя. Смотрит на расплывающуюся красную винную лужу в ужасе: — Я... Ранен? Но мне совсем не больно. Вот истинное наслаждение... смерть без боли... спасибо, Чуя. — Ты ебнулся? — интересуется Накахара, пытаясь усесться в горячей воде. Дазай, кстати, даже под одеждой весь обмотан бинтами... Осаму поднимает на него глаза и надолго заходится в смехе. Чуя недоуменно проводит рукой по волосам и понимает, что от жары рыжие кудри превратились в рыжую мочалку. — Хватит... Ржать, — заторможенно отзывается он. Дазай выбрасывает сигарету куда-то в воду и распахивает объятия: — Иди ко мне. И Чуя не может отказать. Ему кажется, что он растворяется в этой воде, сжавшись в комочек на груди злейшего друга. Шипит и исчезает среди пены, как таблетка в бокале с шампанским. Дазай обхватывает его руками, мягко гладит по спине, покрытой прилипшей рубашкой, по волосам, шее. Пальцами нащупывает позвоночник, талию, спускается ниже. Невинно ласкает, но кто знает, во что это могло перерасти?.. Касается губами головы, что-то лепечет невнятно: — О, Чуя... Я бы так хотел... Чтобы весь ты стал моим... — очень тихо шепчет он. — И не мечтай, — Накахара закрывает глаза. Твою мать. Черт. Голова отключается, и он пытается не думать, на ком лежит, и что происходит. Сейчас тут есть Осаму и с ним хорошо. Дазай пахнет сигаретами, чём-то сладким и пряным. Пальцы у него длинные, а лица не видно. Прикосновения приятные... Он какой-то безумно притягательный. Чуя не знает, что чувствует. — Даже не представляю, что лучше: ты или та дрянь, что мы приняли, — бормочет ему в макушку Дазай. Глупо, глупо... Но если он был бы морем, Накахара, пожалуй, сейчас утонул. Дело ли в наркоте, или в тупом заглушенном, запущенном чувстве, но сейчас хочется забыть обо всем, кроме него. Нужда в человеке, в страсти, горячей волной разливается изнутри. Он задыхается, но не от ненависти. Краснеет, но не от злости. Где же мои мысли?... Где же мои мысли?... — Эй, Дазай, — заплетающимся языком выговаривает он. Приподнимается с тёплого соперника, делает несколько больших глотков алкоголя: уже неважно, какого и из чьей бутылки. Вытирает рот кистью руки: — Сегодня я тебя не ненавижу. Он упирается лбом в лоб и смотрит прямо в красновато-карий глаз. Второй, по обыкновению, скрыт бинтами. Это бесит. Перед глазами все плывёт, и бинт кажется раскрашенным в ярчайшие краски: — Нахрена... Он тебе... Дай, сниму... Чуя быстро сдирает проклятую повязку и смотрит в оба глаза, не давая Дазаю отвести взгляд. Над правой бровью у него несколько ровных следов от бритвы. Из них медленно прорастают цветы и лозы, оплетая Чую и заставляя сливаться с ними в одно целое. Осаму не шевелится. Ему нравятся почему-то растерянные глаза Чуи, их красивый незабудковый оттенок, который сейчас кажется ярче. Сколько времени прошло? Час? Два? Молча они разговаривали обо всем на свете. Слышали свою личную музыку. Когда какая-то тональность оказалась идеальной, Чуя мягко выдыхает в чужие губы. И — целует. Сразу в карьер, быстро, не давая себе и ему пути назад. Он не хочет терять нечего. Если этой ночью он сдохнет от алкогольной интоксикации, или колеса окажутся ядом, он не будет ни о чем жалеть. Цепляет губами, изучает языком чужой рот. Терзать — приятно. Это не так уж и противно, как он думал. Дазай на вкус как этот вечер — вино, шампанское, шампунь, химия. Так что первый поцелуй выходит сразу как последний — по пьяни, крепкий, взасос, с таким отчаянным желанием, будто завтра они оба умрут. Чуя продолжал бы терзать его губы с напористой откровенностью, но Дазай отвечает. — Не так уж и плохо целуешься... Он принимает его, и они сливаются в одно целое. Чьи-то пальцы в чьих-то волосах. Иногда сносит, и они не могут найти ртов друг друга, тогда, смеясь, пытаются носами нащупать, падают губами на щёки, лоб, шею... Потрясающее, обострившееся чувство острой необходимости. Дазай проводит руками по лопаткам, подцепляет пальцами за ошейник, улыбается куда-то в сторону. Чуя не открывает глаз. Они выпивали друг друга как чашу их общей жизни, первый раз становясь настолько близко с кем-то. Вода была тёплая и, когда они неловко поворачиваются, на пол плескает добрая половина. Оба смеются. — Как глупо, — улыбается Дазай. — Не могу... расстегнуть твою рубашку, вот черт. — О-о, заткнись. — Ты такой милый. — Правда? — Чуя резко отстраняется и кладёт ладонь ему на грудь. — Что ты несёшь?.. — Чуя... Если мы умерли, то сейчас — ты самый красивый человек в моих глазах, — говорит Дазай с чувством. Так, как никогда не сказал бы трезвым. Так, как не сказал бы никому. Накахара заливается румянцем, его непроизвольно трясёт: — Мы не умерли, — твердит он. — Мы не умерли. Мы не умерли. Ты не умер. — А? Что такое?.. Чуя прижимает руки к щекам — накрывает основательно. — Дазай... Дазай... Он падает на него и целует ещё сильнее и отчаяннее, чем до того: — Не могу... Не могу тебя удержать. Не уходи, идиот, никуда... Не бросай меня. И Осаму чётко помнит этот момент, когда он до боли сжимает чужие руки и шепчет в искусанные губы: — Никогда. Я обещал защитить тебя. — Никогда... — как в трансе повторяет Чуя. В ту ночь они ещё долго лежали в остывшей ванне, допивали шампанское и солидарно молчали, слушая один за другим альбомы «Pixies» на стереосистеме. Потом перебрались на диван — и уснули, завернувшись в мягкий плед, не разжимая рук. Диван был узенький, так что Дазай, лёжа на боку, изо всех сил притягивал к себе Чую, чтобы тот не свалился. Не в силах представить, что когда-то придётся отпустить. В ту ночь восемнадцатого дня рождения Чуи, пьяный и обдолбавшийся Дазай, с сорванной напрочь крышей, нежно распотрошил его грудь, покрывая края раны поцелуями. Он представления не имел, насколько сильно они сплели свои жизни вместе. Он не знал, как больно, невозможно будет выжечь кого-то из себя. И если бог скажет, что можно просто выкинуть из своей жизни эту ночь, Дазай заплатит ему чем угодно. Годы спустя, он понимал, что, если бы умер тогда, то это было бы замечательно. В обнимку с холодеющим телом любимого человека, с его вкусом во рту. Под тихую музыку. Под мерцание огоньков на окне. На том диванчике. Но нет. Они оба выжили. «А жаль», — подумал утром Дазай. «Случайность», — подумал утром Чуя. А ещё через два месяца все кончилось.***
Босс вряд ли догадался о чувствах в команде Двойной Чёрный, но какие-то подозрения явно закрались. Мори ненавидел человечность своих подчинённых. Сегодня — лучший из лучших, а завтра — расклеился. Поэтому он отправляет Чую в Венецию. Подальше из Японии, чтобы тот не принимал участия в грядущем. А приближались великие дни, расцвет Мафии. Апогей влияния. Симфония хаоса. Кто мешает бандитам больше всего? Полиция и закон «Об использовании Сверх-сил». Огай продумывал этот план годами, чуть ли не с дня своего восшествия на престол. Если федералы узаконят сверхъестественное, то размах у Мафии станет не просто больше, он будет глобальным. Полный контроль. Тонкие губы трогает улыбка. Единственным препятствием идеальному плану был, пожалуй, сам Мори. «А если меня отравят? — задумчиво, и словно о другом человеке, думал он о себе. — Или ещё что? Такое неспокойное время... Мудро было отослать Накахару. Он опасный и неконтролируемый. Дазай?.. О, Дазай. Запасной вариант. Если меня убьют в перспективе полугода, он станет боссом. Единственное, что его удерживает в данный момент — это чертов Ода-кун. Высокий моралист». Огай злобно сводит брови до морщинки на лбу. Он ненавидел эту бесполезную мораль у человека с руками по локоть в крови. Ода тормозит Дазая. Давно пора было убрать его. Вот и инцидент с интервентами разрешится. Идеально. Мысли мафиози прервал грохот стекла. С фарфоровой разбитой чашечкой, по стоимости как хорошая машина, Алиса спокойно смерила его взглядом. — Ой, Алиса-Алиса, — всполошившись, всплеснул руками мужчина: — Ты не обожглась? Не порезалась? Нигде не болит? — Ты глупый, Ринтаро! — важно заявила малышка. — Мне не больно, я же сама разбила! Это чашке больно, а не мне… — Нет, милая, ей не больно. Видишь — вдребезги. Чашку не восстановить, — терпеливо объяснял девочке Мори. — Ты ничего не понимаешь. Я хотела ее разбить, — весело заявляет девочка. — Это весело! — Ох, — тяжело вздыхает с улыбкой Огай. — Не могу не согласиться, милая...***
Дазай узнал, что Чуя вылетел из страны, уже к вечеру. Но он не предал этому особого внимания: их часто разделяли. Накахара ещё вернется и скажет, что одна ночь ничего не значит. Если хоть что-то помнит — Дазай ушёл из его квартиры ещё до рассвета. Они всего-навсего прекрасно провели время. Жаль, что так не может быть всегда. Но сейчас он направлялся в «Люпин» — слушать хороший джаз, сделать крохотный глоток янтарной жидкости и наслаждаться низким голосом самого мудрого человека на свете. Тучи мало помалу сгущались. История закрутилась как-то слишком быстро и обыденно, и поэтому Дазай до последнего не уделял происходящему особенного внимания. Когда он понял, было слишком поздно. Босс смотрел на него стылыми глазами и нарочно тянул резину, задерживая его, а ведь где-то, наверное, страдал Ода. Убийство всей его «семьи» руками вторгнувшихся в Японию сверх-людей полностью висело на Мафии. А значит, и на Дазае. Это его вина. Не догадался, не уследил. А ведь не было ни одного человека, более дорогого Осаму, чем Ода. Навредить ему было физически невозможно: даже коснуться руками, даже позволить себе мимолетную слабость — голову на плечо, Дазай не мог. Он отравлял всех вокруг себя, как рыба-фугу, отпугивал всех, кроме Сакуноске.***
Небо, затянутое серыми облаками. Около горящей машины визжала скорая помощь, сверкали мигалки полицейских. Место преступления наскоро обнесли желтой лентой. Небольшая толпа гражданских возбуждённо гудела, наблюдая чёрный столб дыма от взрыва, который уходил в небо с яркими искрами. Сильно пахло бензином и паникой. Дазай увидел знакомую фигуру издалека. «Блять, — подумал он. — Не смей стоять с таким лицом. Я опять не могу тебя прочесть, Ода, не смей...» — Ода? — окликнул. Тот даже не обернулся, стоял, засунув сжатые кулаки в карманы куртки. Он смотрел прямо перед собой. Синие глаза не выражали ничего. Дазай заметил грязные брюки и порванные губы. Кричал?.. Значит, точно те детишки из лавки с карри. — Знаю, о чем ты думаешь, — быстро прибавил Дазай, стараясь звучать спокойно. — Но не делай этого. Даже если сделаешь... «Твои руки не должны никого убивать» — Даже если сделаю, это не вернёт детей, — отзывается Ода. Голос у него хриплый и кажется ниже на октаву, чем обычно. — Знаю о номерах. Я получил своё приглашение. Дазай чувствует, как Сакуноске уходит из рук, рассыпаясь между пальцами подобно золотому песку. — Слушай. Босс сегодня был на секретной встрече с подразделением Одаренных для специальных Операций. Здесь... Происходит что-то ещё, — пока Дазай быстро говорит, Ода срывается с места. Он широкими шагами проходит мимо друга и останавливается у него за спиной. — Ничего тут не происходит, Дазай. Для меня все конечно. Его чёлка кажется совсем бордовой, когда не видно взгляда. Отрешенный, огороженный огромной стеной. Осаму продолжает пытаться: —...тебе нужно за что-то держаться. Эй, Ода, ты знаешь, почему я вступил в Мафию? Я думал, тут найдётся что-то и для меня. Если находиться так близко к чистым эмоциям, где тебя окружают лишь смерть и насилие, инстинкт и желание... рыжие волосы голубые глаза тонкие пальцы разъяренная ухмылка тяжёлый удар мягкие губы запах шампанского тягучий голос —...ты можешь столкнуться с истинной человеческой натурой. Я думал, что так я смог бы найти какую-то причину, чтобы жить. такой причиной являешься Ты, мое домашнее божество улочек любимого города со своей мудростью, силой и спокойствием, которые ты источаешь как мёд, своими словами, написанными в записной книжке чёрной ручкой, своей улыбкой на черно-белой фотографии. не уходи. Гремит гром. — Я хотел быть писателем, — тихо говорит Ода. — Я думал, что лишусь этого права, если убью еще кого-то. Поэтому я перестал убивать. У Дазая обрывается сердце. Ода звучит как порванная струна. Он исчезает, растворяется с первыми каплями дождя... — Ода, — порывисто, сорвавшись на эмоции, зовёт Дазай, но выходит лишь шёпот. Как во сне, когда голоса нет, а ноги ватные, и он не может двинуться. —...Но всему этому пришёл конец, — роняет свинцом мужчина. И уходит. До Дазая как эхом доносятся его шаги. — Не ходи, — слишком тихо. — Не ходи!! — в панике, испуганно: — Одасаку! — звучит слишком по-детски, истерично и в чистом ужасе. Молния озаряет небо неуместным белым светом. И тянется рукой, пытается ухватить за плечо эту исчезающую тень, но пальцы хватают лишь воздух. Сакуноске уходит, не сказав более ни слова, и Дазай чувствует так, будто его ударили по груди кувалдой, положили под пресс и оставили так лежать. Воздуха не хватает даже на дыхание, когда он понимает, что причина жить уходит на верную смерть. К вечеру пришёл неожиданный алый, сверкающий своей живой рыжиной закат. В стёклах окон кабинета босса он переливался из красного в золотой, душил своей величиной и силой. Сияющий диск солнца висел на ниточке над горизонтом. Дазай просил об отряде для спасения Оды и уже знал ответ. Он догадался обо всем, заходя в кабинет, зная, что за дверями стоит охрана, готовая его прикончить. «Интересно, — думал он. — Что бы сделал Накахара?..» А Чуя бы не стал заходить к боссу и с любыми ранами пошёл спасать друга. Дазай допустил ошибку. Разрешение на деятельность одаренных — ценой жизни Одасаку. Лишение Дазая его причины жить так, чтобы всё, за что он мог держаться, осталось в Мафии. Чуя. Он ждёт по эту сторону. Он стоит рядом с Мори и раздраженно смотрит. Дазай обещал Коё защитить его. «Э?!.. Чего вякнул, придурок? Не выдумывай себе херни!» Акутагава. Воспитанное оружие, которое вцепилось в Дазая всеми руками и ногами, живя своей ненавистью к нему. Его люди. Его подчиненные. Его карьера. «Не бросай меня» Все — в этом чёрном конверте на фоне огненного заката. И Дазай отворачивается. Он первый раз изо всех сил давит ладонями на уши, зажмуривается до чёрных точек, заставляет забыть-оттолкнуть-отвернуться. И бежать к Одасаку. Бежать за последним лучом света, оставить Мафию за плечами. Раз и навсегда. — Дазай-кун, — жёстко говорит Мори. — Тебе нужно остаться тут. Осаму не повернётся, чтобы сказать последние слова боссу в лицо и моментально покрывается льдом. — Он мой друг. И выходит из комнаты, в которой это случилось. Дазаю больше не хочется там быть. Он срывается моментально в бег и прыгает в первую попавшуюся машину, с визгом шин исчезая из Портовой Мафии. Ода. Ода. Ода.***
Гремит этот чертов выстрел, когда Дазай врывается в особняк. Он ещё видит стоящую фигуру в луче закатного солнца. Долю секунды друг держится, потом ноги его подламываются, и он тяжело оседает на пол. Ранен. Блять. — Одасаку! — Дазай подлетает к нему, скорее прижимает к себе, господи, что делать, что... Он паникует, страшно колотится сердце. А потом смотрит на собственную руку. Вся ладонь насквозь пропитана чужой тёплой кровью. По цвету — ярче самых красных роз и самого пьяного вина. Пахнет церковным ладаном. — Твою мать, — хрипит Осаму. — Твою же... Ты придурок, ебаный придурок, Сакуноске... Почему?! Ода дышит тяжело и свистяще, потому что пуля, скорее всего, застряла где-то в легком. Все лицо искривлено от боли, но он все ещё пытается: — Я хочу кое-что тебе сказать... — Нет! — в слепом отчаянии лепечет Дазай. — Не смей! Ты ещё поправишься, я клянусь, я все сделаю, я… Тяжелая рука вцепляется в его волосы. Пальцы сжимают пряди правого виска. Осаму шокирован и замирает, неосознанно пытаясь закрыть рану пальцами. — Неважно, на чьей стороне ты находишься. Ничто не сможет заполнить ту пустоту одиночества, что есть в тебе. ...Маленький мальчик горько плачет, кулаком трёт глаза, он совсем-совсем один в оранжевых лучах. Солнышко светит на всех, кроме него. Друзья исчезли в красных каплях, человек с рыжими волосами исчез в закате. Последний друг постепенно стирается из памяти. От страшной обиды и жалости к себе, мальчик плачет ещё громче. Он не хочет быть один. Темнота сгущается, и ребёнок в панике молотит кулачками, спотыкается, падает, ревет от боли. Он не знает, что делать. — Одасаку... Что же мне делать?.. — Будь на стороне тех, кто спасает людей. Если стороны одинаковы, лучше стань хорошим человеком. Маленький мальчик перестаёт плакать. Он медленно оборачивается и видит лучик солнца. В воздухе играет тихая мелодия. Идёт на ее звуки. Туда. Из тьмы. Наружу. — Потому что... я твой друг. Наизнанку выворачивается душа Дазая Осаму, когда слезы горячо обжигают его глаза, не знавшие жалости. — Люди живут ради самих себя, верно?.. И правда... Одасаку выдыхает последний раз и тихо закрывает глаза. Его рука соскальзывает с волос, и вместе с ней падает задетый бинт. Сердце бьется в последний раз. Сакуноске улыбается кончиком губ. У Дазая над бровью восемнадцать ровных царапинок. В руках — мертвый друг. В глазах — слезы. Он чувствует, как внутри разрывается бомба, огромная, сметающая все на своём пути. Ком подкатывает к горлу, и, чтобы не закричать, Дазай прикусывает язык. Рот наполняется кровью. Он медленно кладёт свою золотую статую на пол. Закат все так же ярок. Зал полон мертвых людей и пахнет сладковатой смертью. Осаму не помнил, как вышел оттуда. Пожалуй, огромная часть его души осталась в этом здании навечно. Так умер Ода Сакуноске, и так Дазай Осаму принял твёрдое решение уйти из Мафии. А в аэропорту Йокогамы, некий юноша, поправив шляпу и взяв со стойки портфель с бумагами, невольно почувствовал холод по спине. Словно ножом пырнули. Мерзкое чувство.***
Дазай смотрел, как горела посреди подземной парковки машина Чуи. В карих глазах отражаются кривые блики. Он не знал, зачем сжёг ее. Хотел выжечь из своей жизни. Мечтал находиться внутри, на плавящихся сидениях. Вырыл бы могилу для него, чтобы перестал существовать и этот голубой взгляд. Больше ничего. Никогда. Ни за что. В руках — пустая канистра из-под бензина. Он стаскивает с себя подарок Мори — чёрный плащ, и кидает его туда же, в огонь. Достаёт пистолет из кобуры на поясе и — туда же. Гори оно все. Он пеплом посыпал своё прошлое, греясь в мертвом тепле. Вот и исчезло все. Ломая себя окончательно, Дазай поворачивается и уходит. Через какое-то время туда же прибудет Чуя. Он будет в бешенстве смотреть на сожженную машину и пойдёт к Боссу. С этого момента начнётся его история.***
Чуя Накахара всегда отличался эмоциональностью, так что он был в бешенстве. Мало того, что Дазая нигде нет, так ещё и до босса не достучаться. Полная ебанина. Минус машина — минус башка Осаму. Увидит, убьёт. Это точно он. Мотоцикл ещё не привезли из Венеции, поэтому Чуя злобно идёт в один из офисов Мафии на другой конец города. Он ненавидит такси, так что пешком. Закуривает и задумывается, глядя в небо. Что же было между ними?.. Он и этот идиот?.. Неужели какие-то чувства; пожалуй, они оба знали, что их тянет друг к другу. Но после произошедшего два месяца назад... Они явно больше не друзья, если хоть когда-то ими были. На холме за парком, проходя мимо кладбища, Чуя замечает знакомые чёрные машины с тонировкой. Отряд Дазая?.. Что они тут делают?.. Старая церковь возвышалась над долиной скорби, усеянной надгробиями в изумрудной траве и ярких цветах. Кладбище Йокогамы — посещаемое место, ведь большинство мафиози лежат там. Он снимает шляпу, ступая на пропитанную дождем дорожку из камней. В самом дальней углу кладбища стоит целая делегация из людей в костюмах. Они расступаются при виде Накахары. Он видит Акутагаву. Лицо у него какое-то... более серое, чем обычно. Пальцы сжаты в замок, плащ смят у пояса. — Ода Сакуноске, — мягко шепчет босс на ухо, заставляя вздрогнуть. Чуя испуганно оборачивается. Огай, торжественный в чёрном костюме, держит Алису в серебристом платьице за руку. — Так молод, правда?.. И уже мертв. Он добыл ценную информацию. Мафия никогда не забудет его заслуг. — Ода... Вот как, — Чуя знал его по одной миссии против «Головы Дракона», но не более. Лучший друг придурка, постоянно в бар к нему бегал. Потом его взгляд падает на ещё одну могилу, чуть дальше. — Это ещё что... На мраморном и абсолютно сухом камне выгравированы буквы, ничем не отличающиеся от прочих на этом кладбище. «Дазай Осаму» Накахара чувствует, как земля уходит из-под ног. Он моментально теряет опору и в бешенстве смотрит на босса, на Акутагаву, хватается за них взглядом; потом приходит злость. — Что за хуйня?! — он подлетает к Рюноске и встряхивает его за воротник. — Почему он тут?! Быстро объясни! — Дазай-сан... Ушёл... — Акутагава хрипит из-за недостатка воздуха. — Он... погиб для Мафии. Он ушёл, пустите меня, Чуя-сан. — Чего? Накахара бессильно разжимает кулак. — Когда погиб Ода-сан, он был в ярости. Никто не знал, что может сделать с собой самый суицидальный маньяк мафии. Поэтому, когда он исчез, недолго искали... Умеет заметать следы; могила, конечно, пустая, но все, его больше нет, он ушёл, умер. Чуя просто не понимает, неужели человек может так исчезнуть из жизни? Он же... ещё жив? Дышит? Он не мог так оставить все. Он обещал. Руки медленно опускаются на холодный камень. Сожженная машина. Могила. Одасаку. Дазай исчез. Он просто взял и бросил... все. Бросил его. Бросил мафию. Когда тебе разбивают сердце, это не страшно и не пугает. Это чертовски больно, но не как от удара ножом, а от бессилия. Ты ничего не можешь сделать, шепчешь что-то в бреду, прижимаешь ладони к груди, зажимая рану, которой нет. Человек, в котором сомкнулся смысл твоего существования, в которого ты так самоуверенно влюбился, ушёл. Его больше нет. Он где-то жив и дышит, но не с тобой. Нет, Чуя не любил его. Не успел бы. Он просто отдал свою душу в руки тому, кто ушёл с ней. Чуя думал только об одном. Дазай обещал. И Дазай ушёл. Навсегда?.. «Я никогда не любил его. Я просто... делал для него все, что мог. Я не знал, почему так зависим от него. Он говорил, что хочет всего меня, а мне не досталось и части. Он ушёл. Это все... его вина.» Чуя иррационально привык защищать его. Дазай, хоть и был жестоким и холодным, постоянно где-то влипал. Чуть что — так звонок «Накахара, выручай», никогда не скажет, ранен ли, умирает. Постоянно неуловимо-летучий, какой-то неземной. Бесила эта пыль с блёстками. Взмахнёт рукой с тонкими паучьими пальцами, поправит волосы, зажмёт рану плащом и вырубится. Чуя устал его защищать, устал за него волноваться. Сколько бы он заплатил чтобы не чувствовать ровно ничего в этот вечер? Все богатства мира. Но внешне он лишь скрипит зубами и непринуждённо поправляет шляпу. Мори смотрит на него так пристально, словно пытается пробурить дыру: — Чуя-кун, помнишь о своём отпуске? Ты неплохо поработал... Не появляйся в офисе с недельку, отдохни, — как можно мягче говорит босс. Он не хочет терять ещё и Чую, но с другой стороны, если надо будет, легко пустит ему пулю в лоб. Неконтролируемый и сильный — а кому он нужен без Дазая?.. Впрочем, и просто убивать его бессмысленно. Надо будет по обстоятельствам. Накахара пружинисто кланяется: — Да, шеф. И уходит с кладбища. Не помнил, как шёл домой, как задевал прохожих, как чувствовал полное опустошение внутри. Бесило ничего не чувствовать. Он глянул в какой-то бар и долго искал по карманам потрёпанные фальшивые права. Гребанная дешевая драма, думает он, пробуя бокал чего-то кислого и с горчинкой. Дазай умудрился заставлять зависеть от себя, и сейчас было так больно чувствовать себя использованным, что хотелось одного — напиться до беспамятства. Надо сказать, это у Чуи получилось прекрасно. Он брёл домой по улице, покачиваясь, с бутылкой дешевого вина, с плащом, накинутым на плечи, и твёрдо давая себе установку не возвращаться в ту квартиру. Но ноги его не слушались, а сознание предсказуемо покидало мозги, так что через полчаса Чуя всё-таки ковырялся ключом в скважине двери, которую он однажды открыл перед Дазаем. Дазай отравил собой весь воздух в когда-то любимых пустых комнатах, подсыпал наркотик себя во все самое хорошее и чистое, подменил всю воду на яд, а еду на острые лезвия. Его запах преследовал Чую в собственной квартире как зловонный полтергейст. Во рту явственно ощущался вкус крови. Он не был в силах снять ботинки или шляпу, больно врезался плечом в косяк и, захрипев, как-то оказался в ванной. Совершенно пьяный, залез в ванну и съежился на холодной белой известке. Ванна казалась крепостью, она была полна воспоминаний. Чуя лежал и думал, что придурка ещё можно отыскать, что все может быть... Но потом обрывал свои мысли, делал несколько глотков и думал, как же всё-таки сильно ненавидит Осаму. Ненавидит этот гребанный ледяной взгляд, ненавидит манеру поправлять воротник, мягкие каштановые волосы и мелодичный, с ироничной интонацией голос. Вечно попадает в неприятности, вечно нуждается в защите... Неясно, о чем думает, часто изображает этот «пугающий» взгляд, обожает выводить из себя... У него не было ни телефона, ни каких-то контактов Дазая. Он помнил, где тот живет, но больше никогда туда не вернётся. Роется бессознательно в галерее с фотографиями, и, натыкаясь на знакомый силуэт, в бешенстве удаляет фотку, выкидывая телефон куда-то на пол. Дазай умел заставить других подумать, что они единственные в целом свете, кто для него что-то значит. И Чуя попался в эту ловушку. Он засыпает от того, что плакал пьяными слезами из-за «ничего» и чувствует себя бесконечно усталым. Осаму был отвратительным человеком. Он любил, когда от него зависели. Ода погиб, но Дазай не сообщил ничего никому и ушёл, забрав с собой жизни тех, кого привязал к себе. Это было невероятно гадкое чувство — чувство отравляющей, полной и слепой зависимости. Чуя ощущал внутри себя невероятную злость. Наутро страшно болела голова и горела огнём спина, там, где Осаму его касался. Может, и хорошо, что Дазай ушёл. Может, проживет подольше. Может, будет счастлив. Теперь он не мог использовать Порчу. Опять остался один, полагающийся лишь на себя. Как всегда. Раз Дазай — туманный образ, который может исчезнуть в любой момент, какого хрена он вообще появился в его жизни?! Пришёл, поманил за собой, показал, что, мол, вот так может быть, вот так я могу любить тебя, вот так ты можешь хотеть меня, вот так я могу касаться тебя, вот так могу спасать тебе жизнь, а теперь уйду и оставлю тебя одного. Просто потому что могу. А ведь Чуя его жопу не единожды спасал, хоть Дазай и не просил. Сколько раз — от бесполезных суицидов, сколько раз — от пуль своим телом, даже не замечая этого. В состоянии Порчи он подсознательно никогда не ранил, потому что знал, что нельзя, волновался. А потом привык. Вот что такое Осаму — ебаная привычка. Нарыв. Рана. Тупая боль. Воспитал себе игрушку, наигрался и свалил. Типичная схема, которую Накахара самоуверенно проигнорировал. Чуя не выходил из дома неделями, переживая один приступ ярости за другим, заглушая появлявшиеся на руках следы Порчи алкоголем. В пьяном состоянии способность не активировалась, так что он просто лежал и швырял бутылки в стену, изредка заходясь в истеричном смехе. Благо, алкоголя в доме ещё с запаса в кладовке было полно. В конце недели пришла поговорить Коё, но Накахара умудрился выпроводить ее и прятался от наставницы месяц. Он шатался по квартирам, пил, и ненавидел свою слабость. Чуя сильный. Справится. Хоть бы Дазая никогда не существовало. Хоть бы никогда не испытывать то, что он чувствовал сейчас. Потом началась работа, грязная работа эспера. Босс был не против его периодических запоев, лишь бы не сказывалось на деятельности. При Коё он приводил себя в порядок и мило улыбался. А дома — скидывал пиджак и портупею, открывал бутылку зубами и забывался от ноющей боли в груди, перекрывал свою ненависть сладковатым привкусом на языке. Стеклянный столик в гостиной, уставленный бутылками, пустыми пачками из-под сигарет и блистерами с таблетками от головной боли. Мигрени стали привычными, просыпаться около унитаза — тоже. «Он не спасал тебя, — обращался Чуя к себе. — Он погрузил тебя в пучину отчаяния. Почему ты все ещё думаешь о нем?..» Внутри горел огонь, который не грел, а сжигал заживо. Чуя стал алкоголиком в восемнадцать лет по вине одного-единственного человека. Когда Коё узнала, она была в ужасе и положила его в диспансер. «Что с тобой случилось?! Ты можешь мне довериться!» — в отчаянии уговаривала она, не понимая, почему воспитанник молчит. Накахара сбежал из больницы, выпрыгнув из окна, обратно в свою берлогу и предпочитал компанию вина и наушников. Он слушал одну песню часами, теряя счёт дням, забывал о себе. Горький привкус перестал быть неприятным. Чуя сам прекрасно понимал, что опустился. Ненавидел себя, когда не мог встать или выйти из дома. Но мотивация делать хоть что-то просто исчезала, когда он думал, что не смог удержать кого полюбил. А раз признал, что полюбил, то все, финиш — только камнем вниз с крыши дома. Разобраться в себе было сложно и долго. К нему однажды пришёл сам босс — за самым сильным эспером Мафии. Чуя открыл дверь, взлохмаченный, бледный, опухший, кажущийся ещё меньше в огромной хлопковой рубашке. Если от запоя и сиденья дома иные набирают вес, то к Чуе это не относилось: он страшно похудел, напоминая лишь тень прежнего себя. Ничего изысканного и аристократичного в нем не осталось — он стал чашей, которую выпили полностью. Синяки от недосыпа делали глаза грязно-голубыми: цвета мертвого зимородка. Рыжие волосы не горели подобно закатному солнцу, а, немытые и потускневшие, обрамляли кожу мертвенного цвета. Он казался совсем взрослым и никаким — внутри. Сломанным, с пустыми глазами, лишенным всяческой мотивации. Мори не знал, как быть. Он назначил охрану, чтобы Чуя не сделал с собой чего-нибудь, и все. А что ещё? Пока человек не захочет жить сам, его ничто не убедит в этом. А Чуя пытался. Он открывал альбомы с любимыми картинами, смотрел на Моне, Ван Гога, Айвазовского, — и не видел красок. Ему все казалось бордовым и сероватым, как труп в формалине. Он читал поэзию и прозу — и не улавливал сюжета. Не было сил даже навредить себе. Он мог лишь бросить взгляд в зеркало и сморщиться от отвращения. Он ненавидел то, во что превратился. Но что поделать. Возможно, Дазай — не первая ступень потери. Возможно, он, Чуя, и дальше будет терять все, что ему дорого. Смытая алкоголем ненависть стала апатией. Однажды он вырубился от голода... было начало зимы. Он смотрел на свои руки в тусклом свете ванной комнаты: сбитые костяшки, короткие ногти, бледная кожа... Казалось, мир сомкнулся до бутылки в дрожащих пальцах. Он хотел вытравить из себя этот долбанный невесомый образ, поцелуи, слова, два года, проведённые вместе. Сил не было банально убраться в квартире. Приходил после миссии, кидал куртку и телефон на пол, и — за бутылкой. Потому что дома накрывали мысли, душной волной подкатывали волнение и истерика. Чуя накручивал себя все больше и больше, иногда не способный даже закинуть рис в кастрюлю. Он ложился на тот самый диван, проводил глазами мерцающие огоньки с новогодней гирлянды и пил. В одиночестве, тишине и депрессии. И как-то раз к нему пришёл Акутагава. Ну как пришёл — босс поручил ему притащить Чуе каких-то таблеток, которые тот не выпьёт. Накахара сквозь щель в двери взял лекарства и взглянул из-под ресниц на Рюноске. И аж вздрогнул. На него смотрело его отражение, только чуть младше, непропитое, и с чёрными, небрежно постриженными волосами. Мальчишка, воспитанный Дазаем, униженный им, выращенное оружие, без своего хозяина чувствовал себя никем. Потерянный, агрессивный, холодный и пустой. Словно оболочка, которую должен заполнять Осаму. И Чуя смотрел на него и понимал, что таким быть не хочет. Надо было вырезать ублюдка из своего сердца. Ровно после ухода Акутагавы, он направился в ванну. Долго мылся, нетвердо стоя на ногах, будто с мылом мог содрать прикосновения со своей кожи. Отстриг отросшие пряди. Долго укладывал волосы утюжком, приводил в порядок лицо, руки, шею. Он хотел смыть старого себя. Убрать этот пустой взгляд полностью. Вымести мысли о нем. Он убирал квартиру от бутылок несколько часов, выкидывая все заначки, выметая пыль и натирая полы. Вымыл все окна, впуская синие сумерки в комнаты. Удалил из телефона все фотографии. С трудом запихнул грязное белье в стиралку. В шкафу оставался лишь парадный костюм: рубашка, жилетка и брюки. Он одевается, придирчиво оглядывая тощую фигуру взглядом. Пьёт чай и понимает, что не думал о нем уже целый день. Важное напоминание: на Дазае Осаму мир не сомкнулся. Он — не конец и не начало, и уж точно не причина положить на полку свою жизнь и карьеру. Чуя осознал это чётко, как никогда. Ненависть сменилась чистой усталостью. На следующий день он вышел на работу, и жизнь медленно вошла в привычное русло. Но раз в две недели ему регулярно срывало крышу. Наслаждение болью страдания растворялось в красном вине. Он напивался и лежал в той самой квартире, вспоминая мягкие губы, вспоминая руки, которые не раз причиняли ему боль, на его спине, возможность прижать, впечатать в дно ванны кого-то полностью своего, горячую воду и нежный взгляд карих глаз, направленный только на него. «Мы были под кайфом, — твёрдо говорит себе Чуя. — Ничего не было; отношения с ним никогда бы не были адекватными. Мы бы лишь взаимно использовали друг друга. Дазай — не хороший человек и не хороший партнер.» Чуя не любит: он ненавидит всем сердцем и надеется, что Осаму где-то сдох. Может, он лжёт, но учится жить дальше, и у него неплохо выходит.***
Накахара не мечтает и не нуждается в отношениях, но его терзает интерес. Каков он в глазах других? Будет ли кто-то, полюбивший его?.. В перерывах между миссиями, в любимом баре, он мягко облокачивался на стойку, изящно выгибаясь в талии, и скользил глазами по посетителям. Людей было много — и они все были разные. Первым партнёром Чуи был мужчина, с которым они за этой стойкой и познакомились. Наверное, из какой-то мафиозной группировки или просто наёмник — плевать, если впоследствии даже не вспомнишь его имени. Он был гораздо старше, красивый, подчёркнуто-деловой, в серебристом костюме. Накахара помнит их знакомство, как почти не знал, что делать, но партнёр всё-таки был опытнее. Его парфюм прекрасен — как и их первый раз. Он медленно учил Чую познавать собственное тело, руками скульптора выминал в нем новые изгибы, до горячей дрожи идеально показывал ритм и все тонкости. С ним было хорошо, но они разошлись очень быстро. Чуя задумался — если ему было хорошо с одним человеком, почему бы не попробовать ещё?.. Женщина с мелодичным именем из двух слогов, брюнетка, красивая улыбка. Ей нравилось доминировать и стоп-словом было «лёд». Пурпурное покрывало в ее квартире, скованные запястья, собственный громкий стон. Цветы — хризантемы, и расставание без обязательств. До сих пор ее номер в телефоне. Мальчишка-блондин, который утаскивает Чую в туалет клуба. У него зеленые-изумрудные-невероятные глаза, а Накахара даже не помнит, почему он в клубе. Громкая хорошая музыка и чужие руки на его бёдрах. Волосы мальчишки щекочут живот. Он просил сильнее, и Чуя в первый раз вжимает кого-то в стену. Было охеренно. Накахара собственнически целовал его, заставляя смотреть и думать только о себе. Но продолжения в виде отношений не могло быть и не стало. Мотоцикл, ночь и ощущение свободы. Милашка-неформалка с бирюзовыми кудрями и веснушками, кожа цвета кофе с молоком. У неё были все уши в пирсинге, и именно она вдохновила на него Чую. Несколько встреч и пара ночей. Подарила пластинку Пресли и Эми Винхаус. На вкус как перечная мята... Он скользил руками по чужим скулам, искал себя в глазах, влюблялся и расходился. Нежный и грубый, разный каждый раз, обычно спокойный, смеющийся громко, падающий на спину в чьей-то кровати, не ночующий дома, танцующий под джаз и блюз в клубах и барах. Черствый и официальный, быстро достающий пушку или нож, перепрыгивающий через спецназовцев, убийственный вихрь чистого разрушения с улыбкой, вминающий кулаком челюсти и ребра — ночью. Он зависал в воздухе, окружённый красноватым туманом, но ненадолго, на десять сверхъестественных секунд. Порча была убийственным кайфом, наркотиком на крайний случай. Если бы он использовал ее в полной силе, то умер бы от эйфории. Но Чуя Накахара дорожит своей жизнью. Он — самое дорогое развлечение, что есть в Портовой Мафии. Его боятся и боготворят, но знают, что не трогает своих. Никаких глупых шуток, Чуя встаёт на колени только перед боссом. Он уходит после миссий ночевать куда-то в центр, ища пентхаус или номер любовника или любовницы, осторожно вешая свою рубашку на вешалку у них дома. Он не умел играть чужой характер, так что в любой роли оставался собой. Изображал множество разных людей, прекрасно шпионил и выведывал, становился ведущей фигурой в мафии. Всегда — идеально выглядит, быстро срывается с цепи и любит стрелять в упор. Накахара не признавал долгие отношения. Скорее — на одну ночь, и потом одиночество с работой, которая как нельзя ему подходит. Вечером бокал вина и какое-то удивительное спокойствие. Йокогама была настоящей кроличьей норой, а Чуя — Алисой, который растворился в ней и шёл, наслаждаясь вечерами, своей жизнью, всем, что происходит само по себе. Он обретает постепенно покой и репутацию. Юноша с рыжими волосами, убранными в замысловатую прическу, тонкая фигура, опутанная ремнями портупеи — чтобы носить оружие и в дань некоторым фетишам. Ошейник из мягкой кожи, неизменная шляпа и переливающаяся перламутром цепочка. Низкий хрипловатый голос, который мог как отдавать приказы, так и мягко шептать что-то нежное ночью в дорогом отеле. Взгляд Чуи стал полностью ледяным. Босс подпустил его ближе к себе, всерьёз рассматривая его кандидатуру на преемника. На самом деле, когда Дазай ушёл, в Мафии бизнес хуже идти не стал. Напротив — одно оружие устрашения ушло и появилось больше молодых, новых, горячих и сильных. Чуя чаще всего был у них главным. Его квартира — та самая, постепенно проветренная от яда, тёплая и пустоватая. Он все так же любит гирлянду с фонариками и музыку на граммофоне. Никогда не водит никого к себе домой, снимает номера, если уж приходится ночевать не у партнёра. Дома — заваривает в золотой турке крепкий кофе, снимает костюм, колье, и остаётся настоящим, уставшим и все равно изящным, будто немного поцарапанная статуэтка. На спине — шрамы от пуль и пара засосов на шее. Небольшая татуировка в виде цветка чуть ниже икры, закрывающая шрамик из прошлого. Он был утонченным джентльменом, знающим себе цену и в то же время не замечающим этого. Курит все так же тонкие сигареты с приятным сизым дымом, облокачивается на витой балкон, смотрит на любимый город. Он не счастлив и не потерян. Чуя чувствует себя — собой. Волосы треплет утренний ветерок, и воспоминания уходят. Чуя видит красоту в людях и искусстве, любит французскую литературу семнадцатого века и Густава Климта. Любит фортепианную музыку и блюз. Кофе и хорошее вино. Дорогую одежду. Мотоциклы. Золотистый хайлайтер. Ошейники-колье и перчатки из телячьей кожи, а ещё шляпы. Женщин и мужчин. Подчиняться и подчинять, забирать и отдавать. Любит ночь больше дня и летать на самолете предпочитает поездам. Ненавидит шампанское и прощать. Не верит, что люди могут меняться. Не любит снисходительные шутки по отношению к себе, приставки к имени, любые наркотики и когда шутят про суицид. Ненавидит свой день рождения в конце апреля. Воспоминания тоже не любит. Больше всего на свете не любит — Дазая Осаму. Жизнь шла дальше. Накахаре исполняется двадцать два, Коё, улыбаясь, дарит ему именной револьвер и обнимает порывисто, гладя рыжие волосы. Босс пожимает руку в кожаной перчатке и презентует поездку в любимую Европу. Чуя уже не просто ребёнок Мафии — он взрослый мужчина, сильный и умнейший из всех. Лето пролетает на заслуженном годами службы отдыхе, а потом приходит простуженная осень в Йокогаме. Но Чуя рад вернуться. Он кутается в приятную кожу куртки и улыбается небу с точками звёзд. Уголками губ. Он дома.***
Если тебе не давали ебанутую миссию в мафии, значит, ты не часть мафии. Чуя, признаться, привык уже к неожиданным приказам выехать из страны, внедриться в какую-то школу, шпионить за самой обыкновенной блондинкой... Но иногда, когда ему приходит сообщение от Босса: «Зайди», становится жутковато и в то же время интересно в ожидании того пиздеца, который может преподнести судьба. Времена стояли неспокойные. Вторжения нескольких иностранных мафиозных банд, стычка группировок на востоке города, сразу четыре крупные баржи за ночь, да ещё и мерзкая погода... Из порта перекроют выход в море как минимум до утра в ожидании хорошей погоды, а так — шторма боятся. В такую погоду сидеть бы дома с бокалом бренди и Диккенсом, а не разгребать тонны работы. Но Чуя никогда не жалуется. Он успевает ещё заехать в офис, захватить папку с распоряжением по поводу барж, чтоб Босс сразу разобрал, что с ними делать. Соленый ветер неприятно холодит по спине, но лицо закрыто шлемом, а мотоцикл приятно рычит. Накахара никогда не опаздывает, он успевает ещё в коридоре огромной стеклянной многоэтажки поправить смятую прическу и придать лицу максимально нейтральное выражение на случай неожиданных приказов. Охранники у кабинета Босса даже не повернулись в его сторону. Чуя проскользнул в залу и вежливо кашлянул: — Добрый день, Босс... Мори сделал вид, будто эти 0,5 секунды, пока он прижимал к себе Алису, пытаясь надеть на неё тёплый свитер, не существовали вообще. — Здравствуй, Чуя, — монолитно отзывается он по-французски, и юноша профессионально сдерживает улыбку. Что ж, дело не столь важное и страшное, раз босс все ещё тискается с ребёнком. — Догадываешься, зачем я тебя вызвал? — Так точно, Мори-сан. Позвольте? Кивок. Алиса окончательно выпуталась из свитера и исчезла со злорадной ухмылкой в тени зала. Огай волнительно почесал подбородок: простудится же, боже мой. — Вы вызвали меня по вопросу барж, или погодных условий для вертолетов, или из-за группировки на Третьей трассе, или что-то форс-мажорное. Смею убедить, все работы ведутся, груз будет отправлен в срок, а договоры я привёз... Огай мягко откидывается в кресле и изысканно скрещивает пальцы: других слов не подобрать, Чуя только учится быть таким утонченным, как он. — О, Чуя-кун, знаешь, да, давай договоры... Положи на стол, вот сюда... Знаешь, — разговор ни к чему хорошему не приведёт, раз босс так незаметно проводит кончиками пальцев по гладкой поверхности и медлит. — ...тебе стоит проведать Коё-сан. Чуя весь подтягивается, поджарое тело становится прямым, будто скала под ветром. Его глаза моментально наливаются льдом, а речь заметно отрывиста: — С ней что-то случилось? — твёрдо спрашивает он. — А?.. — Мори пытается разглядеть Алису в глубине комнаты: безуспешно. — Нет, что ты, все прекрасно... Просто съезди к ней, узнай, как поживает... Вы уже порядка нескольких месяцев не виделись. «Не было нужды», — раздраженно думает Чуя. — Как прикажете. Босс провожает спину подчиненного долгим цепким взглядом. В ближайшие двадцать четыре часа Чую ждут новости разной степени разрушительности. А лично его, Огая Мори — тщетные попытки уберечь собственную способность от бронхита. Чуя пару раз газует, прежде чем срывается с места и уезжает от главного офиса. Петляя по улицам и мастерски объезжая пробки, он все не может перестать думать о том, почему задание ему должна дать именно Озаки-сан. У неё и так много работы... В определённой сфере. Коё встречает его в закрытом клубе-ресторане на окраине центра, в этих жутких дворах Йокогамы. Бар как бар, да не тут-то было — чужой сюда не забредёт, а если не знаешь, что он есть — и не найдёшь. Подвальное помещение под совершенно неприглядными пятиэтажками говорило о своём присутствии одной лишь вывеской на английском: Чуя никак не мог запомнить название... Из-за обеденного времени клуб был закрыт, лестницы не освещены. Великолепие заведения сложно описать без необходимой обстановки, а до неё мы ещё дойдём. Чуя не стал заходить в «клиентскую» зону, завернул сразу перед барной стойкой и спустился ещё на этаж ниже — в зал казино. Там, за пустующим игорным столом, сидела перед бокалом белого вина и тарелкой с каким-то изысканным блюдом из рыбы Коё. Как всегда — выглядящая неприступно, кимоно, искрящееся под золотым светом ламп искусственной вышивкой, катана, замаскированная под зонтик и высокая прическа. В углу комнаты стояли два охранника. Чуя снял шляпу: — Доброго дня, анэ-сан. Кланяется, но не глубоко. Она не любит формальности. — Здравствуй, Чуя, милый, — промокает губы салфеткой и хлопает ладошкой по стулу рядом: — Садись. Он послушно опускается, кладёт шляпу перед собой. Ему тут же ставят бокал с вином и меню. Аппетита нет, если знаешь, что впереди неприятности. Он делает глоток и довольно жмурится: вино неплохое, а значит, вряд ли ему предложат дело о зачистке целого квартала, например. Коё внимательно смотрит, как он пьёт. До сих пор очень напряжённо относится к Чуе и алкоголю в одной комнате — из-за его срывов. Но Накахара уже большой мальчик, и мама ему не нужна. Плюс сейчас Озаки должна сообщить не самые приятные вести и попросить об очень странном одолжении. — ...Что такое? — не выдерживает эспер. — Вряд ли ты позвала меня просто выпить. — Ты прав, — женщина щёлкает пальцами, и охранники выходят. Чуя удивленно поднимает брови. Приватность? С чего бы? — Видишь ли, Накахара-кун, в Йокогаму вчера в семь тридцать приземлился самолёт из Южной Кореи, а с ним — опаснейший шпион. Кто бы мог подумать, что он одним своим присутствием разворошит гнездо прямо в центре города, — она раздраженно обмахивается веером. — Спровоцировал бойню. Мы не знаем, как. Минимум пятьдесят пострадавших — из наших. — Личность известна? — Вот именно, что нет. Об этом мы тебя и хотим попросить. — Без проблем. Скажите, где искать, и я найду, — уверенно говорит Чуя. — Он будет в этом баре, сегодня, к ночи. По крайней мере, так он делал на протяжении тех двух раз, что бармен видел его тут. — В чем проблема? Опросите бармена. Коё нехорошо ухмыляется: — В виду специфики заведения... Он нем, как рыба. И ничего никому не скажет: ни мафии, ни полиции, ни самому господу богу, если он есть. Чуя морщится. Ах да. Мафиозные замашки. — Что требуется от меня? — Этот бар — невероятно специфичен. Тебе нужно будет внедриться в персонал и за один вечер выяснить личность нарушителя, — роняет слова Коё. Вторгнувшийся засранец попадает под множество статей за интервенцию, а уж спровоцировать такую драку: кем вообще надо быть?.. — Я сделаю что угодно, — автоматически отвечает Накахара, погружаясь в свои мысли. — Отлично, — женщина достаёт телефон и начинает быстро печатать в нем, щёлкая по экрану маникюром. — Насколько ты хорош в танцах на пилоне?.. Очень кстати было, что Чуя не пил, иначе подавился бы насмерть. — На чем?! — На пилоне, милый, — она нетерпеливо отбросила челку со лба. — Ну, на шесте, что ты как первый раз замужем... — О, господи, — Чуя не знает как реагировать. Он хотел бы стать непроницаемым, но ситуация обязывает хотя бы возмущённо привстать и смутиться на долю секунды. — Ну, практики напрямую не было... Танцевать стриптиз — супер, но немного не в обстоятельствах целого бара очень специфичного народа. Впрочем, не думается, что у него есть выбор... — У нас есть девять часов, чтобы сделать тебя неузнаваемым, — говорит Коё так, будто все уже решено. — Твоя способность идеальна, Чуя-кун. Следуй за мной и не бойся. Накахара хмыкает. Он горит интересом и все происходящее непроизвольно подначивает: — Я ничего не боюсь, дорогая сестра.***
«Танеда-сан всё-таки оказал мне ту ещё услугу, прислав самолетом именно из Кореи... Все эти рейсы просматриваются людьми Мори... За мной точно следят», — Дазаю наскучило петлять по дворам и мерзнуть на сквозняках. Закурить было нечего, да и пальцам холодно, так что он решает зайти уже в то место, вокруг которого вертится, нарезая путающие круги, пару часов. Окончательно стемнело, и в каком-то переулке, Осаму опускает воротник и галстук ниже. Расческой делает чёлку на один глаз, меняя причёску. Снимает плащ так, чтобы он висел на локтях. Словом, меняет внешность: это уже не тот человек, что шёл по проспекту Йокогамы час назад. Дазай пару раз прокашливается, репетируя речь про себя и резко сворачивает к пятиэтажке в конце квартала. Сухо светилась вывеска с вычурным английским названием, и самый опасный человек в городе быстро юркнул к двери, звякнув колокольчиком и выдохнув в тепле. В приемной заведения стоял охранник: крепкий детина в чёрном костюме. Выглядел он нелепо, как пингвин, и Дазай, быстро окидывая его взглядом, понял — работает недавно. Вряд ли знает исчезнувшего четыре года назад самого молодого мафиози Порта. Будет несложно. Осаму придвигается вплотную, стреляя глазом из-под челки. — ID, — голосом робота говорит детина. — Не уверен, что это обязательно, — хрипит Дазай с ужасным американским акцентом, манерно растягивая слоги. — Меня все тут знают, понимаешь... Или вот эту малышку, — поднимает полу плаща и сверкает пушкой. — Не хочется угрожать тебе... Первые дни на работе, всё-таки. Лицо охранника дергается, и Дазай решает добить угрозами: — Не слышал об американской мафии «Цветок зла», а, щенок?.. — Никак нет, сэр! — Ну, я так понимаю, твоя девушка и мать тоже, — зловеще тянет Осаму. Детина дёргается. Про девушку просто — пятно от помады в районе щеки, про мать — ну, а кто ещё погладит ему воротничок вот так? Точно не сам. «Цветок зла» — такая же выдумка, как интеллект этого умника. Жалкое зрелище — стоит, обливается пóтом. — Давай договоримся, — Дазай нарочно выпрямляется, чтобы казаться ещё выше. Охранник уже вдавлен в пол: — Ты меня не видел, а я тебя забыл. Идёт? — Н-но камеры... — А это уже мои проблемы, сладкий. По рукам? Охранник быстро-быстро кивает, и Осаму удовлетворенно шагает дальше, в мрак лестницы. Идиот. Как его вообще наняли... Лестница, узкая и подсвеченная, спускает в гардероб, где он оставляет плащ, и дальше — в зал. Он заходит в полутемное помещение и вдыхает с облегчением: вот он и дома. Огромный, теряющийся во тьме бесконечный зал, был наполнен золотым светом люстр и мягким бордовым цветом. Вокруг круглых столиков из тяжелого мрамора, покрытых парчой вместо скатертей, сидели самые влиятельные люди Йокогамы и наслаждались вечером. Этот зал был — для ужинов, и тут играла классическая музыка невидимого оркестра. То скрипка всплакнёт неожиданной трелью, то ударит невидимый музыкант по роялю, этому огромному чёрному зверю, выбивая великий звук, который проходит сквозь кожу и бередит душу. Свечи в блестящих канделябрах чуть дрожали в воздухе, пропитанном запахом лёгких закусок и дорогих духов, а ещё, чуть заметно, — крови. Шпильки туфель этих дам, вероятно, ещё полчаса назад прошли по бордовой луже, а ухоженные руки джентльменов держали ствол пистолета, неколебимо спуская курок. Официанты и официантки в чёрном выглядели ещё красивее, чем посетители, но тут был один закон — смотри, но не трогай. Дазай мягко изогнулся, пропуская девушку с подносом и тремя бокалами. Чудное место. Он скользнул вдоль храма пищи, ища вход в другой зал. Всего их было четыре или пять: и все под землёй, с разными выходами наружу. Игорный зал Дазай миновал, потому что внутри ему было бы опасно светиться. Впрочем, все враги и все друзья в данном месте переставали быть знакомыми. Никаким конфликтам не было места на этой нейтральной территории. Иногда, за фарфоровыми масками на лицах особо мнительных, скрывались торговцы людьми или полицейские, но ни в коем случае не решали тут своих проблем. Вымуштрованная прислуга была способна на большее, нежели бесполезная охрана. Одаренных это казалось тоже — никакой бойни в единственном спокойном клубе Йокогамы. Его ценили за эту мнимую атмосферу защищенности и мира. Заключали сделки, просто ужинали с любимым человеком, играли, выпивали. И двигались безымянными анонимными тенями вслед за Дазаем — в дальние залы. Дазай не был здесь Дазаем, как и каждый не был здесь собой. Он просто хотел выпить и приятно провести время. Хорошая музыка, красивые люди. Один из залов был полон крохотных столиков на двоих и обладал огромной барной стойкой, к которой направился Осаму. Пол в этом зале был начищенный, позади столиков пары кружились в танце. А ещё — в углу находился золотой шест и небольшая сцена. Среди клиентов ходили официанты и официантки в более откровенных нарядах, нежели раньше, ловя на себе восхищенные взгляды и поводя тонкими плечами под кисеей с мушками. И женщины, и мужчины — любой персонал обладал полной неприкосновенностью и за вольность в отношении их можно было лишиться руки. Хочешь кого-то снять — обратись на ресепшн, возьми один из небольших, но шикарных номеров и развлекайся. Впрочем, Дазай тут был не вполне за этим... «Неважно, — думал он, проводя взглядом высокого юношу с изумрудными волосами в облаке легкой, прозрачной ткани. — Смотри, но не трогай.» Он садится к барной стойке и заказывает выпить. Бармен неопределённого пола и возраста кивает и начинает колдовать над коктейлем. Дазай удобно сидит на высоком стуле и улыбается сам себе, изучая взглядом высокий полоток со светящимися искусственными звёздами. Играет джаз начала семидесятых. Он чувствует, как расслабляется, потягивая кисловатый напиток с запахом ананаса, малины и немного — перечной мяты. Бармен смеряет его взглядом, но ничего не говорит, отвлекаясь другими клиентами. Иногда Осаму чувствует на себе взгляды, но это скорее характер восхищения им, его внешностью, чем вечное желание убить. Дазай скользит взглядом по людским лицам, но не останавливается ни на ком надолго. Тут свет приглушается, и один из софитов указывает белым светом на шест. Люди перестают танцевать и садятся за столики, быстро подзывая официантов за напитками. Сейчас будут танцевать уже другие, более открытые, привлекательные и сексуальные. Все это знают — все этого ждут, не как в грязных клубах: с похотью и мерзким желанием, а со взглядом ценителя и полуспущенными ресницами. Дазай придвигается ближе, но из-за стойки не выходит, подбалтывая трубочкой коктейль ярко-голубого цвета. Первой танцует, кажется, девушка. Песня неплохая, но могло быть и лучше, а смотрится она отлично. Дазай видит покрасневшие щеки смотрящих дам и некоторых мужчин. Сразу отмечает скуку во многих взглядах: они уже видели такое, их не заводит и не приковывает медленная музыка, заученные движения и пластика. Девушка уходит довольно быстро, а перед последующим стриптизером гаснет свет. Осаму пропускает выход кого бы то ни было на сцену, опустив взгляд в бокал и попросив баристу подлить. Он замечает в глазах разного цвета явную заинтересованность происходящим у шеста, а когда оборачивается, музыка уже играет во всю. Подпустили искусственного тумана, ритм змеей заползает в уши. Выходит, мягко, по-кошачьи переступая стройными ногами, существо, описать которое сложно словами. Присутствующие ахают, у некоторых явно отвисает челюсть. Создание пришло из тех краев, где люди сияют чистым золотом. Его кожа белее снега, а то, что она перекована золотыми ремнями, кажется почти кощунством. Чёрная классическая карнавальная маска закрывает наполовину кукольное личико. Дазай забывает о выпивке, когда оно начинает танцевать. Мысли о принадлежности существа отходят на второй план, потому что на первом — длинные руки в чёрных перчатках, обвивающее жезл и прекрасное, идеальное тело. Глаза сами собой непроизвольно отмечают сухие мышцы, чистую силу в области плечей, осыпанных золотистой пудрой, невероятных ног... Когда он, — а это всё-таки он, — повисает на шесте вниз головой, сеточка у него на голове спадает, и повисают под гнетом земного притяжения ярко-рыжие кудри, перевязанные чёрными лентами. Он крутится вокруг пилона без труда, будто находится на земле. Видно, что сам наслаждается — и происходящим, и собой. Жезл оставляет красноватые следы под коленями и поперёк спины от резких движений, но он упирается в него обеими руками и вытягивает своё тело на общее обозрение. Полностью открытый, белоснежный с огнём, будто оголенный нерв. Дазай вспоминает, что дышать было бы неплохо — а прошло едва ли десять минут. Существо в маске продолжает танцевать, змеей извиваясь, выгибаясь в холодном свете прожектора. Он почти полностью обнажён, на бёдрах начинаются золотые ленты, которые закрывают пах и спускаются к коленям, наводя на воспоминания о пуантах. В какой-то момент, он спускается на землю, касаясь сцены ступнями, взбивает свои невыносимые волосы каким-то женским, сексуальным движением. Осаму невольно поднимается с места и крадётся к сцене. Он лишь хочет... увидеть ближе. Танцор сплетен весь из тонких линий, будто полотно натянули на каркас. Ключицы, рёбра, чуть заметная бедренная кость, колени, оплетённые золотистыми лентами... Длинная шея, а кадык закрыт тоненьким ремешком с развевающимся концом. Руки затянуты в бархатные перчатки до локтей. Когда он выгибается, позвоночник светится и переливается перламутром под ярким светом, позвонки, торчащие подобно выкованным изо льда взгорьям, напоминают флейту или клавиши рояля. В такт музыке обнажается иногда шея под кромкой ярко-рыжих волос. О, эти волосы, неумолимая копна, точно были вне закона. Ярче заката, лилий, хурмы или тигриной шкуры, они скользили по коже шелком. И когда тонкая кисть небрежным жестом убирает их с маски, это напоминает волну оранжевой воды Нила, убегающей с черноземного берега. Шедевр мировой культуры, видимо, подустал, и залезает на шест в последний раз, прижимается к гладкой поверхности пахом, поджарым животом... Зал прерывисто ахает, когда он идеальным шпагатом переворачивает себя вниз головой и держится одними ногами, руками проводя по телу. Дазай смотрит, не отрываясь, сердце у него бьется, как после удара электрошоком. Рыжая бестия, он готов спорить, ухмыляется под маской, но боже мой, как же заводит не знать, кто это... Не видеть лица... Он уже давно не влюблялся в чужое тело вот так, с размаху, жадно изучая каждую складочку взглядом. Сколько надо — столько готов заплатить за удовольствие хоть кончиками пальцем коснуться этой скульптуры, достойной Микеланджело. В какой-то момент он не выдерживает и воодушевленно прижимает руки к груди. Нет, с этим он бы не стал совершать двойное самоубийство. Иначе такая красота пропадёт... Танцор скользит взглядом по залу в последнем пируэте и вдруг видит Дазая. Тот совершенно влюблённо вглядывается в непроницаемую маску. И тут софиты подводят: их яркий свет вылавливает из тьмы отверстия для глаз. А оттуда на Осаму смотрит неподражаемый, совершенно ошалевший, неуместно-незабудковый-голубой взгляд. Он видел эти глаза только в один период своей жизни: чуть ли не каждый день, злыми, усталыми, удивленными, иногда — смеющимися, потемневшими от возбуждения в ту жаркую апрельскую ночь. Он словно опять оказывается в ванной, словно опять сжигает чужую машину... Боже мой. Не бывает таких совпадений. Дазай бесшумно шепчет губами имя, он удивлён так, будто земля ушла из-под ног. Сказочный танцор как-то быстро скользит по шесту, пружинисто, скованно и скомкано кланяется разочарованно вздохнувшей публике и исчезает за парчовым занавесом. Осаму раздавлен. Сердце бьется, как сумасшедшее. «Боже всесильный, — подумал он, трясясь как в лихорадке. — Я только что видел Чую Накахару танцующим стриптиз на шесте.»***
Часом раньше рыжий незнакомец в чужом номере перед зеркалом осторожно обмахнул пушистой кистью в золотистых блестках свою грудь и плечи. Он улыбнулся отражению, чуть заметно волнуясь. В конце концов, могло быть и хуже: а с какой позиции видно лучше зал, чем с высокого шеста?.. Пожалуй, такой практики ещё не было, но век живи — век учись. Не сказать, что это не заводит. Сама мысль о танце перед огромным количеством незнакомых людей в попытке отыскать заказанного шпиона полуголым невероятно смущала и возбуждала. Чуя в последний раз подтягивает ремни на поясе. Композиция костюма: ленты и оковы, слишком напоминает обычную портупею, а что может быть лучше?.. Он поправляет волосы, собранные в высокую прическу стиля Коё и берет с бархатной подушечки чёрную маску. В раскосые дырки смотрят спокойно потемневшие голубые глаза. Он готов. Чуя идёт на сцену, и даже не замирает, ослеплённый софитами.***
«Блять-блять-блять…» Маска летит на кровать в углу полутемной комнатушки. Волшебная фея, влетев в номер, теряет свою магию, цепляется пальцами за рыжие волосы, рвёт в порыве ярости чуть не клок. Он весь красный от стыда и удивления, глаза расширены, сердце бешено бьется изнутри о грудную клетку, словно пытается вырваться наружу. Пальцы потеют, колени дрожат. Ужасно. Ужасно. Чуя мечется по комнате как зверь, золотые ленты, все ещё обвивающие его тело, послушно летают за ним. Ногти оставляют на коже красные полумесяцы. От возбуждения и удовольствия не осталось и следа — а вслед за паникой придёт и ярость. ДАЗАЙ?! Это не просто неправильно, это мерзко и отвратительно, будто Осаму отдернул занавеску и подсмотрел... Как всегда, как всегда он все испортил! Тянет блевать, но нечем — желудок и так пуст. Чуя рычит, нервозно тянет себя за волосы и натыкается на собственное отражение. ...Черт бы тебя побрал. Он танцевал от всего сердца, доставляя удовольствие в первую очередь себе, светясь своим телом и отыскивая в толпе того, кто будет выделяться. В какой-то момент почувствовал такой взгляд, который липкой испариной прошёлся по спине и заставил захотеть исчезнуть. Но нельзя было останавливать шоу. Чуя помнил, как выгнулся и увидел вверх ногами пару горящих карих глаз под по-дурацки начёсанной челкой. Блять. Красные мысли заставили поползти по рукам чёрные потоки Порчи, от которой горьким ядом свело язык. Нет, он сильнее. Он сдержится. Чуя быстро открывает шкафчик, дрожащими пальцами достаёт и открывает бутылку... Хмель бьет по мозгам, заставляет расслабить мысли. Озноб сходит, но все ещё такое ощущение, будто его облили маслом. Хищный, грязный, пошлый взгляд. На него так смотрел только один человек. «Почему он тут?! Как так вышло?.. Неужели Мори... Нарочно?.. Боги, блять, а я повелся, идиот, дурак, тупица, почему, почему это опять происходит...» Он тяжело оперся о жалобно скрипнувший столик и плюхнулся в кресло перед ним. Цапнул хищно со спинки шёлковый халат, закутался, пытаясь как-то убрать с себя это мерзкое ощущение... Будто его только что изнасиловали — прямо там. Большой глоток вина, обожгло рот. Ненавижу. Итак, он вернулся. Пришёл обратно в город — не просто живой, а все такой же отвратительный, как раньше, дерзкий и бессовестный, раз шатается по таким местам. Дазай Осаму снова в Йокогаме — и Чуя ощущает такую невероятную злость, что готов выцарапать ему глаза, вручную освежевать, по одному вытащить рёбра. Дазай, что испортил ему всю жизнь, человек, отравивший существование и исчезнувший на благословенные четыре года — вернулся. — Да когда ты уже сдохнешь?! — плюет в отчаянии Чуя, тяжело роняя голову на руки. Только эта тварь исчезла из его головы, только ты забыл о нем и этом долбанном внимании, сраный пиздец явился. И не просто — а видел как Накахара изгибается для других, буквально трахает себя на публику... Чуя ещё раз крепко проматерился и поставил пустую бутылку на столик. Явился. Живой. Он видел Дазая, типа, пять секунд, но и этого времени хватило, чтобы расхотеть жить раз и навсегда. Чуя апатично открывает ещё одну бутылку — белое полусухое, и думает, что, возможно, если сейчас наденет брюки, то успеет доехать до аэропорта и взять билет в Канаду быстрее, чем люди Мори снимут его. Но сил двигаться нет. Злость мягко уходит, и дурман алкоголя заставляет смежить веки. Может, ему привиделось... Может, это лишь сон... Может, это все происходит не с ним... Дазай Осаму. Слоги сухо бьют по губам, имя — само по себе как пощечина. Надо радоваться: мертвый воскрес, но Чуя знает, где лежит ствол револьвера. Если эта байда зайдёт в комнату, он выстрелит. Тонкие пальцы крутят оружие в одной руке, в другой за горло он держит зеленоватую бутылку. «Как же я его ненавижу.» Слух постепенно возвращается, гул в ушах превращается в чуть слышную музыку из залов. Чуя позволяет себе ненадолго расслабиться. Он уже пьян: из-за стресса, вина и человека, которого ненавидит так сильно, что готов забить ногами до смерти и перекрыть кислород... Дверная ручка поворачивается.***
Дазай не помнил, как очутился за сценой. Он был потерян, ошарашен и ужасно влюблён. Как так произошло, черт побери, Чуя?.. Честно, дай бог памяти, но он помнит, как ушёл из мафии. Помнит ухнувшее сердце, смерть того-кого-пытается-забыть, яркое пламя чёрной машины и пустоту внутри. Будь Дазай на его месте, было бы больно. Но Осаму самого душила постоянная боль — все эти годы, давила на сонную артерию, рвалась наружу глубокими шрамами у запястий и неоригинальными ранами на груди. Сейчас он хочет лишь одного — Накахару, это воздушное существо, которым рыжий мальчишка из прошлого просто не может быть. Дазай сбит с толку, он ненавидит не понимать, что происходит, но в данный момент все летит к чертям. Он ищет глазами в полумраке, но за занавесом пусто. Никого, лишь стены и золотистый отсвет из-за ламп. Он ищет дверь в коридор, ведь должен же быть где-то потайной выход, и неуклюже проваливается в небольшую проклюнувшуюся дверцу на красную ковровую дорожку. Это — этаж «отельный». Вдоль коридора, петляющего в лучших традициях Кубрика и плохо освещенного, бесконечным рядом стоят одинаковые двери. Тускло блестят ручки да номерки: куда делся прекрасный принц, останется вечной загадкой. Осаму даёт себе перерыв и опускается на жесткий красный ковёр. Бездумно шарит пальцами, думая лишь о рыжих волосах, успокаивая разыгравшееся воображение. И тут острый глаз замечает чуть видные блестки — прямо там, среди ворса... Золотистая дорожка, в данный момент влекущая хуже кокаиновой, незаметной сказочной нитью влечёт за собой — туда, вглубь коридора. Дазай забывает обо всем: где он, кто он, пока ищет сощуренными глазами след. Сколько времени прошло?.. Час? Десять минут?.. Давно уж исчезли заветные блёстки, и дернуты наугад пара запертых дверей. Осаму остался ни с чем, заблудившийся в коридоре и медленно брёл, не отрывая от пола глаз. В какой-то момент от усталости он просто прислонился к первой попавшейся двери и бездумно обхватив пальцами дверную ручку, повернул. Дверь поддалась, он неловко влетел внутрь. Во время полёта неуклюже брякнул что-то, а потом поднял глаза... — Извините, дверью ошибся... — Ты мертв для меня, — холодно отзываются из глубины комнаты. Дазай думает, что он лучше бы вообще не рождался, чем заслужил хоть один подобный взгляд за всю свою жизнь. С кресла напротив зеркала, в дорогом шелковом бордовом халате, с бутылкой вина в одной руке, а револьвером, направленным ему в голову, в другой, на него смотрит Чуя — с глубоким отвращением, плещущимся в бездне его голубых глаз.***
Честно, Накахара хотел сказать не совсем это, но когда придурок буквально ввалился к нему, клюнув носом воздух, ничего другого в голову просто не пришло. — Ты мертв для меня, — по-змеиному шипит он, снимая с предохранителя. Дазай смотрит удивленно и отводит глаза. Чуя сводит брови: раньше за ним такого не водилось. Да и вообще, что за вид?.. Жилетка, галстук-лента, голубая брошь... Где чёрный деловой костюм, где жесткая выправка и бинты на пол-ебала?.. Изменился, но только внешне: Чуя не верит, что люди меняются изнутри. Он делает ещё глоток отличного белого вина и целится прямо в центр лба. — Все так и носишь эту уебанскую челку? — с отвращением спрашивает он. — Нихуя не меняется. Ругательства покрепче так и вертятся на кончике языка, но Чуя сдёрживается. Всё-таки интересно, какими будут последние слова этого мудака. Он чуть щурится и замечает, что у Дазая косит левый глаз. — Чуя Накахара, — с улыбкой говорит Осаму. — Крепко же тебя потрепала жизнь. Чуя прямо-таки чувствует как внутри груди начинает закипать гнев. — Руки на виду держи, выблядок, — сплевывает он. — Еще одно резкое движение, и я выстрелю. Избавлю мир от мусора вроде тебя. — Но, Чуя... — не слушает. Глаза сверкают, и что это за блядское выражение лица?.. — Но, Чуя, как?.. Ты тут работаешь? Ты на миссии? О боже, неважно, ты смотрелся слишком горячо для этого места, и знаешь, даже если стал проституткой, то самой дорогой... — Завали ебало! — Накахара хлопает бутылкой о стол, резко срывается с места и хватает за горло, прижимает ствол ко лбу. — Я выстрелю, сука. Слышишь?.. Легко. — Что я сказал не так? — искренне недоумевает Дазай. — Ты смущаешься своей работы? — Это не... не моя работа, идиот! Потрудись заткнуться, и я наконец закончу то, что у меня не вышло четыре года назад — убью тебя! Осаму смотрит прямо в полные злобы потемневшие глаза, но видит лишь рыжие волосы, все ещё растрепанные, голую грудь под халатом и невольно пожирает его взглядом. — Ты прекрасен, — шепчет тихо, с мягкой полуулыбкой, совершенно искренне, но Чуе кажется, что ему сделал комплимент удав. Он сильнее сдавливает забинтованное горло, добивается хрипа и тянет на себя, не переставая держать револьвер у чужой головы. Дазай легко преклоняет колени, не разрывая зрительный контакт. Чуя сбит с толку. — Ты можешь сделать со мной что хочешь, — сладко говорит Осаму. — Я не буду сопротивляться. — Ты исчез, блять, на четыре года, тебе выкопали ебаную могилу, и сейчас, когда мы видимся, ты говоришь мне это? — лицо Накахары искривляется в гримасе. — Ты отвратителен. — А ты красивее самого яркого рассвета и звучишь лучше всей музыки мира, — отзывается Дазай. — Можешь стрелять. — Ты блядь, Осаму, — Чуя в бешенстве, он не знает, не понимает, с чего бы этот тон, почему полуприкрыты чужие глаза, почему нет драки и скандала, почему Дазай так смотрит и стоит на коленях. Рука с револьвером дрогнет, но лишь на секунду. Недоумение быстро сменится ненавистью: — Пытаешься меня наебать?! Опять, кусок ты дерьма?!! — Что?.. О чем ты? Чуя приближает своё лицо вплотную, смотрит прямо в глаза, а Дазай замечает, что у него клыки острее других зубов и чуть выпирают. — Ты и в прошлый раз говорил мне. Ты и тогда бросил, ушёл, сдох. Я уже забыл тебя, Дазай, как и все — с радостью и счастьем. Я ненавижу тебя больше всех в этом мире, не смей пытаться говорить мне что-то хорошее, после того, как сломал и разрушил меня, — высокомерно цедит прямо в чужие губы Чуя. — Ненавижу. Сдохни. — Боже мой, — вздыхает Дазай. — Ты идеален. Чуя просто не выдерживает. Он бьет стволом по челюсти. Осаму летит на пол и глухо бьется головой. «Я не могу выстрелить», — запоздало осознаёт Накахара. Он кладёт оружие на столик и трёт пальцами виски. Неспособный убить того, кого ненавидит. Жалкий. Самое настоящее посмешище. Дазай тем временем тяжело стонет и потирает ушибленный подбородок. Он смотрит на Чую снизу вверх, и все ещё не может избавиться от желания. Дазай всегда был как глыба льда, изредка позволяющий себе сильные чувства вроде страсти, но сейчас языки чужого пламени сжигали его изнутри. Словом, Осаму ебнулся в любовь, подправляемую сильнейшим желанием и был готов на все. Так, как обычно влюблялись в него, в холодного принца мафии, так он влюбился в огненного дракона с идеальным телом и этой ненавистью впридачу. Чувствовал ли он вину за то, что ушёл? Вряд ли. Чуя это знает. Он пинает лежащего Дазая по рёбрам и с удовольствием наблюдает, как тот съеживается в клубок от боли. Медленно опускается на корточки и берет за подбородок, вглядывается в карие с красноватым глаза. — Если бы ты мог просто исчезнуть, — задумчиво тянет Чуя. — Если бы тебя просто не существовало... — Я бы сам больше всего на свете хотел этого, — отзывается Дазай. Отношения должны заставлять хотеть развиваться и совершенствоваться, любить и жертвовать. Но Чуя хотел чувствовать его кровь на своих пальцах, а Дазай был не против. Токсичный и отправляющий, словно яд, он идеально растворился в таком бокале, как Накахара. И сейчас, чувствуя пальцы в перчатке, цепко сжимающие его, как в тисках, он уже отдался ему полностью. Потому что — вот так, разом, в огонь и в полымя, явился, увидел, вернулся, пришёл, не как победитель, а как проигравший, опустился к ногам, склонил каштановую голову. Чуя понимает его лучше, чем кто-либо в этом мире: он поэтому и обескуражен. Стыдно признать, больно и неприятно, даже мерзко, что Дазай — это дыра в сердце, которую только он залечить и может. Дазай — яд. Дазай — шрам. Дазай — зависимость. Холод в голубых глазах, напоминающих газовые болотные огоньки. Он медленно приближается, будто чудовище к своей жертве, касается лбом лба, слышит биение чужого сердца и запах горьковатого коктейля. — Ты ушёл тогда, — свистящим шепотом выговаривает Чуя. — Клянусь, лучше бы не возвращался. — Я должен был, — без ноты оправдания сказал Дазай. — Не прощай меня. — Не прощу. И Накахара резко целует его. Так, как тогда — в ванной, но уже умело, сильно, так, как хотелось. Меняя положение своих и чужих губ, как-то по-особенному близко, сразу пробираясь и изучая языком. Горько, до боли, он прикусывает уголок рта Дазая, оставляя там красноватый след. И отстраняется, щуря презрительно глаза: что, страшно?.. Отступишь? Осаму тянется за ним, руками осторожно, будто статую, обхватывает за шею и нащупывает губы так, словно две детали пазла совпали. Возможно, это то, чего так не хватало?.. Сладко-горький, как вино и шоколад, как сигареты и духи. Настоящий, чистый, идеальный, и здесь — под его руками. Дазай зарывается пальцами в желанные волосы. Каждый раз, когда он закрывает глаза: Чуя и там, он у него в подкорке, в крови и биении сердца. Они сливаются друг с другом, целуясь и выцеловывая формы рта. Накахара толкает его на постель, нависает сверху, распахивает халат. Осаму молча смотрит, касается пальцами ключиц, впадинки на груди, затем — лопаток, позвоночника, талии, и ниже... Чуя не позволяет, он вжимает Дазая так, как сам хочет, быстро, умело раздевает его, срывает одежду и рвёт ткань, небрежно бросая на пол дурацкий галстук, потом хищно ухмыляется и поддевает пальцем бинты на шее. Не даёт сопротивляться, быстро снимает их, точнее — раздирает и тут же прикасается губами, поначалу нежно, а потом зубами цепляя кожу в шрамах, оставляя свои неровные метки вокруг синеватой характерной круговой линии. Осаму невольно стонет ему куда-то в макушку, и, когда Чуя поднимает голову, натыкается на довольную улыбку. До крови. У Накахары губы в ней испачканы — яркий красный цвет напоминает помаду. Дазай как может нежно целует его, слизывая собственный соленый привкус, пытаясь стать ещё гибче и приятней. Но Чуе мало. Ладони все ещё в перчатках, а грудь у Осаму перебинтована. Накахаре явно нравится продавливать его, изучать сильнее, жёстче и не постепенно, а всего разом. Дазай краснеет неожиданно и разом на поцелуе-укусе за ухом. Он будто осознаёт, что происходит и к чему все ведёт. Приятная истома расходится по всему телу. Теперь, когда Чуя уже напоминает чудовище с горящими глазами и прекрасным умением целоваться, можно изучить его тоже?.. Осаму не спрашивает разрешения. Он приподнимается на локте и берет тонкий палец в перчатке в рот, а потом совершает то ли ошибку, то ли гениальное открытие: стаскивает ее зубами. Ошарашено, в диком удивлении смотрит на него порозовевший Накахара, пьяно сверкает глазами, пока Дазай выворачивается, подминая под себя. Не готов сдаваться без битвы, больно бьет кулаком под рёбра: — Чего удумал, а?! — хрипит в злости, но так он только красивее. — Дай мне... Чуть больше. Осаму мягко целует его в щеки, шею, грудь. Без меток — только прикосновения, нежные и мягкие. Он и сам не знает, откуда в нем столько любви и терпения... Кожа у Чуи гладкая и шелковистая, а частые шрамы ничуть его не портят. Накахара хватается за спину, оставляя глубокие царапины, но Дазай не останавливается, выводя странные узоры по линии мышц языком. Чуя выгибается невольно, выстанывает какие-то ругательства, но плевать... Осаму подхватывает его под талию и продолжает изучать, будто и вправду выпивает: а пьянит он хуже алкоголя и наркотиков. В полутьме, на чёрном мягком покрывале, Чуя выглядит превосходно, как и где угодно. Волосы кажутся вырезанными из бумаги, а тело — из камня, но тёплое, даже горячее. Голос: хриплый и злой, вечно упрямый. Когда надоедает играть в поддавки, Накахара сильно надавит руками в чужую грудь, встанет и положит на живот, дорвавшись до спины. Осаму перебинтован везде, где можно и нельзя, но опасения сбываются: чувствительные места у него именно между лопаток, где шрамы от пуль. И Чуя выясняет это моментально, сначала пальцами, потом губами. У Дазая стонущего голос выше, чем обычно. Ощущать свою власть над кем-то опасно: это сносит крышу напрочь. Мигает свет. Сквозь дымку хмеля и тихих стонов, Чуя в изумлении понимает до конца: вот он, Дазай, здесь, под ним, выгибается в пояснице, как кот, запрокидывает голову, с полузакрытыми глазами ждёт поцелуев... Он был идеален — прямо сейчас, будто и не уходил. Будто все, как нужно. Будто они нормальная пара, у которых все идёт к первому сексу, где-то в прикроватной тумбочке смазка и презервативы, ночь продлится дольше века, и утро будет еще нескоро. Но это не так. Чуя пьян, а Дазай уйдёт. Бросит его. Опять. — Нет, — сухо говорит Накахара в обнаженную спину. — Это неправильно. — Ммм?.. — тянет тот, кто под ним и оборачивается на локтях, томно оплетая ногами и притягивая ближе: — Что ты там говоришь?.. — Я сказал, я так не могу. Я будто... с мертвым трахаюсь. Или тебе в тюрьму завтра. Или на плаху, — Чуя запускает руки в волосы и слезает с него. Возбуждение схлынуло, как волна при отливе, а в голове ясно встали воспоминания: горящая машина, собственные руки, сжимающие бутылку, таблетки от мигрени, больничный потолок, как он в ярости громил квартиру, пытаясь выбить, вытравить из памяти... Убрать этот шрам. А он — вот тут, образовался снова. Ничему жизнь не учит. — Нашёл время ещё, — с нотами недовольства шепчет Осаму, осторожно приближается вплотную, чуть голову на плечо не кладёт: — У тебя есть кто-то? В чем проблема, Чуя?.. — В тебе, мудак. Пошёл нахуй. Накахара отталкивает его, резко встаёт с кровати и шарахается к туалетному столику в поиске брюк и куртки. Его тошнит. Дазай слишком исчез, чтобы быть реальным. Это все — неправильно. Карие глаза темнеют. Осаму ненавидит, когда ему отказывают. — Чу-у-я, не вынуждай меня, — напевает он, почти шипя, поднимается следом и скользил к Накахаре. Тот будто не замечает: быстро одевается и, покачиваясь, хватает телефон. Дазай бесится. Что за хрень?! Только что целовались, лизались, как сумасшедшие, и тут на тебе — возбудим и не дадим. — В чем твоя проблема, коротышка? — зло спрашивает он, преграждая Чуе путь. — Я думал, ты рад, что я вернулся, — и мягче, на октаву ниже: — Ты выглядел невероятно, там, в зале. На шесте, гибкий, прозрачный, откровенный, — рука с длинными паучьими пальцами запутывается в рыжих волосах. — Неужели не хочешь продолжить?.. Чуя замирает. Дазай — вот он, дышит прямо в лицо, пахнет... проклятым алкоголем. Пьян чуть ли не сильнее, чем сам Чуя. Пиздец. — Нет, по пьяни снова — не буду, — жёстко бросает Чуя, выворачиваясь из чужих рук. — Пропусти, иначе шею сломаю. — Если ты о том, что было, извиняюсь, четыре года назад, — злясь, говорит Дазай. — То мы даже не спали. Прекрати упираться, ну же... Попытку объятий прерывает звонкая пощечина. Осаму хватается за щеку и, наконец, смотрит Чуе прямо в глаза. А там — боль. Старая, растревоженная рана. — Все будет, как было. Мы поебемся по пьяни, а потом ты уйдёшь. Ты даже не меня хочешь, а ту красивую куклу из ночного клуба, ебаный болван, ты вообще ничего обо мне не знаешь, — выплевывают порозовевшие от поцелуев тонкие губы, от которых сложно отвести взгляд. — И ты не вернёшься в Мафию. Не вернёшься ко мне. — Разве ты не отказался бы от романа на одну ночь?..— с иронией спрашивает его монстр. Чуя смотрит, и ему грустно: — Не отказался бы, — честно отвечает он. — Но ты не на одну ночь, Дазай. Ты, сука, на всю жизнь. Пока Осаму примерзает к месту, ошарашенный этими словами, которых ему никто и никогда не говорил, Чуя отталкивает его в сторону и вылетает из номера. Дазай тихо садится на разворошенную кровать. — Пиздец, — говорит вполголоса. Он засыпает прямо там, окружённый мыслями о том, что, возможно, сейчас, впервые, кто-то влюбился в него.***
«Влюбился?! В него?! Ну, сука, серьёзно?’» В такси пахнет мерзко: бензином и освежителем для воздуха, а ещё, стыдно признаться, перегаром. Чуя кутается в куртку, пытаясь игнорировать разыгравшиеся нервы и нащупать пачку сигарет в кармане. Не потерял же?.. Нет, слава богам, вот она. — Не против, если я закурю? — спрашивает он у водителя и аж самого передергивает от собственного голоса: хриплого и путающего слова. Таксист жмёт плечами. — Спасибо. Чуя открывает окно и с наслаждением выдыхает из легких дым в чёрный город с блестящими золотом точками окон и огромными рекламными баннерами. Он осознает, что выглядит сейчас очень импозантно: размазанные тени, взлохмаченные волосы с остатками лент от прически, куртка на голое тело... «Слишком вошёл в образ мальчика на одну ночь, — проносится в голове. — Тьфу, черт, бывает же. Ну, босс, держитесь. Сейчас я просплюсь и пойду разносить нахрен здание организации. Он знал, что мудак бинтованный там будет: поэтому меня и послал. А я... — Накахара стряхивает пепел и долго изучает взглядом кончик сигареты. — Я просто ничтожество. Чуть не трахнул, блять, Осаму... Из всех людей, ну почему он. Сука. Почему.» Вздох был такой глубокий и тяжелый, что водитель аж вздрогнул. Чуя не обратил внимания, погруженный в свои мысли. «Раз вернулся — значит, надолго. Иначе почему три раза подряд его видели в баре? В Мафию точно не наведается: разве что обвешанный бомбами, херов суицидник. Сто пудов работает на какую-нибудь противную организацию из силовых... Черт его б побрал. А если случился что...» — Чуя погнал эти мысли. Дазай ему не принадлежал и не принадлежит. Так будет лучше — но убить все равно хочется. Подумав о том, как приятно будет вымыть руки в яркой крови Осаму, вытекающей из сквозной раны по кремово-бежевому плащу, Чуя улыбнулся. Занялся рассвет, рассыпаясь бисером по стёклам многоэтажек и промозглому асфальту. Погода по-прежнему стояла мерзкая и холодная, а над водой поднимался зловонный туман. Тянули низкими басами корабли и баржи с Порта. Где-то в небе пролетел самолёт, тяжело гудя при посадке. Ночная Йокогама исчезала, прячась в темных уголках и глазах неверных людей. Накахара высунулся из окна машины — небо было затянуто нежной кисейной дымкой. Изо рта вырывался пар: мороз. Звезды мигали и погасали одна за другой. А перчатку он забыл в номере... В такое спорное ноябрьское утро по всему преступному миру Йокогамы похоронным колоколом пронеслась весть: Дазай Осаму вернулся. А Накахара покрепче сжал кулак и засунул пушку под пояс. Влюблённость? Глупости. Я хочу его убить.***
Осаму задумчиво рассматривал бархатную длинную перчатку. Ткань струилась между пальцами, но вещь была невероятно маленького размера и на Дазаеву руку не налезла бы ни за что. Он расплатился в баре и вышел наружу. Светало. Во дворах наступило самое безопасное и благодатное время: когда пьяницы и наркоманы вырубаются. Осаму, по-прежнему сжимая перчатку, быстро удаляется, двигаясь к центру. Танеда устроил его в Детективное Агентство — пора узнать, что там и как. Но не думать о Чуе выше человеческих сил. Тело — гибкое, присыпанное золотом. Волосы, на которые больно смотреть. Глаза, голубые, как воды Ионического моря. Чуя — импульсивный, жестокий, эгоистичный убийца, ненавидящий Дазая едва ли не больше самого Дазая. И он не нравится. Чуя вообще не может «нравиться». Он обожаем. Он — статуэтка, картинка, кукла. Но в то же время до боли в челюсти реален, до звона в ушах честен и силён, как сотня людей. В его жилах течёт чистая ярость. И Дазаю он не нравится. Точнее даже, Осаму его ненавидит. Но это не мешает любить. На первом месте, конечно, безболезненный суицид. На втором — Чуя, который безболезненно не убьёт, а позаботится, чтобы Дазай умолял о смерти. На третьем — старый могильный камень, тёплый от солнца, напоминающий крепкое плечо, к которому можно прислониться, сидя на влажной после холодной ночи траве. На четвертом, впоследствии — Детективное агенство, что и так ясно. На пятом — Йокогама. Лучший город в мире. Принявший Дазая обратно. Научивший его ходить так, будто вечно преследуют. Давший вкусить всю сладость мерзкой, одуряющей жизни. Приоритеты Дазай расставил. Солнце встало, с моря потянуло холодом. Осаму разжал пальцы, положив перчатку на портовый парапет. Ее мигом снесло ветром — куда-то в ледяную воду.***
Что и требовалось доказать — Дазай вернулся, и Дазая тут же стало слишком много. Он был буквально всюду, Чуя уверен: подожди пару месяцев, и на пачках сигарет вместо рака легких и импотенции будут печатать ненавистную физиономию. Или на пакетах с молоком. Все началось ещё со скандала с Мори. Чуя разнёс его в пух и прах, он говорил спокойно, потом срывался, а в конце чуть не матом от любимого босса пытался выяснить, какого хера, раз знали, что Дазай вернулся, послали его — самого неподходящего по всем параметрам человека?! Огай слушал, даже охрану отослал, со спокойным, как мрамор, лицом. Пальцем не пошевелил, пока Чуя носился по кабинету и злобно харкал словами по поводу бывшего партнера. Когда чаша агрессии была полностью излита, и недовольство отвратительной миссией высказано, Мори просто встал и взял разошедшегося эспера под воротник: — Чуя, ценю тебя, но ещё раз такая сцена — кастрирую, — с милой улыбочкой говорит он, а Накахаре даже не страшно, потому что лучше быть навеки импотентом, чем заиметь стояк на Дазая Осаму. И потом, при заполнении отчета, он в первый раз замечает знакомое ебало. Далее, уже в газете, под сводкой о сверхъестественных штуках. А потом на форумах, в лживых паспортах, полицейских рапортах, Фэйсбуке, в баре и так далее, и тому подобное. Пытаться удалить вообще все, что доступно интернету, не получилось. Чуя находился в состоянии «стресс+бешенство» последние дни, это было заметно всем. Слухи о Двойном Чёрном ходили разнообразнейшие: от тайного брака до кровной мести. Конечно, Мори хотелось бы вернуть Дазая, но обойдётся, а иметь с ним хоть что-то общее Накахаре не хотелось. «Ну, блять, Вооруженное Детективное Агентство, кто бы сомневался» Чуя не недооценивал противника, но его бесил этот сахар и сладость, показушность новых работодателей Осаму. Не армейские псы, не мафиози, денег больших особо не делают, помогают они людям, понимаешь. Бред. Точно уж не Дазаю идти в такую петрушку, с его-то жаждой выгоды и умением манипулировать. Но... С каждой записью с камер видео-наблюдения, с каждым новым отчетом, с каждым новым рассказом имевшего честь снова увидеть Осаму, Чуя убеждался — что-то не так. Дазай не перестал быть угрожающим, но он стал... Новым. Более эластичным, более гибким и мудрым. Он меньше убивал. Ни одной пытки. Такое чувство, что Ода реально умудрился что-то изменить в нем. «Это странно, — думал Накахара. — Но не критично. Он ещё предаст этих литературных гениев и убежит из страны, потому что я ему не прощу». Однако время шло, а Дазай не уходил и на глаза Чуе не совался. Он, вроде, вёл какую-то свою игру, ученика нового приобрёл, босса, друзей, выглядел хорошим парнем, а вроде бы и откровенно был... Счастлив?.. Что такое счастье для Осаму?.. Спроси Чую четыре года назад, он сказал бы: «Потрахаться и пулю в лоб», а сейчас не уверен. Может, Дазай и ебнутый суицидник, не ценящий свою жизнь, но именно это сделало его более человечным, пытающимся хоть что-то поменять, хоть кому-то помочь. Он... изменился. Это очень странно, но правда. Потому что юный Дазай никогда не дал бы так просто себя поймать, о, боги, дайте мне терпения и ствол, я слишком много о нем думаю... И правда. Дазай был повсюду. Чуя, чего уж кривить душой, слишком много думал о нем. Он замечал кремовые плащи на улице, блеск карих глаз в джазовых пластинках, сладкое дыхание в алкоголе, тихую кошачью походку в топоте толпы. Он газовал, молнией прорезая Йокогаму насквозь, смутно надеясь убить в себе влюблённость. Но это было просто глупо. Харизма, голос, манеры, характер, сила, улыбка — он скучал. Не с болью, как до того, а с раздражением и нетерпением. Дазая хотелось видеть. Дазая хотелось отпиздить ногами. Дазая просто хотелось. Такой уж он был человек. Незаменимый. И пересеклись они по-дурацки: на светофоре, Чуя копался в телефоне, одной ногой удерживая мотоцикл в равновесии, а потом, вдруг, стихийно поднял взгляд от сообщения товарища и замер. Веки медленно взметнулись, и в ту долю секунды поток людей будто исчез, а в середине ярко высветилась знакомая длинная фигура. Дазай шёл, руки в карманах, голова запрокинута в голубое небо. Совершенно обычный. Расслабленный. Человечный. Накахара ничего не сделал. Не подошёл, не посигналил, просто проводил взглядом. И что в нем можно найти?.. Так-то подумать, среди всех партнеров Чуи не было ни одного внешне или духовно похожего. Психологическое отторжение?.. Второй раз они встречаются в грязном, вонючем портовом подвале, где Дазай лениво висит на цепях и размышляет о смерти. Ни одной блядской нормальной встречи, не говоря уж о свидании.***
К чести Осаму надо сказать, что он не забыл о Чуе. Сложно отодвинуть подобное на задний план. Конечно, будь все не так сложно, ближе и по-настоящему, они бы уже давно жили вместе, но... Они не нормальные люди. Ох, это был пиздец. Как перестать думать о нем, о его улыбке, движениях, поджаром теле, запахе горького вина, воображение рисовало капельки пота на выгнувшейся спине, хотя на деле времени вглядываться не было. Как перестать думать о губах, которые мягко выпивали из него всю жизнь, о волосах, глядя на которые, терялся где-то рассудок. Как выбросить из головы первого, в кого Дазай так влюбился? Никак. Он и вправду ничего о нем не знал. Ни интересов, ни любимого цвета, ни предпочтений в сексе. Осаму знал того подростка-Накахару, громко ругающегося и очаровательно-неуклюжего. Чтобы он — и объект для воздыханий? Ну нет. Точно нет. Чуе хотелось дарить нежность, мягко, тепло, окутывая дурманом, уволочь в постель, и чтоб пахло чистым бельём и кофе, а ветер колыхал занавески... Чуя будил в нем не животное желание (хотя желания было предостаточно), но желание меняться. Дазай все никак не мог перестать думать, как поступил бы Ода: вступил бы к Литературным гениям? Стал бы помощником Фукузавы? Перестал бы быть мафиози?.. Чуя одним своим присутствием резко разрушил эти сомнения, вымел старую боль и поставил на её место себя. Ода — не Дазай. Ода мертв. Он вновь и вновь пытался сфокусироваться, но не мог. Память предательски относила, как прилив, в прошлое, туда, где лил дождь и внутри было так тепло, туда, где рядом сидел человек с медно-коричными волосами. Брал пальцами стакан и тянул янтарную жидкость; кубик льда бьется с хрустальным звуком о стенки и этой музыки достаточно. Сейчас же есть только он. Одинокий. Никчемный. Пустой. Ненужный. Он — и два стакана. Волосы падают на глаза, скрывая пустой и грустный взгляд. Дазай осторожно звякает о чужой бесхозный стакан своим. Цветок — круглый и со сладковатым ванильным почему-то запахом тонет в виски, погибает в губительной жидкости. Так сейчас погибает и Осаму. Он чувствует, как предаёт кого-то, кого давно нет. Как неправильно чувствует любовь к кому-то, кроме него. Ода не умер — он превратился в мраморное надгробие, которое тёплое наощупь в любую погоду. Ода все ещё здесь. Дазай все ещё любит его. Страшно-саднящей чёрной дырой, которая была у него на месте сердца. Он боится потерять это чувство и окончательно забыть своё божество. «Забвение со временем постигнет каждого», — Сакуноске задумчиво треплет его волосы широкой пятерней. Дазай чувствует его пальцы. Ему страшно от реальности видения, от своей феноменальной памяти. Он может почувствовать небритость чужой щеки, порезаться о скулу, заглянуть в темно-синие глаза. «Милый», — звякает в воздухе, сорвавшись с языка. Ода часто так называл его — бессознательно, возможно, оттого, что воспитывал ещё и детишек, но Дазай четко привязал себя к этому слову. Перенял его. Чувствовал зависимость от него. «Тебя ведь больше нет?» «Думаю, так.» Ода одергивает пальто и осторожно кладёт свою руку поверх руки Осаму. То, чего он бы никогда не сделал в реальности. То, что он всегда делает в фантазиях и снах. «Я не люблю тебя твоей любовью, Дазай, — как всегда спокойно и бархатисто. — Ты заслуживаешь кого-то получше. Забудь меня.» «Невозможно.» «Перестань врать себе.» «Я не могу.» «Я тебе не принадлежу.» Ода тает, будто туман. От него заметно сквозит — как с ледяного моря. «Мне холодно.» «Прости меня», — Сакуноске в последний раз отворачивается и исчезает. Он не жив уже давно. Но Дазай будет вечно принадлежать только ему. Так он думал. А сейчас впервые взял его стакан и сделал глоток. Обычный холодный виски. Оды нет. Уже давно. Есть тот, в кого Дазай постепенно влюбляется. Тот, кто залечивает дырку в груди. Тот, кто сжигает. Тот, кто взаимен. Осаму встаёт из-за стойки. Чертовски не хватает тебя, Сакуноске. Я люблю тебя, и всегда буду любить. Прощай. «Люпин» закрывается в час ночи. На дворе ни капли дождя.***
«Что ж, тогда придётся... Добиваться», — думал Осаму очень долго и серьёзно, лёжа на диване в Агентстве и титаническим усилием воли подавляя желание закинуть Куникиде клочок жеваной бумаги за шиворот. «Интересно, чем там Чуя занимается? Интересно, какие ему нравятся цветы? А нравятся ли вообще? А музыка? Любимое блюдо? Поэт? Стиль в интерьере?..» Поклясться чем угодно, думать о Чуе можно вечно — не надоест. Осаму решил — да, может, он и конченный пиздабол, но решиться надо. Поэтому его запрут чуть позже в сраном вонючем подвале с крысами. Потрясающий план, достойный блестящего разума Дазая Осаму, самого молодого мафиози. Можно было бы просто позвать в ресторан.***
Руки затекали в кандалах, что было вообще не секси, да и после пары часов стояния на ногах становилось скучно. Дазай зевнул в шестой раз до слез в уголках глаз и, немного подумав, нащупал пальцами шпильку в рукаве. Пора бы уже на свободу, но тут... По лестнице, эхом отдаваясь от пробитых металлом стен, скатился звук шагов — недостаточно тяжёлых для отморозка, недостаточно легких для подростка. «Ой, блять, — мужественно подумал Дазай. — Как-то я не готов.» — Размышляешь, как всегда? — с издёвкой протянул идущий из тени. Этот голос, с нарочно нахальным акцентом, Осаму жаждал услышать больше всего на нашем бренном свете, но как только появилась возможность, очень захотелось выебать Чуе мозги. Сильнее, чем любить. — Отсюда прекрасный вид, — с высоты лестницы бросает Накахара. — Не сравнить даже с шедевром стоимостью в миллион долларов. Да-а, дефектный уродец?.. — Признайся, тебе нравится казаться выше, — парирует Дазай. — Мерзость. Ты просто мерзкий. — А мне импонирует твоя реакция, — когда Чуя идёт, его плащ — новый элемент гардероба на памяти Осаму — мягко шуршит и живет на узких плечах своей жизнью. — Сразу захотелось придушить нахуй. — Смотрю, с нашей последней встречи манер ты не поднабрался, милый, — Дазай тянет тонкие губы в ухмылку. — Зато хотя бы одежду нашёл. И без шеста... Сильный ход. Но вот в чем вопрос — где ты всегда берёшь эти ужасные шляпы?.. — Неси, что хочешь, мерзавец! Удивительно, ты ещё жив — я готов заплатить за твой суицид. — Смотря сколько. Зарплата у мальчиков на час — таких, как ты — очень даже неплохая. Назови расценку, я поторгуюсь. — Ты нихуя не меняешься и жизнь тебя ничему не учит, — Накахара не выглядел задетым насмешкой, лишь свёл брови в хорошо скрываемом бешенстве. — Сейчас ты мой пленник. Он придвинулся до интимного близко и, запустив пальцы в волосы на дазаевой макушке, заставил того смотреть на себя. Осаму поморщился: держал Чуя крепко. В голубых глазах плескался смех, лёд, сто процентов трезвости и что-то скрытое и тёмное — глубоко на дне. — Я могу сделать с тобой, что захочу, — медленно констатирует Накахара. — Я не тот, кого ты можешь обмануть. — Я не буду сопротивляться, — с ленью замечает Дазай, не отводя глаз. — Ты же знаешь. — Какую грязную игру на этот раз ведёшь, а, придурок?.. — Хм, — Осаму поддаётся сильной руке и буквально касается своей чёлкой лба Чуи: — Попробуй догадайся. Тот отшатнулся: — Отвратительно. — Никаких игр я не веду, — не моргая, неожиданно идёт на попятную Дазай. — Меня поймали и скоро казнят. Разве это не то, чего ты больше всего хочешь? Глаза у Накахары будто наливаются жидкой ртутью: — Придурок, которого я знаю, никогда бы так просто не попался. Будь это настолько немудрено, — он разжимает пальцы, отпуская голову Осаму: —...я бы и сам давным-давно убил тебя. — Что, если ты меня переоцениваешь?..— Дазай даже не скрывает улыбки. — Да и вообще, сам-то зачем приперся? — Поиздеваться! — с удовлетворением цедит Чуя. — Ты вертел мной как хотел. Исчез, потом вернулся, хотя тебя уже все с удовольствием похоронили. Увидел меня... в не лучшей форме... — Ну нет, позволь поспорить, в форме ты находишься превосходной, — мёдом вклинивается ненавистный голос. — Я бы тебе... Колено впечаталось в самое популярное для битья место — под дых. — Я не разрешал тебе открывать твой грязный рот, — спокойно роняет Чуя. — Ты увидел то, что не должен был. Теперь вся мафия на ушах из-за твоего возвращения. Иными словами, ты заебал. Я планирую избить тебя до комы, чтобы, пока гниешь в больнице, мы все могли вернуть дела в привычное русло. В следующий момент цепь лопается под напором сильнейшей энергии. Дазай потирает запястья: — Достаточно смело с твоей стороны предполагать, что я не мог освободиться сам. Накахара идёт в нападение, но Осаму не сопротивляется. Он валится на пол послушно, как кукла, позволяет чужим кулакам оставить глубокие гематомы на лице и груди. Чуя нависает сверху, внимательно смотрит в карие кофейные глаза: — Что с тобой стало? — наконец спрашивает он. — Ты больше... не тот Дазай. Это странно, но я будто впервые тебя вижу. Усмешка. Бешенство. — Отвечай, мудила, — Накахара фиксирует его руки болевым приёмом, опять приближается слишком близко к лицу: — Ты не Дазай, да?.. — Чуя, которого я знал, никогда бы не воспылал симпатией к такому как я, — мелодично тянет пленник. — Т-ты... — синие глаза расширяются раза в два, от бешенства аж волосы встают дыбом и вздуваются вены на руках. — Закрой ебальник, мусор! — Я — тот самый Дазай, вот только ты уже не прежний. — А чья эта вина, спрашивается?! Кто был той сукой, которая... — Чуя давится словами, он и сам не понимает, почему ведётся на провокацию, почему отвечает: — Которая кинула мафию, товарищей, страну из-за, блять, рядовой смерти?! Да мне похуй, кем был этот сраный Ода для тебя, ты слышишь?! Я убью тебя, всех, кто тебе сейчас близок, всех, кого ты тоже хочешь отравить, я выбью из тебя все дерьмо, вырежу сердце и отнесу Мори... Ты понял?! Дазай лишь смотрит на гамму эмоций, которые, как кадры на кинематографической ленте, меняются на лице Чуи. Злость, отчаяние, слабость, привязанность, чувства, отторжение... — Я бы сказал, что ненавижу тебя, Накахара... — Молчи. Красно-чёрные бархатные полосы поползли по запястьям. Чую отшвырнуло от лежащего Дазая, он изогнулся, весь искорёженный сверхъестественной силой, которую вмещал. Глаза закатились, шляпа слетела... Воздух наполнился запахом серы, и Порча зарычала. Предметы на складе медленно стали подниматься в воздух. Вокруг тоненькой фигурки образовалась красная сфера из чистой силы, и эта ненависть предназначалась только одному человеку. — Я бы сказал, что ненавижу тебя, но себя я ненавижу больше, — заканчивает фразу Осаму. — Ты ужасен. — Я знаю. — Я убью тебя. — К сожалению, это невозможно. Взвившись к потолку склада, монстр на огромной скорости, подобно комете, кидается зубами вперёд, но вдруг останавливается в воздухе. Дазай с изумлением видит, что... Чуя борется. — Ну нет, — хрипит эспер, ухватив себя за плечи руками. — Нет... Хрен ты его получишь... Он мой! Он рычал в два голоса, пытаясь сражаться с собственной способностью, которая явно хотела чистой и максимально болезненной смерти Дазая. Чуя опять пытался его спасти. Зачем?.. — Исповедь неполноценного человека. Синяя молния заставила красное сияние исчезнуть. Накахара закашлялся, отшатнулся: — И сам бы... Справился. — Как скажешь. Эспер пытается вернуть дыхание в норму, обессиленно опирается коленом о землю. Он настороженно смотрит на Дазая исподлобья, пытается просчитать, взывая к долгому и негативному опыту. Он не понимает, что у Осаму сейчас нет с собой даже пистолета или бомбы. Только шпилька, и все. — Я пытаюсь найти в себе хоть чуть-чуть жалости или доверия к тебе, — тихо говорит Чуя. — Но я не могу. — Я понимаю. Я не из тех, кому ты можешь довериться или поплакаться... — За каждое твоё следующее слово я буду отрубать тебе по конечности, — Накахара поднимается с земли, откашливается. — Начну с языка. Дазай молчит. Видать, мозги на место встали. Он испепеляет спину в чёрном плаще взглядом. Что Чуя будет делать?.. Мафиози делает несколько шагов к выходу. Внезапно резко останавливается. Плащ летит куда-то в сторону. — Какого хера я к тебе чувствую?! — Накахара держит за шею, крепко, большим пальцем на сонной артерии. — Объясняй. — Ты меня хочешь. — Все хотят. — Тогда... Подумай, чего тебе терять?.. — Ты в этом сопливом агентстве точно с кем-то трахаешься, и думаешь, что я так просто попадусь в твою очередную ебучую ловушку? — Я ни с кем не... — пальцы сжимают горло. —...не сплю, Чуя, а тебе пора бы запомнить, что удушение меня возбуждает. — Фу, блять! — он моментально отдергивает руки, в ужасе пялится на свои перчатки. — Ты омерзителен, ужасен, отвратителен, как ты себя вообще выносишь... — Чуя. — Че?! Но тут Дазай его целует. Впервые. Сам. И это полный пиздец. — Как вообще можно бояться любви?.. — напевает Осаму в кратком перерыве между губами и шеей. — Это заставляет чувствовать себя живым. Как убийства. Мягче, нежнее терзать губы, невесомо и ненавязчиво, чтобы он не мог удержаться... — Я не боюсь любви, ублюдок, — тонкие пальцы нащупывают обмотанную бинтами кисть. Я боюсь тебя потерять. — Выглядит так, будто ты пытаешься убедить самого себя, — Дазай убирает волосы с лица Чуи, берет его в ладони. Он кружится: будто в танце, а Накахара не сопротивляется, только сосредоточено соображает. Много думает. Даже слишком. — Уйди, — просит после очередного поцелуя Чуя. Он крепко зажмуривается, чтобы не было соблазна. — Побудь эгоистом ещё хоть один раз. Просто уйди. — Я... Но Накахара отпускает его руку. Он стоит и не двигается, с плотно закрытыми глазами. Дазай чувствует, как внутри, на уровне сердца, рушится что-то вроде крепости изо льда. — Хорошо, — мягко говорит он. Чуя слышит кошачьи шаги, шуршание плаща и дыхание. Осаму уходит и растворяется в темноте. Как только тишина полностью окружает его, он открывает глаза и стискивает кулаки. Бессилие горько встаёт комом в горле. «Я думал, знаю, что делаю. Но я облажался.»***
Мудрецы говорят, что спешат глупцы. Что нужно время, силы и терпение, а волнение, дрожащие руки и тревога — не признаки Того Самого Человека. Но это явно локальное явление. Когда Чуя узнал, что произошло с Дазаем, он подумал сначала радостно: «О боже, он умрет!», а потом, тут же, с тревогой: «О боже, он умрет.» Нападение Шибусавы на город было предсказуемо, хоть и не в данных временных рамках. Мори думал, что это произойдёт в ближайшие пятьдесят лет, но проебался с расчетами, и как-то все образовалось достаточно быстро. Достоевский всегда был проблемой, над которой не хочется задумываться, но то, что Дазай присоединился к их тройке «Ношу белые костюмы, потому что долбаеб», стало небольшим сюрпризом. Собственно, два исхода: либо Дазай сдохнет, либо Дазай сдохнет. К тому же, скорее всего, Осаму и сам прекрасно знал, на что идёт. Странно было наблюдать за происходящим. То Дазай бродит со своими «друзьями» по Йокогаме, при свете дня, закидывает руку на плечо высокому сердитом очкарику, уважительно кланяется чуваку в шляпе как у Шерлока, улыбается девушке с каре, треплет волосы тигру-Ацуши, то вдруг предаёт их и идёт разрушать все возможное. Это определенно какой-то его план. Чуя уверен в этом. «Я делаю это для тебя в последний раз». Накахара все ещё подсознательно ненавидит Дазая. Но он не хочет терять... друга. Друг. Улыбка, посвящённая только ему, хитрые глаза, как он смеётся, как, редко пересекаясь, всегда ухватит момент, чтобы прикоснуться. Без объятий — просто пальцами к плечу. Чуя игнорирует его. Чуя злится и бесится, убегает, ускользает, нарочно пытается обходить. А Дазай все равно найдёт и находит. Как сейчас. Что, если все нарочно?.. Он мог подстроить мировую катастрофу, чтобы привлечь к себе внимание. А мог бы просто позвать погулять. Поздно задумываться, когда знаешь, что он где-то висит в воздухе, окружённый использованной против него силой, истекающий кровью и без сознания. Поздно задумываться, когда летишь в вертолете прямо над огромным монстром-способностью. Дракон был ярко-красным, кровавым, с золотистыми глазами и чём-то вроде гривы по колючей спине. Он неестественно выделялся на бледном фоне, под луной, такой огромной, что, казалось, серебряное блюдо пожирало своим светом город. Было больно дышать. — Показатели сингулярности растут! Они в пять раз больше, чем шесть лет назад! — В пять с половиной! — в панике выкрикивали исследователи, бессмысленно бегая перед мониторами, не в силах что-то сделать. Анго вцепился пальцами в стол, он был напуган, но вида не подавал: — Где объект А5158?! «В пизде, блять, жди.» — На связи. Чуя стаскивает перчатки с пальцев, и их уносит ветром, куда-то в нездоровый зеленоватый туман. Люк открывается. Сердце бьется так сильно, что вот-вот пробьёт грудь. Ему не страшно, он просто знает — будет больно. Ради кого? Ради Дазая. Опять. — Чуя-кун, Дазай уже, скорее всего, мертв, — Анго, этот козел, ещё пытается говорить мягче. Тоже мне, психолог. — Ты же понимаешь, что это значит?.. — Да плевать, — бросает Чуя. Из-за ветра волосы лезут в глаза, неважно, что сжимается желудок от ужаса и в ушах шумит, потому что он так боится потерять. Плевать. — Это уже неважно. Придурок все ещё там, внутри, — потому что Чуя это чувствует и знает, — я уверен. Если не втащу ему как следует, никогда себя не прощу. Отключаюсь. И, если честно, адреналин зашкаливал. Ладони чесались. Никогда нельзя отступать, такой возможности просто нет. Глубокий вдох, сердцебиение в норму — и прыжок. У него сорвёт плащ ветром буквально тут же, ещё до того, как сориентируется в воздухе. Башка дракона медленно повернётся прямо к нему, сознание, потухая, на автомате считает до пяти. Зубами до крови скользнул по языку: — О, дарители темной немилости, — не моргать, не бояться, не быть человеком, сосредоточиться только на одном. — Не тревожьте меня вновь. Сердце бухнет пару раз, и он отключится. Вылезет способность — Порча, альтер-эго, захватит тело, и бросится в бой. Красная дымка разрезами с черной оборочкой поползла по рукам уродливыми узорами. Зрачки закатились, из горла вырвался рык. Тело тут же стало сильнее, пространство — подвластным. Исчезли боль, чувства и сомнения. Когда битва в полном разгаре, не до них. Вместе с красноватой фигуркой на дракона налетают разной величины глыбы и камни. Чуя летает с такой скоростью, что отследить его человеческим глазом почти невозможно. Он отбивается от клубка золотистых змей ногами, выгибается, отталкивает, побеждает. В руках загорается огромная, метров пять в диаметре, грязно-алая сфера чистого разрушения. Со страшным криком Порча швыряет ее в противника. Взрыв был подобен падению лавины. Чересчур сияющей взрывной волной Чую отбрасывает к земле, к многоэтажкам. Больное сознание цепляется за какой-то офис этажей в тридцать. «А почему бы, блять, и нет.» Пальцы хватаются за бетон, сила притяжения отступает, и огромное здание неуклюже поднимается в воздух. Глыба давит на создание, когда-то бывшее человеком, так, что едва выдерживает корпус. Но Порче абсолютно все равно. Она в бешенстве, она хочет разрушений. Она хочет его. В тот момент, когда дракон разевает пасть размером с торговый центр, чтобы, вероятно, выплюнуть смертоносный взрыв, Порча по самые гланды пихает туда здание. Титаническим усилием глыба исчезает за драконьими зубами. Монстр давится. — ДАЗА-А-А-Й! — орет нечеловечески Порча, и этот рык для неё как курок, как слово для старта. Дракон начинает светиться так ярко, что даже краски окружающего мира меркнут и, не будь глаза Чуи под защитой способности, он бы точно ослеп. Взрыв был настолько силён, что ветром обожгло кожу и опалило лицо. Клубы зеленого тумана моментально рассеялись огромными облаками, показалось темно-синее небо. Рушились здания, дрожала земля. Воздух содрогался от потрясений. А потом все как-то быстро закончилось.***
В темной бесцветной тишине висел, окружённый бусами слов, Дазай. Его бинты размотались и витали вокруг, окружая тонкую фигуру, неестественно выгнувшуюся в воздухе. Порча медленно приближалась к нему — вокруг неё зависли капельки крови и бетона. Глазницы и веки нервозно, нечеловечески дергались, рот искривлён в немом рычании, лицо искажено бешенством. Рыжие волосы открывали чёрные узоры на лбу, охватывающие розами, будто татуировкой, скулы, шею, сжатые в кулаки руки со сломанными ногтями... Костюм порван, залит кровью и покрыт ровным слоем пыли. Противоположность — мирно спящий Дазай. Ну, он кажется спящим. Он мертв. Ресницы покоятся на бледном лице, разглажена морщинка между бровей. Губы приоткрыты. Неестественно спокоен, будто вылеплен из воска, однозначно и потрясающе мертв — прекрасен в своём естественном состоянии. Но Порче не нравится. Она замахивается до фантомной боли в плече и бьет Дазая прямо в скулу. Фигура моментально отлетает вниз, щёлкает на зубах капсула с противоядием. Несколько мучительных секунд ничего не происходит. А потом серая сфера начинает окрашиваться в синий — цвет ночного неба. Буквы мечутся быстрее, из тела льётся сильный белый свет, Исповедь Неполноценного Человека работает, заставляет кровь бежать по жилам. Дазай прерывисто делает вздох и распахивает глаза. Порча на исходе. Тело ее носителя уже не выдерживает. Трясётся, будто в лихорадке, судорогами сводит ноги и спину. Выкашливает огромную лужу крови прямо в невесомость. Медленно меркнет взгляд. В секунду между остановкой сердца и последним движением, мягкая рука осторожно, мирно легла на чужое лицо — прямо поверх красной полосы. Глаза Чуи расширяются. Он видит его перед собой — живого, улыбающегося, чистого и реального. Сердце бьется как сумасшедшее, а Порча гаснет, будто свеча под ветром — как и не было. — Ты использовал «Порчу», поверил в меня? Как прекрасно. Голос у Осаму мелодичный и без ноты издевки. В нем слышна... благодарность. — Ага, использовал, — рычит из последних сил Чуя. Связки явно сорваны. — Я поверил в твою мерзкую живучесть и отвратительный план. — Весьма жестокий способ разбудить любовника. Сфера лопается, как пузырь, резким ветром бьет по обоим. Они мягко планируют на землю — несколько метров, и опускаются на камни. Дазай светится нежно-салатовым светом. У Чуи нет сил поднять взгляд. Он как нарочно падает куда-то Осаму в живот носом, — и тут же чувствует знакомые пальцы в волосах. Держит. Некрепко, но в данной ситуации вырваться не сможет. — Отпусти, ублюдок... — Не двигайся, — голос Дазая серьёзен. — Тут повсюду туман. Я не особо хочу защищать тебя от твоей же способности сейчас. — Вот черт, — шепчет Чуя. — Это не конец?.. — Нет, это только начало. — Я даже... пальцем пошевелить не могу... Колени эспера, наконец, подгибаются, и он падает подбородком прямо Дазаю на бедро. Щекочет волосами чужой живот. «Какой же ты всё-таки милый, — с невероятной нежностью думает Осаму. — Я тебя тут не оставлю.» Рука как-то правильно и четко опять приземлилась на рыжую макушку. Дазай гладил того, кого любил. Он подумал, что сейчас — ровно тот же момент, как в юношестве. Если мир умрет, ему будет все равно. Главное — Чуя здесь, Чуя жив, и Чуя его любит. Последнее сомнительно, но проверять времени нет. Осаму останется с ним до конца.***
После лета всегда наступит осень. Время последовательно, а мир устроен так правильно и точно, что цикл имеет свойство замыкаться. Промёрзший ветер становится тёплым, потом жарким, а потом опять холодеет. И чувство ненависти, обида и потерянность тоже могут... просто исчезнуть. Ты перестаёшь безумно обожать, остаётся тёплое чувство привязанности и нереальная, будто яркие кленовые листья, влюблённость. Бабье лето. Красные фонари. Город, шумящий в его собственной неповторимой тональности. Осенним вечером нету летней сонливости, весенней торопливости, осень течёт спокойно и меланхолично, заставляя людей надолго останавливать взгляд в окнах метро. Рельсы отражают золотистый свет потухающего солнца, небо приобретает розовый оттенок. В тихом спальном районе не шастают бандиты, мафиози сидят в своих офисах и делают глоток дорогого красного вина. Перемирие. Осень значит спокойствие. Мальчик-тигр купит себе и грустной девочке клубничного молока в автомате, крошка-блондинка перебежит дорогу на красный, спасаясь от утомленного мужчины с трехдневной щетиной и его спутника — высокого человека с катаной, в темно-зеленом кимоно, сердитый очкарик подаст руку сначала спускающейся с высокого порога агентства женщине в галстуке, затем кому-то в забавном замшевом плаще и шапке, как у английского детектива, выгоревший дотла мальчик с белыми кончиками волос задумчиво свесит ноги с крыши и его помощница в безупречном костюме тяжело вздохнет. Как обычные люди. Как обычный человек, сидит на подоконнике в окружении белых фонариков, рыжий парень в белой рубашке. Он смотрит на светящийся янтарем город и улыбается. Сквозь стекло все выглядит не так уж и плохо. Сердце не болит, внутри отсутствует вечная тяжелая недосказанность. Он будто завершил все, что хотел. Пахнет зелёным чаем. В дверь звонят. Чуя вздрагивает: он задумался. Соскочил с подоконника и быстро бросил взгляд на пистолет в прихожей. Кто это?.. Люди Мори? Ане-сама?.. Полиция?.. Кто вообще знает об этой квартире?.. Он при помощи силы левитирует оружие себе в руки и, крадясь по-кошачьи, заглядывает в глазок. Никого. Второй звонок в тихой, пустой квартире. За дверью явственно слышен разочарованный вздох. — Я знал, что он не тут, — слышит Чуя приглушённый голос пришедшего. «Кто бы сомневался.» Накахара кладёт пистолет на тумбочку и щёлкает замком. Дверь распахивается. Дазай стоит, без плаща, в простом поло, смотрит удивленно и так, будто, приходя к нему домой, вообще не ожидал там увидеть. Тут же прячет что-то за спину: — Привет... Повисает неловкая пауза. Чуя просто не знает, как реагировать, у Дазая в принципе, кажется, извилин не хватает, чтобы быстро думать. — Даю тебе пять секунд, чтобы либо съебаться и выжить, либо дать вескую причину пустить, — наконец цедит Накахара. — Ах, зачем так холодно, — Дазай выходит из растерянности. — Я всего лишь хотел увидеться. — Увидимся ещё — когда буду проходиться твоим лицом по всем горизонтальным поверхностям во время перестрелки. — Я... скучал. Судя по лицу Дазая, эти слова дались ему не просто. Чуя скептически приподнимает бровь: — Ты что?.. — Ой, да перестань, — природная вредность берет верх. — Я не знаю, почему так. Почему я не могу выбросить тебя из головы. Мне просто хочется быть рядом, ошиваться около твоего дома, искать на картах, отслеживать по номеру мотоцикла... — Сталкер. — Ебало прикрой, я не закончил. Так вот... находиться как-то поблизости, я не знаю?.. я не знаю, как сказать, черт. Дазай лохматит себе волосы одной рукой, невероятно краснеет на скулах, не может подобрать слов... Челку заправляет за ухо, прям как Чуя любит. Стоит. Дурак. Два метра недоразумения. И вот че делать с ним? — Что у тебя за спиной, чудовище?.. — Чуя трёт виски. — А, я забыл... — но тут мило-растерянное лицо превращается в хитрую лисью физиономию: — Пустишь — покажу! — Идиот, — Накахара, наверное, все же совершает ошибку: пропускает его внутрь. — Хвоста нет? — Какой ты непоэтичный, — фыркает Осаму. — Конечно, нет. Чуя с облегчением убирает пистолет в тумбочку, поворачивается, и... — Это тебе. О, боги. В руках Дазай держит крохотный пушистый букетик незабудок. Голубенькие, невзрачные, но симпатичные цветы кивали головками, аж светились в неяркой прихожей. Перевязаны шнурком, уже немного увядшие... Осень, как-никак. — Не люблю мёртвые цветы, — спокойно говорит Чуя и уходит на кухню. Дазай замирает, ждёт приглашения. На пару секунд тишина бьет по ушам. Та самая мертвая тишина этой квартиры, этих четырёх лет без прощения, этого одиночества и тягуче-нежного запаха незабудок. — Где тебя носит, долбаеб?! — звучит зло из кухни. — Иди, помоги с чайником. Осаму улыбается.***
Чуя стоит, облокотившись поясницей на подоконник небольшой кухоньки, пустой и по-холостяцки холодной, смотрит изредка на Дазая с чашкой чая, но в основном — в окно, на Йокогаму, окутанную вечерним сизым туманом. Солнце село, и эта темно-фиолетовая дымка созвучна с гулом из порта, где поднимают шлюзы. Свет выключен, черты лица Осаму стёрты сумерками. Сильно пахло чабрецом. Дазай не знает, что сказать, пожалуй, первый раз в жизни. Чуя очень красивый. Он в простой рубашке, домашних штанах, волосы распущены по плечам, глаза мерцают непонятно: не то злость, не то согласие. Разделяет их пара метров паркета да стол, но это расстояние кажется неимоверно далеким и полным электричества. Эта энергия сквозит в воздухе, но это не бешенство. Накахара не зол. — Иди сюда, — неожиданно тонко роняет Чуя. Дазай звякает чашкой о блюдце и бесшумно скользит к тонкой спине. Сколько в жизни у него было близости — а сейчас не знает, как подступиться. Полны льда незабудковые глаза, стоит невзрачный букетик в вазочке. Осаму вдыхает его запах: духи и... шампунь?.. Ни ноты алкоголя. Трезвость и чистота. — Видишь вон ту улицу, чуть правее моей, — неожиданно начинает говорить Чуя. — Засажена деревьями, так сразу и не заметишь. Клены и дубы. Когда идёшь, будто в лесу, ни прохожих, ни машин. Ни фонарей. Там вечно темно и холодно. Тишина. — Ты знаешь, сколько раз я пробирался по ней втихушку? Без мотоцикла или машины, без друга, без плеча с опорой. Не раненый, не забитый, живой и здоровый, я шёл, шатаясь между этих деревьев, терялся в тени, не мог найти пути... Я был так пьян, Дазай. Постоянно. Не поверишь, в семнадцать лет. Я боялся, что меня, малолетку, увидят соседи и начнутся проблемы, — смешок. — Я убивал людей, а потом напивался в срань и еле шёл домой. Я шёл там, по темноте и думал о тебе. Каждый раз, когда пил, не мог выбросить твоё долбанное лицо из головы. Доходил еле-еле до дома, прямо в ботинках валился в ванную. Ещё пил. Ещё страдал. Как когтями по стеклу, знаешь... А наутро все тело страшно болело, раскалывалась голова; я научился блевать так, чтобы не запачкать одежду. Подходил к окну, смотрел на эту аллею и думал: вот, сейчас на работу, а вечером опять — идти одному и искать глазами тебя среди деревьев... Он замолкает. Дазай боится дышать. — Мы оба знали, что это глупость. Все эти детские чувства и юношеская горячка. Этого не было бы... Но ты ушёл. Я не знал, как себя вести, как чувствовать. Я мигом остался совсем один. Знаешь, я лечился. Много, много раз. Это было ужасно — получить клеймо «алкаш». Меня бы точно застрелили: рано или поздно, но пулей Мори. Им не нужны... дефектные. А я смотрел на эти деревья, смотрел на часы, смотрел на бутылку в руках и не мог остановиться. Но это произошло. Со временем раны затягиваются, Дазай. Любые. После тебя было ещё много людей, поверь мне. Я думал как-то вытравить тебя, ты был ядом, а двигаться вперёд пришлось. Что лучше: умерший, исчезнувший придурок с одним поцелуем одной ночью или разные-разные руки и касания?.. Я не знал. Твою токсичность надо было стереть. Я стёр. Наступает окончательная темнота. Город щетинится золотистыми огоньками окон. Йокогама вступает в ночь. Лицо Чуи тоже темнеет. Дазай все молчит. — Я так думал. Я не смогу снова тебя полюбить, я не могу снова тебя отпустить. Ты меня убиваешь, — голос безжалостного убийцы дрогнул. — Уходи. Тонкие пальцы накрывают собой включатель. Сейчас был необходим свет, грубый и желтый, чтобы осветил кухоньку, а когда повернёшься — длинной тени уже не будет. Он исчезнет. Как всегда. Но щелчка нет. Свет не зажигается. Дазай осторожно берет Чую за кисть и отводит ее в сторону. Темень все ещё скрывает их обоих. Он, как может, осторожно, поворачивает Накахару лицом к себе. На столе от чашки с недопитым чаем поднимается пар. — Прости меня... — говорит Осаму тихо, кажется просто свистом. Он не знал, что натворил. Он не знал, кого сломал и какой ценой. У Чуи такие мертвые глаза. Рыжие волосы в темноте кажутся совсем чёрными. Дазай медленно берет его за руки и подносит пальцы к губам. Прикасается к фалангам, нежно, невесомо. — Прости. Прости... А что поделать... Жить друг без друга они все равно не смогут. Цветы на столе кивают, будто повторяя, умножая в разы слова извинений. Дазай все говорит и говорит, кажется, опускается на колени, охватывает за талию, прижимает невесомую фигурку к себе. Квартира из скорби, домик из горьких воспоминаний наполняется его мягким шепотом. Чуя автоматически кладёт ладонь ему на затылок. Да. Он не так себе это представлял. — Ты никогда не сможешь искупить свою вину. — Я знаю. — Ты отравил меня и всю мою жизнь. Я тебя ненавижу. Чуя садится рядом, заглядывая в глаза: — Ненавижу ли?.. — спрашивает он будто сам себя. — Прости, — ещё раз шепчет Дазай. Ломается? — Я не знаю. Осаму осторожно скользит пальцами по чужим волосам, перебирает пряди. Это навевает воспоминания. Будто — вот они, юные, в той ванной, а сейчас уже такие взрослые... и сломанные. Чуя сам, недоверчиво даже пожалуй, кладёт руки ему на шею, придвигается. Они так близко, что почти соприкасаются носами. Можно ли ему доверять?.. Можно ли начать все с начала? Меняются ли люди?.. — Я слишком влюблён в тебя, Накахара Чуя, и мне никогда не будет прощения, — вслух говорит Дазай. — Я совершал такие ужасные вещи, воровал и убивал, уходил и возвращался, я никогда не стану хорошим человеком, никогда не стану достойным тебя. Но я не знаю, как жить дальше, как жить без... Твоего лица, глаз, слов, мыслей. Я просто... Я не знаю. Чуя слушает. Он ждёт. Он слишком умён. — ...все, что захочешь. Я же... Боги, не выдержу без тебя. Скажи же что-нибудь, прошу. — Ох, Дазай. Накахара хватает его за подбородок и, наконец, полностью тонет в глазах. Без ярости, без голода, но с невероятной грустью. — Люблю. — вдруг срывается у Дазая. — Все в тебе люблю. Нить ожидания как-то сама собой и порвалась. Осаму не врет. Его слова — чистая, стекольная правда. С улицы доносится гул полицейской машины. Чуя впервые в жизни чувствует тёплое, настоящее и трепетное ощущение в животе. Начало поцелуя они оба как-то пропустили. Губы просто соединились, потому что только так они и могли быть. Наутро может случиться грубость, крики, ссора, но сейчас — они такие тихие и идеальные вместе. Они хотят друг друга, а поцелуй не перерастает в что-то большее — он и есть волна, сносящая все на своём пути. Ах, любовь. Глупое и пустое слово. Они поднимаются, глядя в глаза. Чуя сплетает с ним пальцы и недоверчиво смотрит на руки. Смотрится потрясающе. Ладонь у Осаму мягкая. — Пошли. По паркету шаги такие мягкие и тихие. Их не слышно. Вокруг — темнота, она скрывает их тёплым одеялом. Уже у собственной кровати Накахара замирает и поворачивается, ищет в его лице хоть какую-то злобу, насмешку, а видит только потемневшие глаза и розовеющие мазком губы. Боже, что это были за поцелуи, вспомнит потом Осаму. Чуя набросился на него так голодно и ожидающе, как никто и никогда. Та ночь в отеле моментально исчезла из памяти, а желание и страсть стали настолько голы и откровенны, насколько вообще могут быть. Обнаженные мускулы и кости, да если бы даже Дазай был слеп, он все равно — абсолютно без ума тянулся к его губам, искал пальцами каркас ключиц, рёбер сквозь тонкий хлопок. Накахара щурится. — Сними их, — приказывает он, когда Осаму стягивает с себя поло. — Сними бинты. Там нет жизненно опасной раны, иначе ты бы не затеял... это все. Давай. — Это не лучшее зрелище. — Ты не понял, — жесткие руки на плечах и липкий шёпот на ухо: — Я хочу увидеть. Осаму мягко отстраняется. Хорошо. Он подцепляет кончик бинта у груди и, не разрывая зрительный контакт, начинает разматывать. Слой за слоем, он раскрывается первый раз в жизни. Белые, словно похоронный сафан, нити, летят на пол. Когда видится грудь, он принимается за руки и, потом, — за ноги. Чуя молчит и просто смотрит. Шея окольцована темно-бордовым следом, а ниже, до рёбер, тянутся белесые полосы смерти. Они переменяются с точками — от сигарет и пуль. Вдоль ребер тянутся кривоватые, но симметричные полосочки. Руки — будто куски шелка лежат от локтей до запястий, перекрытых сверху некрасивыми, но давно зажившими швами. Ноги, наоборот, испещрены множеством царапинок. Они, будто трещины на старом кувшине, накладываются одна на другую. Мышцы живота, особенно резко видные на фоне болезненной худобы, дрожат вместе с дыханием. Осаму снимает последний бинт с лодыжки и потягивается. Все шрамы тут же теряют первоначальную форму и, будто рябь на воде, переливаются перламутром. — Я отвратителен, Чуя, — с холодной рациональностью говорит Дазай. — Зачем тебе это видеть?.. Тонкая рука ложится прямо на большой шрам поперёк груди. Затем, скользит к лицу, по губам, глазам, волосам... — Поразительно, — говорит Накахара, целуя тихонько в уголок рта. — Ты как смятая бумага. Ночь продолжается. Тёплым, уверенным движением, он толкает Чую на кровать. Тот, похоже, сдаваться не собирается. Голубые глаза пьяно сверкают страстным огнём. Поднимается на локтях, возбужденно тянет за волосы на себя, давит коленом в живот. Выдавливает тяжелый вздох. — Как думаешь, Дазай, — ухмыляется. — Чего бы мне хотелось сейчас больше всего?.. Осаму резко делает то, что хотелось бы ему — подхватывает под спину и вцепляется с зубами в шею. — С-с-сука... — хрипит Чуя. — Больно? — спрашивает без ноты вины Осаму. — Нахуй боль, — агрессивно. — Я хочу сильнее. И тогда Дазай продолжает. Он хочет все это идеальное поджарое тело сделать своим. Вцепляется аж до синяков пальцами в бока, выцеловывает каждую складку, оставляет следы... В отместку Чуя царапает спину ногтями. — Заебали твои прелюдии, — нахально говорит он. Целует налету, без предупреждения пробегается пальцами по паху. Дазай выдыхает ему на ухо. — Б-блять... Что ты творишь... Пальцы у Чуи, как бы не хотелось признавать, очень умелые. Он делает все абсолютно точно, позволяет себя целовать, позволяет вжимать в кровать, но когда чувствует, что Дазай на грани, резко убирает руку. С наслаждением слышит разочарованный вздох: — Перед продолжением — вон комод. Загляни. Бессердечный. Осаму вылезает из тёплой кровати только с большой любви и возвращается с необходимым. — Растягивать? — мстит он, клыкасто скалясь в минутно растерянное лицо Чуи. На злобное «а сам как думаешь?!» не отказывает себе в удовольствии поцеловать взасос, захватит чужой язык, забрать все дыхание и отлипнуть только когда Накахара упрется руками в грудь и оттолкнёт. — Ну?! Запах лубриканта витает в воздухе долю секунды, а потом Чуя все же выгибается дугой, сжимает пальцы на ногах от боли, а впрочем, судя по румянцу на щеках, ему все даже нравится. — Я не принцесса, сильнее давай, а... Черт! Не в первый раз, оба умелые и опытные, но никогда в жизни Накахара не представлял, что его будет трахать пальцами Дазай. Ни в каких снах или фантазиях такого не было. А Осаму вообще быть нежным не умеет, только в поцелуях, садистичный двуличный ублюдок. Устраивает. Будто знает, как надо. Сдавленный стон, наконец, сменяет проклятия. От него Осаму наваливается сверху и смотрит прямо в глаза, что слишком близко и даже стыдно. — Громче, — командует он. — Я... Не... Подчиняюсь... — между рваными движениями осипшим тенором шипит Чуя. — Посмотрим, — хищно улыбается этот монстр и вдруг резко убирает руку. Как бы Накахара был не готов, все происходит слишком неожиданно. Дазай входит сразу наполовину, выбивает полукрик и выдыхает: — Все в порядке? — Нашел время спрашивать... Нахуй... Тебя... В голове все плывет, тяжело даже глаза открыть, слишком хорошо, слишком хочется, чтобы это не кончалось. Осаму зайдёт до конца и Чуя сцепит пальцы у него на шее. «Тебя же это заводит, больной ублюдок…» Движения слишком, даже чересчур быстрые и грубые, а поскольку они оба хороши в сексе, продолжать довольно долго. Уже когда Накахара переворачивается на живот, у него подкашиваются колени и обещание «не скулить» исчезает раз и навсегда. Он буквально не сдерживается, чувствует дыхание в спину и крепкие руки на бёдрах. Потом развернётся и будет целовать Дазая столько, сколько захочет, заставляя двигаться так, как ему нравится. И это будет — идеально. Лёжа на мятом покрывале, с руками, стянутыми за головой, выгнувшийся весь, покрытый капельками пота, в какой-то момент сорвавший голос Чуя уже устанет умолять о концовке. В голове пустая темнота, вязкий ком удовольствия из живота захватил все тело. Дазай вдруг толкается особенно глубоко и они оба срываются. Одновременно. Накахара в последний раз цепляет его за плечи и на этот раз до крови расцарапывает. Осаму тяжело дышит, отодвинется, но потом тут же поцелует и, если бы оба не были настолько усталые, хватило бы на второй раунд. — Можно у тебя переночевать? — сладко спрашивает он. Чуя закатывает глаза. — Сам знаешь, где ванная. — Один не пойду. — Сомневаюсь, что встану сейчас, мистер «Не-предупрежу-что-у-меня-30-сантиметров». — Ой, да ладно, на руках понесу... — Не смей, не смей!..***
Утром будет идти дождь, и Дазай останется. Он не будет прощён ещё очень долго, до самого цветения сакур в апреле, а когда Чуя скажет, что все забыл — солжет. Но они любят друг друга. Пожалуй, даже сильнее, чем Йокогаму, или саму жизнь. Любовь — это тяжелый труд, который не всегда остается вознагражденным. Но после дождя всегда встаёт солнце. А на мокрой, некогда отравленной земле расцветают незабудки.
Примечания:
Я писала эту работу 5 месяцев. Не то, чтобы она так хороша, чтобы столько на неё потратить, но я хотела выразить максимум эмоций, показать химию и непередаваемую атмосферу этой пары. Блять. (c" ತ,_ತ) Я заебалась.
22/04/2019, 00:00, закончено.
