Тридцать второго числа тринадцатого месяца

Прощение - высшая сила человеческой души. «Ты вернешься. В квартиру вернется бардак. Разбросанные носки и футболки по углам - попробуй обойди рукотворный Эверест - хриплый голос спросонья, ругань. Пара кед в прихожей. Куртка, в цветовой гамме "вырви глаз или ослепни", и, клянусь богом, моя главная мечта состояла в том, чтобы выкинуть ее. В спальню вернется солнце, длинными пальцами зарывающееся в волосы, навязчиво теплое, игристо-золотое. Все это, конечно, романтично, но ты, пиздобол эдакий, должен понять, что шторы на ночь закрывают. Я и сам их закрою, только пожалуйста вернись.» Мужчина отложил ручку. Слова не шли. Ругаться сквозь зубы, оглядывая испещренный чернилами лист, в бессильной злости сминать его белыми пальцами и швырять в урну результаты многочасового старческого кряхтения вошло в привычку. Метаться по квартире с таким видом, будто узнал, что через час попадет в аварию и ему безвозвратно оторвет член - тоже. Брюнет, бледный как поганка, злой, как черт, и короткий, как шестиклассник - на самом деле, вполне себе взрослый, тридцать скоро, часики тикают - был уничтожен к хуям. Письма, письма, письма. Вся квартира завалена к ебеням бумагой. Тоннами бумаги и конвертов. Ах, ну, конечно. Кто ж мог подумать, Леви, что Эрен имеет такую интересную штуку, как гордость, например, и ему хватит ума не терпеть твоих пиздоплясок с Эрвином? Кто ж мог, блять, подумать. Тонкий голос в голове радостно выводил эпитафии на тему собственного долбоебизма. Куда уж больше? Память, радостно попинывая сутулую спину aka Леви Аккерман, подкидывала разные интересные иллюстрации. Аккерман моргал часто, головой вертел, как птичка в зоопарке, но мозг хитрее. Совесть сильнее. Где ж ты раньше была, героиня моя? Мгновения навечно впечатались в глаза, в самый хрусталик, встали изнутри, как кадр в проекторе - дайте фонарик и будет картинка, любезно обработанная памятью до ультра HD качества. Целый фильм, просто блестяще, Аккерман. Родина тебя не забудет. Весь зал рукоплещет. Отчего ты не счастлив? Flashback Руки у Эрвина горячие, и губы тоже жгут, как добрая порция мятной жвачки в мороз, только горло давит сильнее, и живот противно сводит от осознанности своих действий. Где-то на закорках сознания со свистом проносятся ярко-красные буквы: "В какое говно ты собрался нырнуть?" Леви льнет и отшатываяется, как пламя живое лижет - тепло, красиво, и жжет-жжет-жжет, коже горит и лезет, волосы трещат, а Леви лезет прямо в огонь. Блондин кусается зубами белыми, нелепые ассоциации с конем не отпускают, рубашку не расстегивает, а срывает, а Эрен бы рубашку расстегнул, потому что знает, как он повернут на этой ебаной чистоте, и целовал бы иначе, и все было бы совсем не так, как это. Смит прижимает к себе кусок льда, волею случая старшего человеком, и Леви слышит. Скрежет. Осознание пришло быстро, а вот понимание предательски медленно. Ключ легко повернулся в замке, дверь открылась, и в квартиру шагнуло чудо в перьях и панковской куртке, мелкий засранец, словом, любимый всеми фибрами души - Эрен. В этой сраной куртке, распахнутой так, что и смысла в ней не было, с пакетом из ближайшего супермаркета, и счастливый. Чуть не сияющий, искрит и улыбается невозможно тепло, так, что ребра трещат, и смотрит глазами яркими, а в волосах яблоневый цвет запутался. И сам он весь такой невыносимый. Леви хочется выпрыгнуть из своей кожи, схватиться за лицо и потянуть рывком, только бы избавиться от своего я прямо сейчас. Но он только смотрит, только замер, чуть повернув голову. И смотрит холодно, невозмутимо, как ворона с забора, хоть камни кидай, хоть навоз. Эрвина возвращение Эрена нисколько не обеспокоило. Аккерман только стоял. Стоял, и понимал что это слишком. Понимал что Сломал. Сердце у Эрена стеклянное, он носит его в кармане и использует как пепельницу для дешевых Аккермановских сигарет. Красивую пепельницу, витражами изукрашенную - ставь на просвет и можно любоваться. И оно, вполне себе успешно, треснуло. Пол под ногами будто просел, и счастье выветрилось, как дешевые духи, будто его и не было никогда. И все краски с цветастой пепельницы стали вымываться, слезы брызнули яркие-яркие, солнечно-желтые кусочки янтаря. Джагер поставил на пол пакет, и вылетел в подъезд в полной тишине, будто ничего не происходит. На окне в подъезде стояли ромашки. Смешные такие, лохматые. Эрен наклонил голову и увидел, как лопаются в воздухе золотые ниточки - слезы так капают, и понял необычайно ясно - радужка его глаз больше никогда не будет такой яркой. И мир тоже. End of flashback Ожидаемо было, что остатки разума шепнут Леви о том, что надо бы пацана вернуть, а Эрвину по роже дать, но этого не было. Традиции мелодрам нарушены, сплошные ошибки и проблемы, ай-яй-яй, что ж ты делаешь? Для этого было две причины: а) Леви скотина, это ясно как божий день б) Джагер упрямый козел, и даже если Аккерман задницу себе порвет ради него - он не вернется. Поэтому, Леви даже с места не сдвинулся. Зато Смита из квартиры выгнал. Сидеть в кресле спустя три месяца после ухода самого важного человека в твоей жизни и мусолить в голове его уход - что может быть лучше, а? Новый звук в почти вакуумной тишине заставил вздрогнуть. Снова скрежет. Эрен открыл дверь своим ключом, и вошел в квартиру. На негнущихся ногах Леви вышел к нему, и приложил титаническое усилие, просто чтобы взглянуть в чужие глаза. Эрен все еще улыбался. Своей улыбкой он мог святить воду и лечить прокаженных, но Аккерман видит. Видит больше, чем хочет. Сероватый оттенок радужки бросается в глаза также явно, как муха в супе, и мерзостное чувство рождается где-то в груди. Ох, неужели это вина? Джагер снял пальто и повесил его на крючок. - Я пришел за вещами. Да. Да-да-да, блять, Аккерман знает. В ответ на сотни сообщений, десятки звонков, спам во всех социальных сетях, Леви получил всего три слова, полтора ебаных месяца спустя. Я приду за вещами. И более ничего. Леви ждал, и у него даже была надежда. Ведь Эрен так и не отдал дубликат ключей. И вот он стоит - руку протяни, прямо перед тобой - а Леви молчит. Смотрит, и внутри его черепа взрывается сверхновая, потому что он знает, что этот человек в последний раз здесь. Он никогда не вернется. Я не буду тобой прощен.