Золотой ключик

- Арман! Эй, Арман! Он обернулся на голос и увидел брата, выныривающего из толпы учеников, ловко работая локтями. Началась перемена, но никто не спешил выскакивать на улицу под палящее солнце, хотя в бетонной коробке здания средней школы было ненамного прохладнее. Арман махнул рукой, показывая, что услышал Ануша, и машинально отметил, что пора бы снова его подстричь: волосы у брата росли с поразительной быстротой, опережая даже голенастые ноги, в сочетании с крупной головой делавшие мальчишку похожим на жеребенка. - Здорово, лохмач! – Арман поймал врезавшее в него костлявое тельце и провел рукой по встрепанным, потным вихрам. – Вечером тебя обкарнаю. А то выглядишь, как декадент: того и гляди, насильно облысят, да еще и зад надерут. - Нормально я выгляжу! – Вывернулся из-под ладони Ануш, сразу встопорщившись, как ежик. Но долго дуться он не мог – расцвел улыбкой, щербатой по причине отсутствия пары молочных зубов. – Пойдем, что покажу! – Мальчишка хитро блеснул глазами и поволок старшего брата по коридору. Армана обычно раздражало, когда мелкий увивался за ним в школе. Ведь он сто раз объяснял, что у взрослого тринадцатилетнего парня есть свои друзья и свои взрослые дела, в которые шестиклашке нечего совать нос, а то как бы не прищемили. Но сегодня малек был особенно настойчив, да и Сам, лучший друг Армана, на уроки не пришел, а без него на перемене делать было особенно нечего. - Ну, что у тебя там? – Нарочито безразлично процедил Арман, прислонившись к стене в тихом уголке коридора, за массивной колонной, крашенной в унылый зеленый цвет. - А у меня – вот! – Сияя гордой улыбкой, Ануш вытащил из кармана небольшой сверток. – Это тебе. Из-под аккуратной оранжевой тряпицы поплыл одуряющий аромат сыра, и рот Армана мгновенно наполнился слюной. Парень быстро оглянулся по сторонам, прижал брата к стене и закрыл его своим телом. - Откуда это у тебя?! – Ноздри трепетали, втягивая чудесный острый аромат; пустой желудок болезненно сжался. – Ты это ел? – Пальцы вцепились в подбородок Ануша, по-детски округлый, несмотря на костлявые изломы тощего, не по возрасту длинного тела. – Я спрашиваю: ел?! Губы брата задрожали от обиды, глаза потемнели. Он дернул головой, освобождаясь: - Только половину! Остальное тебе. Я честно разделил! - Придурок! – Арман потянул носом. Ну точно! Если бы не кислый запах пота, он бы сам давно учуял исходивший от Ануша сырный дух. – От тебя так и несет, только насморочный не унюхает! У кого жратву спер, сопля?! - Сам ты сопля! – Мелкий пихнул брата в грудь, но вышло не слишком уверенно. – И ничего я не пер! В мусорке нашел. - Ага, прямо вместе с тряпицей, - Арман скривил губы в невеселой усмешке. – Тем более, что в мусорке уже год только крыс найти можно, да и те тощие. Думаешь, кто-то в эту сказочку поверит? Ануш отвел глаза, шмыгнул виновато носом. Он прекрасно знал, что брат прав. Год не год, но еще зимой в урнах иногда попадались объедки завтраков, которые выкидывали ученики из семей побогаче: порой просто потому, что им не нравилось то, что приготовили для них родители. Сейчас же, когда с продовольствием стало совсем плохо, на такое транжирство рассчитывать не приходилось. - Ты знаешь, что полагается за воровство? – Продолжал наседать Арман. – Хочешь, чтобы тебя отволокли в комитет и запороли до беспамятства? Чтобы потом неделю дома валяться, жопой кверху, как Мани? – Мани, недоумка из седьмого, застукали на школьном дворе с плеером, где как раз крутилась кассета Майкла Джексона. История быстро облетела всю школу, потому что под поркой мальчишка признался, что кассету «одолжил» у отца, и тому тоже нехило досталось, пусть он был владельцем пекарни и уважаемым в городке человеком. - Хотя нет, бабка тебе матрас давить точно не даст. Она – не папаша-булочник. Эта грымза от себя клюкой еще добавит и в сарае запрет от греха. А как на ноги встанешь, отволочет к родителям этого… кого ты там обнес? - Гаспара, - тихо пробормотал совершенно подавленный Ануш. На брата он смотреть не мог и изучал носки своих кед, доставшихся по наследству от старшего. Подошва на левом отклеилась сбоку, а в правом на пятке протерлась дырка – причем еще до того, как сам Арман получил обувку от выросшего из нее кузена. - Гаспара, - повторил старший мальчик, стараясь сохранить в голосе суровость. – Отволочет и заставит прилюдно извиниться. Тебе хочется себя позорить, а? – Он легонько ткнул Ануша в плечо, заставляя взглянуть на себя. – А меня позорить? Глаза мелкого блестели от подступивших слез. Губы беспомощно кривились. - Прости меня… Я просто хотел… Тебе… Арман кашлянул, боясь не справиться с голосом и с волной жалости, остро щемящей грудь. - Ладно уже, - хрипло уронил он и снова осторожно осмотрелся. К счастью, в тупиковый конец коридора никто пока не забрел. Основной праздник жизни кипел в просторном помещении за колоннами, почти заглушая децибелами разговор братьев. – Вижу, ты понял. И больше тупить не будешь. Мелкий мотнул головой. От движения одна слезинка сорвалась с уголка глаза, но ее тут же стер не очень чистый кулак. - А что теперь делать с?.. – Ануш вытащил из-за спины руку с несчастным свертком. Арман закусил губу. Слюна снова обильно подступила, заставляя сглотнуть. Оранжевая тряпочка светила в руке Ануша, как армейский фаер, который им показывали на уроке ОВП. - Давай сюда, - Арман почти грубо вырвал ее из влажных пальцев и сунул в карман штанов. – Я от этого избавлюсь. А ты иди в туалет, вымой руки и рот прополощи. Для верности еще полыни пожуй и в руках разотри – она на заднем дворе растет, у забора. Только цветки бери… - Она же горькая! – Возмутился мелкий, который хорошо помнил, как бабка выгоняла ему глистов. - Зато вонючая, - отпарировал Арман. – Любой запах отобьет. И вообще: это лекарственное растение. Здоровее будешь. Он проследил глазами, как брат скрылся за дверью туалета, демонстративно шаркая подошвами в знак протеста. Так и подмывало крикнуть: «Обувь побереги! Она у тебя единственная», - но Арман сдержался. Подобных наставлений им обоим и дома хватало. Лучше подумать, что делать со злополучным сыром. И так казалось, что тянущийся от него шлейф запаха висит в воздухе, словно густой белый дым. Вот правда, говорят: на воре и шапка горит. Вернее, карман. К тому же, чем больше Арман пропитывался сырным духом, тем сложнее было сдерживаться, чтобы не запихать содержимое тряпицы в рот. Ближайшее мусорное ведро было в том же туалете, но там наверняка полно народу. Бросив быстрый взгляд по сторонам, Арман скользнул к подоконнику и сунул оранжевый сверток к рассохшейся раме. Отвернулся, заложил руки за спину и неспешно направился в сторону кабинета Основ Военной Подготовки, где у его класса был следующий урок. Принятое решение грело сознанием своей правильности: если завтрак Гаспара найдут на окне, подумают, что он сам его там забыл, а кто-то нашел, ну и слопал половину. А кто – поди свищи. Может, крысы. Военрук появился у кабинета со звонком, но вместо того, чтобы отпереть дверь, построил ребят и повел в столовую, она же - актовый зал. Там ожидалась какая-то лекция: Арман с трудом разобрал, что шепелявил учитель, вокруг которого уже столпилась половина класса. Военрук был бывшим фронтовиком, списанным в запас по ранению. Он хромал, подволакивая ногу, а еще его перекосило на одну сторону, включая лицо, которое уродовал длинный шрам, рассекавший рот. Отсюда и дефект речи, осложнявшийся приморским диалектом. Кто говорил, что у учителя в черепе застрял осколок; кто – что его просто контузило. Но все считали, что военрук определенно с приветом. Дело свое он знал хорошо, но иногда, прямо посреди объяснения ядовитого действия зарина или рассказа о поражающих характеристиках М67 в сравнении с РГО, его вдруг заедало, как поцарапанную пластинку, с которой соскочила иголка проигрывателя. Военрук уставлял пустой взгляд в пространство над головами учеников и совершенно отрешался от мира, так что требовался чуть не разрыв гранаты, чтобы вернуть его к действительности. За это и за косноязычную шепелявость учителя прозвали Конфузией – именно так он, не выговаривавший букву «т», произносил «контузия». Над беззлобным Конфузией постоянно подшучивали, впрочем, не слишком жестоко: дальше передразнивания и обстрела в спину жеваными бумажками дело не шло. Все-таки он воевал, хотя и поговаривали, что бедняга выбыл из строя в первом же бою. Потому, наверное, никогда и не рассказывал фронтовых историй, как мальчишки ни старались их из учителя вытянуть. Конечно, героев воины следовало почитать, но их учитель наверняка не был таковым. Уж очень он не походил на настоящих героев, которых показывали по телевизору (его Арман иногда смотрел у Сама) и о которых писали газеты. Арман не любил ОВП. На уроках Конфузию никто не слушал: все только болтали и мешали друг другу. К тому же, G3, которую им требовалось научиться разбирать и собирать, была всего одна на весь класс – замучаешься ждать в очереди. А старшие ребята говорили, что эта винтовка – прошлый век, и на самом деле на фронте всем выдают «калашников». Арман неохотно ходил на ОВП еще и потому, что его мучили жалость к учителю и стыд: хоть он и не издевался над Конфузией вместе с остальными, но, молча сидя на своем стуле, становился тихим соучастником травли, которую бы не одобрили ни комитет, ни церковь, ни уж тем более Бог. Молясь, Арман просил прощения у Бога за этот грех, но знал, что Он простит только часть прегрешения – против Него самого. Часть же греха против человека, мог простить лишь тот, кто был обижен и притеснен, а Арман не представлял себя просящим прощения у Конфузии, а на следующий день снова молча наблюдающим, как одноклассники передразнивают косноязычную речь или хромоту учителя. Вот почему он обрадовался, когда военрук повел всех в столовую: что бы там ни происходило, все лучше, чем париться в противогазе и, скрепя сердце, выслушивать обычные тупые шуточки. У двойных дверей образовался затор: оказалось, в зале, украшенном помимо обычных лозунгов и портретов вождя алыми тюльпанами, плакатами и детскими рисунками, собралась уже почти вся школа. Арман заметил в ряду, где расселся шестой класс, с краю, взъерошенную макушку Ануша. Мальчишка вертел головой в разные стороны, чуть не подпрыгивая на стуле от возбуждения. «Хоть бы вихры пригладил», - неодобрительно подумал Арман. Но и у него вдруг екнуло под ложечкой от предчувствия, что сейчас должно произойти что-то важное. Уж больно торжественно все выглядело, а учителя казались напряженными и озабоченно-суетливыми, как в тот день, три года назад, когда Арману вместе с другими учениками объявили о закрытии светской школы. «Хорошо бы, школу снова закрыли, - подумал он. – Хотя бы на пару недель. Можно было бы сидеть у Сама, смотреть «Звездные войны», читать комиксы и слушать «Скорпионз» и «Пинк Флойд». Или пойти в степь ловить юл и жаворонков. Сейчас их берут не так охотно, и все же, если повезет, за певчую птаху можно выручить десяток туманов. А еще можно подзаработать на базаре, если бабка не погонит в огород...» Городской базар все еще оставался хлебным местом, где даже мелкому Анушу находилась работа – вывозить мусор. А Арман помогал таскать ящики-мешки и снабжал голосистым товаром местного птичника. - Арман! Эй! Снова Ануш! Дергает его за рукав, нетерпеливо тыча куда-то пальцем. Размечтавшись, Арман и не заметил, как оказался в проходе рядом с со стулом брата – тут случился затор: одноклассники по одному протискивались в выделенный им пустой ряд. - Что еще? – Прошипел он, стараясь не привлекать к себе внимания. - Смотри, это мой рисунок! Вот там, видишь? Арман повернулся в ту сторону, куда указывал непоседа. На стене между лозунгом «Погибнуть мучеником – значит влить свежую кровь в вены общества» и плакатом, изображающим народный кулак, ломающий «МиГ», пестрел коллаж из рисунков учеников. - Вон тот, с радугой, - пояснил Ануш, которого так и распирало от гордости. Действительно, на одном из листочков семицветная дуга раскинулась над солдатами, бегущими по полю, полному цветущих маков. Солдаты целились из винтовок в невидимого врага, а красная полоска радуги над их головами сочилась кровью. - Очень красиво, - похвалил Арман брата и провел рукой по вихрастой макушке, одновременно приглаживая волосы. Он не льстил мелкому. Рисунок, и правда, вышел здоровский, сам Арман никогда бы так не смог, сколько бы ни тужился. Мама, когда была жива, всегда говорила, что, если человек талантлив, он талантлив во всем, потому что Бог, одаривший его, щедр. Ануша, наверное, Бог очень любил, ведь Он отсыпал мальчику даров широким жестом. Мелкий не только отлично рисовал. Он рано выучился читать и запоминал наизуть длиннейшие тексты, которые потом с удовольствием цитировал. Особенно Ануш любил стихи. А еще он пел – по-детски высоким и чистым голосом, на лету схватывая любую мелодию и слова. Раньше Ануш неплохо зарабатывал на своих талантах: развлекал народ на праздниках, а в школе за булочку или горсть мелочи писал для старших мальчишек любовные стихи и украшал текст голубками, цветами, оливковыми веточками и каллиграфическими надписями с именем той, кому предназначалось послание. Но потом обучение в школах сделали раздельным, а классических поэтов запретили, впрочем, как и праздники. Нежные чувства к противоположному полу запретить было сложнее, так что Ануш с голодухи попробовал возобновить свой «почтово-поэтический» бизнес. Но Арман застукал его за очередным посланием со строками: «Я всю ночь не сплю, мечтаю: будь хоть ночь со мною ты. Не захочешь — снова сердце наградишь тоскою ты», разорвал в клочья линованый листочек и вернул заказчику к счастью еще не надкусанную долму. С тех пор Ануш целиком обратил свой талант на службу революции, став самым младшим сотрудником школьной стенгазеты, а любовную лирику читал голубям во дворе. Сам Арман, к сожалению, никаких способностей у себя до сих пор не обнаружил. Учился он средненько. Музыка ему нравилась, особенно панк-рок, но и голос, и слух начисто отсутствовали. От стихов нападала зевота – им Арман предпочитал комиксы о супер-героях, которыми делился Сам. Ну а нарисовать ему удавалось разве что палочных человечков. Брату он немного завидовал, но белой завистью, замешанной на гордости за младшего и тихом восхищении. Наконец все расселись по местам, в зале установилась полная сдержанного возбуждения тишина. Еще протискиваясь на свое место, Арман понял, что закрывать школу никто не собирается. Ребята вокруг наперебой болтали о том, что к ним приехали военные из Мобилизации Сил Сопротивления, настоящие фронтовики и боевые герои. Для школы, да и для всего городка, находящегося в таком глубоком тылу, что сюда даже бомбардировщики не долетали, это была редкая и великая честь. Вот почему столовую спешно подготовили к знаменательному событию. Про МСС, пятую колонну Стражей Революции, рассказывали на уроках истории и ОВП. К тому же, дружина сопротивленцев патрулировала улицы по вечерам и выходным, следя за общественным порядком и отлавливая декадентов, предателей и контрреволюционеров. Сам Арман однажды едва не попался, возвращаясь с вечеринки у Сама, где впервые попробовал вина. К нему прицепились из-за заправленной в штаны рубашки – явного признака декадентства и безбожия. Сгорая от стыда, Арман вытащил полы наружу: они сильно обтрепались по краям, а с одной стороны не хватало клока, оставленного на каком-то суку. Собственно, из-за этой дыры все и вышло: Арман просто не хотел ею светить на вечеринке. Один из стражей, парень лет шестнадцати, которого Арман помнил по школе, унюхал алкоголь и хотел отконвоировать преступника в комитет. К счастью, уже стемнело. Мальчишке удалось увернуться от потянувшихся к нему рук и дать деру. Петляя между оградами и стенами стоящих тесно друг к дружке домов, он молился, чтобы сопротивленец не успел разглядеть его лицо: тяжело жить в маленьком городке, где все друг друга знают, а половина семей друг у друга в родственниках. Телевизора дома не было, но Арман с братом ежедневно слышали о подвигах солдат-сопротивленцев в школе и по радио. К тому же раз в неделю почтальон приносил районную газету, которую позволялось изучить после того, как ее прочитает дядя Милад. Врочем, в газете Армана интересовали только новости с фронта, а дядя их и так зачитывал вслух для домашних. Ануш больше всего любил колонку «Наши мученики» с фотографиями павших за дело Священной Обороны и призывами скорбеть о них и отомстить врагам за их кровь. Со временем колонка стала занимать в газете несколько страниц, но Ануш продолжал перелистывать их все, подолгу рассматривая не слишком четкие лица, состоящие из черных, серых и белых точек. Заглянув пару месяцев назад брату через плечо, Арман поразился тому, как помолодели мученики на фото: сплошь безбородые. Некоторые из них выглядели едва ли старше его самого. Но быть может, журналисты просто не смогли раздобыть более поздних снимков? Все знали, что добровольцем на фронт принимают с шестнадцати лет. Когда в школе дважды в день проводили минуты скорби, братья вместе со всеми стояли на линейке и с печальными лицами били себя кулаком в грудь под траурную музыку. Частенько, стоило учителю отойти, непоседливые мальчишки падали на пол с криками «Мы мученики!», закатывали глаза и, хихикая, дергались в конвульсиях, изображая агонию. Но только не Ануш. Мелкий подходил к делу скорби со всей серьезностью. Однажды Арман обнаружил на выпирающих ребрах брата крупный синяк – прямо над сердцем. В тот день они серьезно поругались: настолько, что Ануш удрал, хлопнув дверью, и таскался где-то до темноты. Теоретически он выиграл спор по всем статьям: внешнее выражение сильных чувств, тем более столь возвышенных, было делом богоугодным и праведным. Но на практике Арман пригрозил брату, вернее, его филейной части, пучком крапивы, если снова будет так усердствовать. Крапиву наряду с клюкой в целях воспитания использовала бабка, и пока эта система сбоев не давала. Арман вздрогнул, когда из динамиков оглушительно загремел гимн, и вскочил со стула. На сцену торжественно вынесли и закрепили флаг. Наконец все снова уселись. Директор школы завел нудную речугу, но, к счастью, человек в военной форме сменил его прежде, чем зал успел заснуть. Молодой мужчина с аккуратно подстриженной бородой представился командиром учебного центра Мобилизации из округа. Майор Моради сказал, что в его задачу входит формирование нового батальона Сопротивления, согласно великому плану духовного лидера по созданию «армии двадцати миллионов». - В ситуации, когда боевой техники не хватает, а защитники отечества сражаются с врагом, пятикратно превышающим их в численности, человеческие ресурсы стали главной надеждой нашей молодой республики на победу. Захватчиков поддерживает Сатана в лице коммунистов, европейцев и американцев, снабжающих этих варваров новейшими самолетами, вертолетами, танками и пушками. Но сталь и железо ничто, по сравнению с духом нашего древнего, стойкого и праведного народа. С нами Бог, и мы победим! На этом месте все повскакали с мест, восторженно скандируя последнюю фразу майора и потрясая в воздухе сжатыми кулаками, как на плакате с «МиГом». Арман тоже поднялся и кричал вместе с остальными. Слова человека в форме вроде бы повторяли то, что рассказывали учителя, но в его устах это звучало совсем по-другому. Быть может, потому, что этот мужчина с кроваво-красной повязкой на лбу – символом сопротивленцев был похож на настоящего героя: сильного, подтянутого, мужественного и крушащего врагов направо и налево. Когда зал немного успокоился, майор рассказал о том, что по призыву духовного лидера по всей стране все больше и больше молодых людей добровольно вступают в ряды МСС: - Именно подвиг этих юношей, идущих в авангарде наших атак, стали причиной перелома в войне: наступление захватчиков захлебнулось. При виде стройных шеренг молодых бойцов, кидающихся на врагов с поистине львиной отвагой, варвары, посягнувшие на нашу священную землю, бросают оружие и бегут, не слушая своих офицеров. Врагу приходится расстреливать дезертиров в то время, когда сотни и тысячи юношей нашей страны штурмуют мобилизационные пункты. Чтобы стать добровольцами в рядах МСС, многие из них исправляют дату рождения в документах, надбавляя себе год, два, а то и три. Дабы избавить юных героев от необходимости лгать, наш великий духовный лидер понизил возрастную границу для вступления в Сопротивление до двенадцати лет. При этом несовершеннолетним добровольцам больше не нужно разрешение родителей. - Сейчас на фронте затишье, но совсем скоро наша доблестная армия перейдет в решительное наступление и отбросит захватчиков за границы нашей родины, - говорил майор звучным, хорошо поставленным голосом. - И вы, – он обвел набитую битком столовую горящим взглядом, - да-да, именно вы, юноши, сидящие сейчас в зале – сможете повернуть ход истории и внести свой вклад в общую победу, вступив в МСС. Сердце Армана колотилось так громко, что он едва расслышал поднявшийся вокруг шум. Как всегда, их сонный захолустный городок последним узнает о том, что знает уже вся страна! Только здесь мужчины, вроде его дяди, предпочитают умереть в невежестве, прикрываясь работой на оборонном заводе, в то время, когда весь народ, как один, поднялся в освободительном движении и встал на путь Бога! Да что кивать на дядю… Сам-то он тоже хорош! Те ребята из газеты… Они обманывали родителей, исправляли метрику – все, чтобы бороться с насилием и притеснением! А у Армана даже не было тех, кто мог бы запретить ему поступить так, как должно: отец погиб на стройке, когда ему было всего четыре, а мать зачахла спустя несколько лет от болезней и горя. Действо на сцене тем временем продолжалось. Майор поднял руку, унимая волнение, и попросил собравшихся поприветствовать настоящего героя войны, прибывшего прямо с фронта, чтобы донести слова духовного лидера до ровесников – капрала 2-ой роты 54-го пехотного батальона Дамиля. Громовые аплодисменты захлебнулись и неуверенно стихли, когда рядом с майором встал мальчик в аккуратной, но поношенной и выгоревшей на солнце военной форме. Ростом паренек едва доходил мужчине до плеча, а в щуплой фигурке мало было от идеальной выправки блестящего командира батальона. И все же Арман сразу понял, как понял это и весь затаивший дыхание зал: перед ними стоял не ребенок. С по-мальчишески округлого лица на них смотрели глаза взрослого, серьезные, чуть усталые и знающие – глаза того, кто заглядывал по ту сторону моста смерти. Внезапно жуткое и прекрасное, как сверкающий меч, чувство, поразило Армана прямо в сердце. Именно сейчас, с появлением этого посланника Бога, принявшего форму ребенка, в их городок, забытый даже беженцами, по-настоящему пришла война. И ничто больше не будет, как прежде. Дамиль начал свое обращение с молитвы, упомянув в ней верного лейтенанта Бога, духовного лидера арийского народа. Еще не сломавшимся, а потому тонким, глуховатым голосом он рассказывал о том, что сражается на передовой уже шесть месяцев; что ему четырнадцать, и он ушел на фронт с одобрения родителей, услышав глас Бога. Он участвовал в трех крупных боевых операциях и убивал врагов, но все, что он совершил, сотворил через него и его руками Господь. Сейчас Дамиль командует саперной ротой: он обезвреживает мины и минирует стратегические участки. Арман поражался тому, как спокойно и невыразительно этот герой, чуть старше его самого, рассказывает о своих подвигах: так Арман мог бы говорить о ловле жаворонков на прикормку – простейшем виде охоты. Скромность этого мальчишки, без страха бросавшегося раз за разом под пули врагов, вызывала восхищение: не даром его имя означало «ловушка смерти». А Дамиль, между тем говорил об очищении. На передовой человек возвышается духом и очищается от всех своих грехов. Каждый, будь то взрослый или ребенок, должен побывать в окопах хотя бы неделю, чтобы почувствовать это. Когда Дамиль закончил выступление, а буря аплодисментов стихла, школьникам разрешили задать ему вопросы. После минуты неуверенной тишины, в ряду восьмого класса робко поднялась рука. Майор кивнул, и Мас, на короткостриженый затылок которого Арман, как правило, любовался каждый урок, поднялся с места и откашлялся. - Господин капрал… - начал он так тихо, что расслышали только сидевшие рядом. - Громче! Громче! – Раздались выкрики вокруг. Мас покраснел и кое-как закончил ломким голосом: - … а вы были когда-нибудь ранены? Арман отвернулся и зажмурился, подсунув сжатые кулаки под колени. Как можно было выставить себя таким трусом?! Все знали, что старший брат Маса, служивший по призыву, умер в госпитале в первые дни войны. - Да, брат, - донесся до ушей Армана полный достоинства голос Дамиля. – Я получил осколочное ранение в плечо месяц назад. Командование решило, что, пока восстанавливаюсь, я принесу больше пользы, ездя по тыловым городам и разговаривая с молодыми ребятами. Вот почему я сегодня здесь, а не на передовой. Арман тихо выдохнул воздух через сжатые зубы, но этот дурачок Мас не унимался: - А это было… очень больно? Арман готов был лично сделать Масу очень больно, лишь бы он заткнулся и не выставлял их всех идиотами. Дамиль немного помолчал, словно обдумывая ответ, а потом сказал тихо и твердо: - Мне было больнее смотреть на наших женщин и детей, убитых газом подлых посланцев Сатаны. Кто-то на задних рядах громко захлопал, и вскоре зал сотряс гром аплодисментов. Арман чуть не отбил себе ладони. Он очень надеялся, что дурацких вопросов больше не будет. Но нет: едва восстановилась тишина, один из сидящих ближе к сцене мальчишек вытянул руку. «Это же Дарий, - сообразил Арман. – Таких ушей-локаторов ни у кого в школе больше нету». - Господин капрал, - подрагивающим от волнения голосом начал кузен, - а что это у вас на груди? Арман сидел далеко, но тоже заметил что-то золотистое и блестящее, свисающее с шеи мальчика-солдата. Ясно теперь, чего Дарий засуетился: этот жадина вечно норовил выхватить из миски лучший кусок, слопать последнюю лепешку, отобрать у младших братьев приглянувшуюся одежку или игрушку. Как сорока, он бросался на все яркое и сверкающее, вот и тут не смог усидеть спокойно. Дамиль поднял странный предмет так, чтобы его могли рассмотреть все, и пояснил: - Это ключ от ворот Рая, изготовленный самим духовным лидером. Его получают все добровольцы, готовые стать мучениками во славу Бога и родины. Если мы погибнем в бою, мы не умрем. Наши чистые души перейдут мост между жизнью и смертью и отопрут Райские врата. Мы будем желанными гостями в чертогах Бога и сможем насладиться всеми благами Рая. - Мальчик! Да, ты, - указал на Дария майор. – Выходи сюда, на сцену. Вижу, ты истинный храбрец. Поднимайся к нам, посмотри на ключ поближе. Дария не пришлось приглашать дважды. Забыв о всякой вежливости, он сорвался с места и тяжело затопал по ступенькам. Через несколько мгновений его короткую потную шею уже обвила цепочка, а пальцы жадно ощупывали подарок майора. - Настоящий мученик! – Провозгласил господин Моради, хлопая паренька по плечу. – Поприветствуем его. Пока Дарий тупо лыбился под общие аплодисменты, майор принялся расписывать красоты и богатства, которые ожидают мучеников в Эдеме: землю из серебра, подобную зеркалам; сады с галькой из жемчуга и яхонта; дворцы из золотых кирпичей и бериллов. А главное еду – много вкуснейшей еды, которая никогда не иссякнет, и вина, которое не дурманит голову. Арман схватился за живот, стараясь подавить его жалобное бурчание, и уже плохо слушал о прекрасных невинных девах, которые будут прислуживать им и ублажать их на пышных парчовых ложах. - А ключ-то! Ключ из чистого золота! – Донеслось до него перешептывание одноклассников. - Да нет, наверное, просто позолоченный, - возразил какой-то скептик. – Разве хватит у лидера золота на двадцать миллионов ключей? - Какая разница, даже если он медный? Главное, это ключ от Рая, - резонно ответили ему. Между тем, майор закончил рисовать великолепные картины загробной жизни праведников и перешел к вещам более практическим. Оказалось, что всем добровольцам выдадут единовременное денежное пособие, а перед отъездом в учебный лагерь организуют торжественный обед, на котором будут чествовать новобранцев. Арман быстро прикинул, что пособия вполне хватило бы, чтобы купить Анушу новую прочную обувь и теплую одежду на зиму. Остаток можно было бы вложить во что-то ценное, что потом можно обменивать на продукты – инфляция росла бешеными темпами. Счастливый Дарий наконец скатился со сцены, тиская в руках свою добычу. - Сзади на ключе выбита молитва, - шептались вокруг. – Он защищает от вражеских пуль. - Нет, от пуль защищает сам ключ! - Но ведь капрала Дамиля все-таки ранили, - снова непрошено встрял скептик. - Да, но всего однажды! – Тут же поставили его на место. - И легко – вон как он быстро оправился. Арман не особенно верил в то, что ключ действительно золотой, как и в то, что он станет щитом от пуль и осколков. Зато он верил в пособие, праздничный обед и в то, что сможет защитить своего брата от мучительной смерти от газа или бомбежки. Ведь если сейчас не отбросить врагов, они продолжат наступать и наконец пройдут вглубь страны настолько, что их самолеты долетят и до тихого городка, затерянного в степях. Ведь здесь есть мишень – машиностроительный завод, спешно переоборудованный для выпуска запчастей и комплектующих для танков. Поэтому, когда лекция закончилась и ученики выстроились в очередь к столу, за которым майор записывал желающих вступить в МСС, Арман пристроился в хвост. Неподалеку от себя он обнаружил Дария и – вот так сюрприз! - Маса: кажется, парень все-таки оказался не таким ссыклом, как все о нем думали. Очередь продвигалась быстро: ребята, уже побывавшие у стола, говорили, что требовалось только назвать свое полное имя и поставить подпись, чтобы получить на шею блестящий ключ. Правда, на следующий день нужно было принести в школу метрику, удостоверяющую личность и возраст, но Арман не ожидал с этим проблем. Метрика хранилась у бабки. Навряд ли она или дядя будут возражать против его решения: глава семьи и так кормил семь ртов, не считая самого себя. Он вздохнет с облегчением, если удастся с честью избавиться от одного. Другое дело Дарий: родной ребенок – не то, что сирота, свалившийся семейству на голову четыре года назад. Арман очень сомневался, что домашние воспримут решение парня с восторгом. Спины ребят впереди расступились, когда очередной доброволец поднялся на ступеньки лесенки, ведущей на сцену, где восседал майор. Арман похолодел: в угловатой фигурке с голыми лодыжками, торчащими из-под коротковатых штанин, он узнал Ануша. В несколько шагов, больше похожих на прыжки, Арман оказался у сцены. Его пытались отпихнуть, крича: «Очередь! Займи очередь!», но он пробился вперед и за шиворот стащил брата со ступеней. - И куда это ты собрался?! – Шипел он, волоча упирающегося мальчишку прочь по проходу. - На войну! – Брыкался брат, в глазах которого стояли злые слезы. – Пусти! Пусти меня, не имеешь права! - Ты спятил?! – Арман тряхнул Ануша, уворачиваясь от лягающихся голенастых ног. – Тебе одиннадцать всего. Никто тебя не возьмет. - А я скажу, мне двенадцать, - вопил тот, пытаясь вывернуться из хватки на загривке. – Какая разница? Я самый высокий в классе. «И самый тощий», - подумал Арман, но ничего не сказал, а просто потащил рыдающего брата к выходу из зала. На них оборачивались, смеялись, но Арман едва обращал на это внимание. Гораздо больше его заботило, что делать с Анушем, активно молотившем по нему руками и ногами. Отпустить? Так он тут же снова броситься в мученики записываться. Довести до дому и там запереть? Ага, к тому времени майор уже запакует свои бумажки и отбудет восвояси, и останется Арман в пролете. Тут его взгляд упал на военрука, застывшего у дверей столовой со странным выражением на изуродованном лице: наверное, у него снова болела голова. - Господин учитель, - он подтащил Ануша к Конфузии, - вы не присмотрите за моим младшим братом? Ему одиннадцать, а он в добровольцы лезет. Я сейчас быстро запишусь, а потом его заберу, хорошо? Военрук пробормотал что-то невнятное – за шумом невозможно было разобрать – и осторожно прижал к себе мелкого. Тот тут же сник: царапать и лягать учителя духу у него не хватило. Уткнулся в пиджак Конфузии и принялся пускать туда сопли. - Спасибо! – Выпалил Арман и бросился в очередь – искать свое место. Ключ, который ему выдали, конечно, не был золотым. Он даже не был металлическим. Просто кусочек пластмассы золотистого цвета на длинной цепочке, которая надевалась через голову. Но действительно, какая в конце концов разница? Если Арман погибнет мучеником, врата Рая все равно откроются для него. Если же выживет, то вернется домой героем, а война закончится. Ни Конфузия, ни Ануша нигде не было видно. Арман выбежал в коридор: никого, кроме мальчишек с «золотыми» ключами, толпящихся вокруг раздутого от гордости Дария. Он заглянул в пару пустых классов: оставшиеся занятия на сегодня отменили. Никто из ребят все равно не смог бы усидеть на месте после происшедшего. К тому же многие спешили домой - рассказать семьям о своем решении. Наконец Арман заметил нескладную, двигающуюся рывками фигуру военрука в конце коридора. Конфузия был один. - А где Ануш? – Подлетел к нему Арман и поспешно добавил. – Господин учитель. - Я офправил его домой, - прошепелявил военрук, на пиджаке которого еще оставались кое-где влажные пятна. – Не волнуйся, - он поднял руку, останавливая Армана, - он не вернефся. Мы с ним поговорили, и… Думаю, мальчик успокоился. Зная брата, насчет последнего Арман очень сомневался, но еще раз поблагодарил Конфузию и вышел из школы. Следовало пойти домой, проверить, как там Ануш, сообщить новость бабке и дяде, собрать вещи. Но ему просто необходимо было обсудить с кем-то случившееся, с кем-то, кто не будет ныть, ругаться или хвастаться направо и налево, а сможет сказать что-то разумное. Самым разумным человеком из всех, кого Арман знал, он считал Сама. Ноги сами развернули его и понесли в сторону дома друга. Сам с родителями жил в одном из самых больших и красивых особняков города. Здание окружал ухоженный сад, скрытый за высокой стеной, а на заднем дворе даже был бассейн, выложенный голубой мозаичной плиткой. Отец Сама работал инженером на том же заводе, где вкалывал Арманов дядя. Мама обслуживала крупных клиентов в местном банке, хотя в принципе могла спокойно сидеть дома и не волноваться ни о чем, кроме гладкости кожи и красоты ногтей. Ясно, что сироте Арману, сыну простого строителя, ход в их дом был заказан – по крайней мере, с парадного входа. Обычно паренек залезал на стену, перебирался на росшее рядом старое гранатовое дерево, а с него спускался в сад. Комната Сама находилась на втором этаже, но к его окну прилегали очень удобные шпалеры, увитые виноградной лозой. По ним Арман ходил в гости к другу с таким же комфортом, как по лестнице. Сейчас окно Сама было закрыто, а шторы задернуты, чтобы не впускать в дом солнечные лучи и раскаленный воздух. Арман постучал по стеклу, уверенный, что ему откроют. Наверняка, Сам не пошел в школу, потому что заболел. Значит, ему полагалось сейчас лежать в своей кровати с градусником под мышкой. Да, в комнате Сама была кровать, а не матрац, как во всех нормальных домах, и ела его семья, сидя на стульях за высоким столом – Арман видел собственными глазами. А какой у них был туалет! На нем ты восседал, как на троне, вместо того, чтобы корячиться над дырой в полу. Он постучал еще раз, погромче. «Заснул Сам там, что ли? Так и победу проспать можно!» К счастью, комната выходила окнами не на улицу, а на соседский дом, но и оттуда Армана могли заметить, если он будет долго висеть на шпалере, и принять за вора. Кулак снова забарабанил по стеклу. «Черт, да куда же он провалился? И ведь не позвонишь: из экономии дядя перестал платить за телефон». Внезапно занавеска зашевелилась, разошлась в стороны, и рука Сама распахнула раму. - Ну наконец-то! – Арман ловко пролез внутрь, стараясь не свернуть стоящий на подоконнике горшок с гиацинтом. – Я тут уже полчаса на солнцепеке жарюсь. - Здорово, братан! – Сам совсем не выглядел больным, скорее взъерошенным и возбужденным. – Ты не поверишь… - Нет, это ты не поверишь, - перебил друга Арман. - У меня тут такое! – Выпалили оба одновременно и потрясенно замерли, а потом расхохотались. Некоторое время они пререкались, решая, кто будет рассказывать первым, пока Арман не уступил. Его новость наверняка побьет все, что может поведать Сам, так что лучше придержать ее напоследок, чтобы друг не обиделся. - К нам приехали беженцы, - сообщил Сам заговорщицким голосом, почему-то поглядывая на дверь. – Прямо среди ночи, представляешь? Их дом в пригороде столицы вчера разбомбило – просто по камешку разнесло со всем добром! К счастью, хозяев там не было, только прислуга… Бедная женщина! Мы всю ночь их устраивали: расчехляли мебель, стелили постели, кормили, успокаивали тетушку Тину – у нее случилась истерика. Вот почему родители разрешили сегодня пропустить школу – я едва глаза под утро сомкнул. Рассказывая, Сам расхаживал по комнате, иногда запуская пятерню в волнистые каштановые волосы, и без того торчавшие в художественном беспорядке. Его серые глаза сверкали, как роса на листьях курчавки в пустыне. Ему едва исполнилось четырнадцать, но уже сейчас он был одним из самых красивых парней в школе, и Арман искренне любовался им. - А… сколько же их приехало? – Успел вставить он, когда Сам прервался, чтобы набрать в грудь воздуху. Почему-то ему представилась целая армия столичных родственников мал мала меньше, вываливающаяся из автобуса и штурмующая особняк с бассейном. - Трое, - пояснил друг уже спокойнее. – Тетя Тина с дядей и Ники, их дочь. А у тебя что стряслось? – Он обратил обеспокоенный взгляд на гостя. - А у меня – вот, - эффектным жестом Арман вытащил из ворота рубашки ключ и позволил ему заблестеть в солнечном луче, пробившемся через щель в занавесках. Глаза Сама расширились: - Это еще что за?.. Он же не золотой, правда? - Ага, щас, - фыркнул Арман и снял цепочку через голову. – Пластик, можешь сам убедиться. Но дело не в этом. Пока Сам, хмурясь, вертел в руках ключ, Арман посвятил его в последние события. - Охренеть, - Сам плюхнулся на кровать, качая головой. Прическа его к этому времени напоминала шерсть манула после драки. – Так что же… Все уже решено? И когда ты… Его прервала распахнувшаяся дверь. Арман от неожиданности дернулся и больно стукнулся о стоявший у окна письменный стол. Если Сам закрывался в комнате, родители никогда не врывались к нему без стука, так что незваному гостю хватало времени спрятаться за занавеской, под кроватью или в другом укромном месте. Появление девчонки застало его совершенно врасплох. Долгое мгновение он пялился на изящное создание в голубых джинсах и обтягивающей округлые формы футболке. На груди красовалось изображение пучеглазого монстра с надписью на английском, которую Арман, конечно, не мог прочитать. Создание, явно не ожидавшее застать в доме постороннего, таращилось на него в ответ. Внезапно Арман осознал, что волосы девушки пышным облаком окружают миловидное личико, и отвернулся, уставившись в стену. - Ники, это мой одноклассник, Арман, - услышал он голос Сама. Скрипнули пружины: видимо, парень встал с кровати. - Арман, это Ники, моя кузина. «Беженка!» Все еще глядя в стену, Арман пробормотал: - Да пребудет с вами мир и Божье благословение, госпожа. - И мне очень приятно, - ответила девчонка мелодичным, но полным ехидства голосом. – Скажи, я такая уродина, что ты не в силах на меня смотреть, или это лучи от моих волос выжгли тебе глаза? Арман нервно сглотнул, зацепившись взглядом за одну из многочисленных книг на полках, выстроившихся от пола до самого потолка. «Дикие мальчики. Книга мертвых», - гласил заголовок на корешке. - Оставь его в покое, Ники, - Сам изо всех сил пытался быть дружелюбным. – Арман просто не хочет тебя оскорбить. - Он меня оскорбляет тем, что отказывается на меня смотреть! – Не унималась вздорная девчонка. – Я не чумная и радиацию не излучаю. И между прочим… - Тут она ахнула, быстрые легкие шаги прошелестели к кровати. – Откуда… откуда это у тебя?! – Голос Ники звучал одновременно требовательно и испуганно. Арман невольно обернулся. Все равно он уже видел девушку с непокрытой головой, и ни она, ни Сам вроде не собирались за это выкидывать его из окна. Ники застыла рядом с кузеном, уставясь на «золотой» ключик в его руках так, будто он был смертельно-ядовитой змеей. - Это Армана, - Сам виновато покосился на друга. – Он получил сегодня в школе. Туда приезжали люди из МСС. - Вербовщики, - прошипела Ники, как выплюнула, и повернулась к Арману. Ее светлые, как у кузена, глаза зло сузились. – И что, ты пошел за их дудочкой, как барашек на заклание? Ме-е, ме-е, хочу стать мучеником? На что ты купился? На берилловые дворцы или волооких девственниц? - При чем тут девственницы?! – Вскипел Арман. Да кто такая эта девчонка, чтобы заявляться сюда без приглашения и отчитывать его, как нашкодившего первоклашку?! – Я записался не ради халявной жратвы и райских кущ, а потому, что хочу сражаться за свой народ и за правое дело. «Хотя праздничный обед звучал совсем неплохо», - шепнул у Армана в голове укоризненный голосок. - За какое дело? – Ники уперла кулачки в бока, черные брови, изломанные, словно чаячьи крылья, сошлись на переносице. – За дело тех, кто спровоцировал эту войну? Тех, кто посылает детей под пули, а сам отсиживается в тылу? Тех, кто прикрывает свои преступления именем Бога? Арман упрямо тряхнул головой: вот умеют же некоторые перевернуть все с ног на голову! - Это варвары напали на нас, а не мы на них! И вообще!.. Никто не отсиживается. Там был парень, всего на год меня старше. И он уже полгода воюет, стал капралом… Самый обычный пацан. По-твоему, правильно, что он должен умирать за меня, за тебя, а мы будем попивать вино и веселиться на вечеринках? Он сообразил, что проговорился, но Ники не обратила на слова про вино никакого внимания. - Этот твой капрал… - Девчонка цокнула языком, откидывая голову назад – жест полного презрения. – Он просто провокатор. Знаешь, как тот козел с большими рогами, что ведет стадо овец на бойню. Бараны послушно следуют за ним в ворота, а потом козел проскальзывает в маленькую дверку. Бац! Она захлопывается за ним, а глупых овец начинают забивать. Потом козел возвращается и ведет на бойню следующее стадо. И так снова, и снова. Это просто его работа: за это мясники его кормят. - Чушь! – Сам пришел наконец на помощь Арману, которого уже трясло. – Дорогая кузина, не стоит говорить о вещах, в которых не разбираешься, - он попытался успокаивающе положить ладони Ники на плечи, но та стряхнула его руки. - Ну конечно! Раз я женщина, то ничего не понимаю. Это твой лучший аргумент, дорогой кузен? Так вот: к твоему сведению сыну нашей прислуги навесили на шею такую же дешевую игрушку, и он поехал бить врагов Бога. Через месяц его мать получила известие о том, что он погиб. Тела семье не отдали: в гроб было нечего класть. А на улице я потом увидела брачную кабинку с его фото: на земле мальчик четырнадцати лет не успел познать женщину, так сделает это на небесах! И знаешь, сколько там было таких кабинок? – Ники, бледная, с красными пятнами на скулах развела руки, словно пытаясь охватить перспективу широкой улицы. – И сколько из этих мертвых мальчиков было из нашего квартала? Ни одного! Дети слуг, рабочих, ремеслеников – вот кто там был! Такие же, как он. - Ники ткнула в Армана кроваво-красным, лакированым ноготком. - Потому что необразованным беднякам проще запудрить мозги красивыми речами. - Арман, ты куда? Он выхватил ключ из руки Сама и рванул к окну. Друг бросился следом, но Арман уже перекинул ноги на шпалеру и полез вниз так быстро, как только мог. - Арман! Подожди! – Неслось вслед. Он сам не заметил, как взлетел на дерево, как оказался по ту сторону стены. В горло словно всадили нож, сухие глаза жгло, дыхание вырывалось из груди болезненными всхлипами. Это была ложь! Каждое слово, сказанное проклятой девчонкой, безбожницей с крашеными ногтями, погрязшей во грехе - вранье. «Воистину, ложь измышляют те, которые не веруют в знамения Бога. Они и есть лжецы». Дамиль – ведь он был настоящий! Блестящий майор Моради рядом с ним казался всего лишь дешевым пиритом. Мальчик-солдат не сверкал, но все разглядели в нем подлинное золото. За спиной послышался топот подошв. - Арман! Запыхавшийся Сам нагнал его, пошел рядом. Чуть отдышавшись, выговорил растерянно: - Ты не думай, Ники не злая. Просто в последнее время на нее свалилось столько... Сначала того парня убили. Думаю, он ей нравился. Маленькими они ведь играли вместе, я помню, мы приезжали к ним на каникулы. Потом эта бомба. Под развалинами дома погибла его мать. Родителям Ники пришлось все бросить, тащиться в какую-то глушь. А ключ... Ну, он напомнил ей... - Ты на ней женишься? – Глухо спросил Арман, глядя прямо перед собой и не сбавляя шага. - Что? – Сам споткнулся на ровном месте. – На ком? - На моей бабке, - горько усмехнулся Арман. - Так ты про Ники? – Дошло наконец до друга. – Но мы же родственники! И вообще... я ей безразличен. Да как тебе такое в голову пришло? - Вы красиво смотритесь вместе. – Бросил Арман. – В школу завтра придешь? Хорошо. Там встретимся. Он широко зашагал дальше, не оборачиваясь, уверенный, что Сам не последует за ним. Домой Арман пришел поздно. Буря, последовавшая за заявлением Дария, очевидно, уже отшумела. За ужином, состоявшем, как обычно, из жидкого фасолевого супа, все сидели странно притихшие. Бабка ломала хлеб темными заскорузлыми пальцами и мерно отправляла кусочки в беззубый рот. Казалось, это занятие полностью поглотило ее. На внуков она не смотрела. Даже младшие кузены не шалили: чувствовали напряжение, разлитое над постеленной на полу клеенкой, заменяющей стол. Ануш уткнул взгляд припухших глаз в тарелку и на брата их ни разу не поднял. Только дядя излучал бурлящее веселье и болтал за семерых: расхваливал вовсю молодежь, способную сделать правильный выбор; говорил о том, как семья и весь город будут ими гордиться, и много еще чего говорил, но во всех словах Арману чудилась фальшь. После ужина бабка молча достала из шкатулки с документами метрику и отдала Арману. Он попытался поговорить с Анушем. Объяснить, что не собирается бросать его навсегда, как это сделали отец и мать, перейдя мост на ту сторону. Объяснить, что делает это ради брата, и что постарается обязательно вернуться. Но мелкий замкнулся в себе, как черепашка, спрятавшаяся в свой панцирь. Что только Арман ни делал, чтобы достучаться до него: даже обещал подарить манного жаворонка, которого сам приручил и натренировал – такого бойкого и ярого, что знающие ловцы предлагали за пичугу хорошую цену. Только Арман не продавал: какая же без манного охота, когда прикармливать птиц нечем. Тут-то, когда Арман заговорил о жаворонке, мелкого и прорвало. Губы у него вдруг повело, подбородок дрогнул, и он уткнулся брату под мышку, всхлипывая и судорожно вздрагивая. - Прости меня, прости! – Выл Ануш не своим, нутряным голосом. - Да за что же? – Арман гладил мелкого по ходящей ходуном худенькой спине, зарылся носом в мягкие вихры на макушке. – Ты же как лучше хотел, я понимаю. Правильно хотел поступить. Только иногда очень трудно понять, что же правильно, а что – нет. В ту ночь Арман впервые увидел этот сон. Он сидел у Сама. Родителей того не было дома, и они смотрели телевизор в зале. Показывали столицу: парк и толпу народа вокруг фонтана в виде огромной чаши, из которой вода каскадом стекала вниз, в круглый бассейн. Телек барахлил – что-то с цветами - поэтому изображение было черно-белым. - Почему вода такая грязная? – Удивился Арман, глядя на темно-серые потоки, бесконечно низвергающиеся из чаши. - Она не грязная, она красная, - Сам посмотрел на него чуть снисходительно. – Это же «Кровавый фонтан»! Его открыли в честь мучеников, проливших свою кровь за родину. Чтобы люди никогда не забывали об их подвиге. Арман поежился, не в силах оторвать взгляд от экрана. - Это что, взаправдашняя кровь? - Конечно, нет! – Рассмеялся Сам. – Воду просто подкрашивают. Арман тоже засмеялся. И тогда грязно-серая жидкость выплеснулась из телевизора, потекла по толстому ковру, залила пол и стала подниматься выше и выше. Вот она уже накрыла лодыжки Армана и Сама, поползла по голеням, достигла коленей… А они все смеялись и смеялись. На следующий день классы зияли пустыми стульями. Кое-кто из тех учеников, что вчера не записались добровольцами вместе с остальными, не явились на занятия. Арман вместе со всеми посмеивался над жертвами «медвежьей болезни», но в душе понимал родителей, оставивших детей дома. Вдруг, глядя на остальных, любимый и, возможно, единственный ребенок надумает-таки обменять свою жизнь на ключ из позолоченного пластика? Среди отсутствовавших был и Сам: он не сдержал своего обещания. На первой же перемене по школе разнеслась невероятная новость. Безобидный хромой военрук вчера вечером напился в стельку и таскался по городку, выкрикивая невнятные богохульства, пока не наткнулся на патруль. Сопротивленцы, естественно, попытались его утихомирить, но Конфузия полез в драку и, говорят, хорошенько начистил дружинникам физиономии. Его не пристрелили на месте только из уважения к боевым заслугам. Теперь учитель сидел в кутузке в ожидании суда, и, в лучшем случае, ему грозила публичная порка. Впрочем, не один Конфузия начал вести себя странно. Майор Моради в сопровождении двух солдат с красными повзяками на головах обосновался в столовой со своими списками – и деньгами для выплаты пособий новобранцам. Тут-то на него и налетела мамаша Маса, которая, как оказалось, с утра уже чуть не довела до кондрашки директора школы: из кабинета, по словам очевидцев, бедняга вышел весь багровый и с дергающимся глазом. Майору удалось оттащить разошедшуюся родительницу от толпы будущих героев-мучеников, тут же навостривших уши. Через стеклянные двери в коридор Арман видел, как маленькая кругленькая женщина в черном темпераментно размахивала руками, совала сопротивленцу отобранный у сына ключ вместе с какими-то бумажками, а под конец с воем рухнула майору в ноги, заливаясь слезами. Губы господина Моради нетерпеливо дернулись. Солдаты подхватили мать Маса под локти и поволокли – куда, Арман не разглядел, стенка мешала. Он мог только посочувствовать однокласснику: над Масом и так все насмехались, а теперь бедняге и подавно житья не будет. Нелегко слыть трусом и маменькиным сынком. Майор вернулся к своим обязанностям, и очередь постепенно дошла до Армана. Он как раз расписывался в получении толстой пачки купюр с изображением духовного лидера, когда его взгляд упал на имя Дария. В списке они значились рядом, потому что носили ту же фамимлию. Слово «Дарий» было аккуратно зачеркнуто, а сверху мелко надписано «Ануш». Напротив суммы, такой же, что только что отсчитали Арману, стояла по-детски крупная, вылезающая на поля подпись. Арман ухватился за стол: впервые он до конца понял значение выражения «землю выбили из-под ног». - Это ошибка, - он поднял глаза на майора и нашел пальцем среди расплывающихся строчек нужную. – Анушу еще только одиннадцать. - Все верно, парень, - скупо улыбнулся сопротивленец. – Я видел его метрику. Ему двенадцать. - Вы не понимаете, - Арман мотнул головой. – Он мой брат. - Раз так, - майор разглядил ладонью бумагу и поманил к себе следующего в очереди, - тебе стоило бы лучше помнить, когда у брата день рождения. Армана оттеснили от стола, накрытого красной скатертью. С трудом различая что-либо перед собой и натыкаясь на людей, он пробрался к выходу. Что же это?! Как же... Вдруг в голове с тихим щелчком встали на место детали головоломки: странное поведение семьи за ужином, молчание бабки, Ануш, прячущий глаза, а потом кидающийся к нему на шею со словами раскаяния... И Дарий, против обыкновения сидевший ниже травы, тише воды, вместо того, чтобы вовсю хвастаться ключом, полученным на сцене перед всей школой, и расписывать свои будушие подвиги. «То-то я не видел его в очереди! Это заговор. – Стучало в висках у Армана, пока он носился по школе, пытаясь разыскать брата и кузена. – Подлый заговор!» На Ануша он наткнулся у дверей шестого класса. Надтреснуто дребезжал звонок напоминанием о том, для чего детей собрали в унылой бетонной коробке, казенный вид которой лишь слегка оживляли рисунки и аппликации. Мальчишки спешили на урок, обтекая брата гомонящим потоком. Ануш не пытался избежать разговора: он просто стоял и смотрел на брата и, кажется, был уже не здесь, по крайней мере, не совсем, словно судьба, которую он выбрал, уже положила ему на плечи длинные костлявые руки. - Они заставили тебя? – Накинулся на него Арман, как только они остались одни в тишине, оттененной гулким эхом звонка. – Это дядя, да? Он велел тебе поменяться с Дарием? Или бабка? Чем она тебе пригрозила, старая карга? - Никто меня не заставлял, - с холодным взрослым спокойствием ответил Ануш. – Я сам предложил. Ты же знаешь, я еще вчера хотел записаться, но ты не дал. Ты не имел права мне мешать. К счастью, дядя и бабушка приняли волю Бога и не стали противиться. - Волю Бога?! – Арман едва сдерживался, чтобы не заорать в голос и не встряхнуть брата так, чтобы у него мозги наконец встали на место. – Воля Бога была в том, чтобы на фронт пошел Дарий! При чем тут ты?! - Пути Господни иногда извилисты, - поджал побледневшие губы брат. – Он избрал меня. Я это знал с самого начала. Ты ничего не сможешь с этим поделать. - Не смогу?! – Арману захотелось выбежать во двор, вернуться с большим пуком крапивы и через заднее место вышибить дурь у брата из упрямой башки. – Думаешь, подрисовал циферку в документах, и это тебе с рук сойдет? Да нашу семью все учителя знают. Любой скажет, сколько тебе на самом деле лет. Сейчас я пойду и... - Ну и иди! – Маска спокойствия на лице Ануша наконец треснула, голос отчаянно надломился. – Пусть меня вычеркнут сейчас, но я снова попробую, когда ты уедешь. А не выйдет – попытаюсь еще. Снова нет – так через полгода мне денадцать исполнится. И кто меня тогда остановит, а?! Кто?! «Через полгода война может закончиться, - подумал Арман. – А может, и нет. И тогда мелкий окажется там один. Без меня». И, словно услышав его мысли, Ануш тонко, совсем по-детски добавил, заглядывая ему в глаза: - Я думал, мы будем вместе. Я хотел, чтоб с тобой. Ты не думай, я не подведу! Арман сильно, до боли прикусил щеку со внутренней стороны. Язык защипало от соленой влаги. - Значит, во мне все дело? А если я останусь? Брат отшатнулся, его лицо мучительно исказилось. Губы шевелились, хоть с них не слетало ни звука. Кулаки, высовывшиеся далеко из обтрепанных рукавов, сжимались и разжимались. - Я все равно уйду, - тихо сказал он наконец. – Я слышал глас Божий. А ты станешь дизертиром. Видишь, - в глазах Ануша горела тихая уверенность, - у нас нет другого пути. Провожали их всем городком. Майор не обманул. Никто не знал, откуда он взял продовольствие, но столы, выставленные прямо под лиловеющим вечерним небом, ломились от ароматных, исходящих паром блюд. Ануш стал звездой праздника: он пел под аккомпанимент инструментов, расчехленных по случаю торжества. Декламировал стихи: разумеется, революционные. Самый юный новобранец, он уже стал местным героем, хотя в учебный лагерь рекруты отправлялись только утром. Многие горожане украдкой утирали слезу, глядя на его тонкую длинноногую фигурку, приплясывающую в такт музыке. Дядя с удовольствием грелся в лучах славы: о том, что у него есть родной сын, на три года старше Ануша, почему-то никто не вспоминал. Арман быстро набил желудок, за что тот подло отплатил немилосердной резью. В груди тоже лежала тяжесть. Ни Сам, ни его семья на прощальный обед не пришли, а так хотелось поговорить с другом – возможно, в последний раз. Арман даже подумывал, не сбежать ли потихоньку с торжества и взобраться, как обычно, по увитым лозой шпалерам. Но он не мог оставить брата – только не сейчас. И так по его недосмотру случилось то, что никак не должно было случиться. Тихой тенью Арман бродил между столов, когда заметил очертания хрупкой человеческой фигурки на границе мрака и света. «Сам! - Тут же мелькнула догадка. – Наверное, родители запретили ему приходить, вот он и прячется в темноте». Хлопая очередному танцору, Арман неспешно отступил на несколько шагов, пока не оказался за спинами трапезничающих. Скользнув взглядом по сторонам, он убедился, что никто не смотрит в его сторону, и только тогда неслышно скользнул в ту сторону, где заметил силуэт. Глаза, ослепленные огнями праздника, мало что различали в потемках. Несколько раз споткнувшись и чуть не треснувшись лбом о неизвестно-откуда выросший телеграфный столб, Арман наконец решился позвать шепотом: «Сам? Сам!» Когда он уже решил, что силуэт во мраке ему просто привиделся, рядом почудилась тень движения. - Сам! – Арман ринулся навстречу другу и замер, словно натолкнувшись на стену. С чего это друг решил вырядиться в платок? Разве что, это и не Сам вовсе, а кто-то очень на него похожий. - Ники? – Выдохнул Арман удивленно. Он не верил собственным глазам. Женщинам запрещено было являтся на мероприятия вроде сегодняшнего. Женщинам не полагалось шляться в одиночку по темноте, где с ними могло случиться что угодно. Наконец, женщинам не подобало расхаживать по улицам в джинсах и куцой курточке, едва прикрывающей пупок. - Привет, - сказала Ники тихо, тем самым подтвердив, что она не привидение, как в тех фильмах, что обожал смотреть Сам. - Простите, госпожа, я думал... В этой одежде... – Невнятно промямлил Арман, радуясь, что темнота скрывает краску на щеках, и тут же выпалил. – Что вы здесь делаете? Вопрос прозвучал резче, чем хотелось бы, но Арман злился: чего эта девчонка таскается одна по ночам, позоря приютившую ее семью и смущая честных граждан? Ники пропустила его слова мимо ушей. - Сам просил тебе кое-что передать. Знаю, идея не слишком удачная, но у него не было другого выхода. Отец посадил его под замок, и скорее всего, бедняга пробудет узником замка Иф до тех пор, пока вербовщики не уберутся из города. И кстати: не обязательно звать меня «госпожа». «Ники» вполне достаточно. Арман никогда не слышал о замке Иф, но, должно быть, это было очень надежное место: ведь если бы Сама заперли в его комнате, парень мог бы легко сбежать через окно – и наверняка сделал бы это, чтобы попрощаться с другом. - А что Сам натворил? Арману трудно было представить себе проступок, который бы вынудил мягкого и обходительного отца Сама на такие крайние меры. Должно быть, Ники закатила глаза – ее белки блестнули в полумраке. - Чуть не натворил. Твой дорогой друг собирался вступить в Сопротивление. О чем, собственно, и объявил за ужином – после твоего ухода. Бедного дядю чуть инфаркт не хватил. Они с Самом так друг на друга орали, что в люстре чуть все стекляшки не полопались. Но кузен твердолобый оказался, как горный козел, вот его и... – Ники повернула в воздухе кисть, как будто поворачивала ключ в замке. Сердце Армана тяжело и часто заколотилось в груди. Конечно! Он так и знал: друг ни за что не бросил бы его. И не отпустил бы, не попрощавшись. И все-таки… Все-таки хорошо, что его сейчас здесь нет. - Господин Савари правильно сделал, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал с достоинством. – Все равно один человек ничего не изменит. И Сам не должен ради... – Арман оборвал себя, прикусив губу. – Он хотел еще что-то передать? - Да, вот это. Между пальцами Ники забелел клочок бумаги. Арман принял записку осторожно, стараясь не касаться кожи девушки. - А это от меня. – Ники вытащила что-то светлое из-под куртки и вдруг закинула руки Арману на шею. От неожиданности он не успел отшатнуться и почувствовал прикосновение мягкой ткани. Кузина Сама повязывала ему вышитый черным по белому мужской платок. - Зачем это... Не надо... – неловко бормотал он, не в силах сдвинуться с места. - Он может пригодиться в пустыне. – Ники отстранилась, но прежде, ее пальцы легко, почти невесомо скользнули по его щеке. – Носи с честью. Я буду молиться за тебя. Девушка уже давно исчезла во тьме, звук ее шагов растворился в пении сверчков, а Арман все еще стоял, ощупывая подарок, будто хотел убедиться, что случившееся ему не привиделось. «Я думал, она не верит в Бога, - вертелось в голове, где было странно пусто, тогда как тело налилось горячей тяжестью. – Я думал, она вообще ни во что не верит». Тут он вспомнил, что все еще держит в руках записку Сама, и поспешил к свету, чтобы ее прочитать. На обрывке листка из школьной тетради было торопливо выведено всего несколько строк: «Дорогой друг, прости меня. Я не могу последовать за тобой телом, но сердцем я с тобой. Пусть Господь дapyет тебе Свою милoсть и сделает твое дело прямым». Арман тщательно сложил бумажку и спрятал в карман рубашки на груди – рядом с ключом, который теперь постоянно носил. Остригли Ануша в учебном лагере под машинку, вместе со всеми остальными. Здесь же он получил новые ботинки и форму, специально пошитую для детей. И все равно она висела на нем мешком, а обувь была больше на два размера. Две недели в учебке слились в памяти Армана в нескончаемую череду выгоревших до желтизны, когда-то зеленых палаток, между которыми кишели полчища насекомых; марш-бросков по прожаренным солнцем степям; учений на стрельбище и длящегося часами «очищения». Бесконечно повторяющиеся фразы молитв, ритм слов, произносимых хором, и ударов в грудь вводил измученного недосыпом и физической нагрузкой Армана в тягучий транс, похожий на сон наяву. Все чаще в этом сне он видел кровавый фонтан в парке, только теперь картинка стала цветной. Алое особенно ярко выделялось на фоне нежной весенней зелени. Страдающий от жажды Арман слышал шум бегущей воды, ощущал на лице ее свежесть, но когда фонтан приближался настолько, что ему на лицо попадали брызги, они оказывались теплыми, липкими и пахли железом, отчего к горлу подступала тошнота. Еще Арману чудилось, что в мраморном бассейне, куда стекала вода из чаши, что-то блестит, будто в фонтане живут золотые рыбки. Однажды ему удалось преодолеть тошноту и подойти к фонтану так близко, что он смог заглянуть через край. И тогда он увидел сквозь клубящуюся багровую жидкость, что на дне, как монетки, брошенные на счастье, лежат сотни и сотни маленьких желтых ключей. Анушу приходилось гораздо тяжелее, чем старшему брату. Немецкая G3 весила без магазина почти четыре с половиной килограмма, и нормально стрелять из нее мелкий мог только из упора лежа. К тому же у винтовки оказался довольно тугой спуск, к которым слабые пальцы брата едва справлялись. О «калашникове» новобранцы могли только мечтать – даже G3 не хватало на всех. Арман старался поддерживать Ануша, как мог. Стрельба давалась ему легко: в их роте, состоящей из двадцати двух школьников из родного городка, он показывал лучший результат. Казалось, Арман наконец нашел свой талант. Но его почти инстинктивное понимание техники мало чем могло помочь ребенку, которому физически не хватало сил, чтобы удерживать тяжелое оружие на весу. Сам Ануш надеялся на то, что их припишут к саперному батальону – такому, о каком рассказывал Дамиль, ставший его кумиром. Брат был уверен, что тонкие чувствительные пальцы станут отличным инструментом для разминирования, и с нетерпением ждал, когда их начнут обучать этой хитрой науке. В лагере действительно рассказывали о «лягушках» и «черных вдовах»: как они выглядят, действуют и каким образом их можно обнаружить. Однако, время обучения подходило к концу, а ребята все еще ничего не узнали о том, что больше всего интересовало Ануша. Наконец, терпение брата было исчерпано, и на очередном занятии он отважился по школьной привычке поднять руку, чтобы задать мучивший его вопрос. Капрал, в бороде которого серебристые волоски намного превосходили числом черные, улыбнулся мягко – к ним вообще относились тут заботливо, по-отечески: - Сынок, саперному делу за пару недель не выучишься, тут бы винтовку правильно держать навостриться. Это наука сложная, да и специального оборудования требует, которого у нас нет. Заслышав про винтовку, Ануш сник и вопросов больше не задавал. А потом их отправили на фронт. Последнюю часть более чем тысячекилометрового пути грузовики проделали ночью. В тряском полусне приближающийся грохот орудий казался Арману раскатами далекого грома над весенней степью, полной красных тюльпанов. Они прибыли в новый палаточный лагерь - намного больше первого. Палатки здесь тоже были огромными – в одной могла поместиться вся их рота. Арману, слабо помнящему жизнь в большом городе, где когда-то работал на стройке отец, казалось, что их с братом внезапно поместили в гущу здоровенного муравейника. Он и представить себе не мог, что столько людей могут находиться в одном месте и так тесно друг к другу. Дышать было тяжело от пыли, насыщенной естественными запахами оседлой человеческой толпы и смешанной с вонючим черным дымом – в пустыне горела нефть. Вот когда пригодился подаренный Ники платок: Арман повязывал им нижнюю часть лица, чтобы хоть немного очистить воздух, который шел в легкие. И все равно, когда он снимал шемах, нос оказывался забит изнутри черной маслянистой грязью. Сопротивленцы и регулярные части размещались в разных частях лагеря. В отличие от солдат в учебном центре здешние - усталые, не слишком опрятные и какие-то потрепанные на вид - пополнения сторонились и на вопросы отвечали односложно. «Может, тут ко всем новичкам такое отношение, - думал Арман. – Они ведь еще не знают, можно ли на нас, совсем зеленых, положиться. Это в учебке привыкли с мальчишками работать. А может, дело просто в том, что готовится наступление, и профессионалам не до нас». Слухи о наступлении ходили еще в учебном лагере. Теперь же они принимали все более и более осязаемые очертания: целью был важный стратегический пункт – крупный приграничный город, захваченный врагом еще в самом начале войны. Судя по количеству стянутых сил, ждать осталось уже недолго. И действительно: ночью еще не очухавшихся после долгой дороги мальчишек подняли с постелей посреди ночи. В учебке их готовили к подъему по тревоге, и все же Арман с перепугу чуть не выскочил на улицу в одном исподнем. Ануш тоже едва соображал, даже ботинки в суматохе перепутал: правый натянул на левую ногу, а левый на правую. «Ничего, - думал Арман, подталкивая растерянного брата на его место в шеренге, - потом я ему помогу переодеть». Только вот непонятно было, когда настанет это «потом». Сопротивленцам строго-настрого запретили шуметь – наступление должно было застигнуть противника врасплох. Светомаскировку нарушать тоже было нельзя, хотя никто не видел дальше собственного носа: помимо темноты на позиции опустился плотный, как створоживешееся молоко, туман. Арман начал серьезно беспокоиться о том, как найдет цель в таких условиях, но им сказали, что их роте стрелять не придется. Вместо оружия мальчишкам выдали кусачки для колючей проволоки. За дымными, подсвеченными луной вуалями, в которые оказался закутан маленький отряд, Арман скорее чувствовал, чем видел движение масс людей. Туман искажал звуки, и глухой топот подошв, нечаянный кашель, тихие голоса или щелканье затвора, казалось, доносятся со всех сторон, то издалека, то неожиданно близко. Армана начала колотить мелкая, напрягающая мышцы дрожь, которую он списал на ночную прохладу. Он с трудом различал лицо Ануша рядом с собой: брат выглядел так, будто его вот-вот стошнит. Мас, стоявший в строю слева от Армана, с присвистом, часто-часто дышал через рот, так что Арман обрадовался, что им не раздали винтовок: любой резкий звук – и Мас мог начать палить в белый свет, как в копеечку, не различая своих и чужих. Капрал начал общую молитву. Привычные слова и движения, повторяемые в определенном, заученном порядке, производили успокаивающее действие и очищали разум. Арман думал о матери и о том, ждет ли она его на той стороне. Но почему-то, когда пытался представить себе мамино лицо, видел перед собой серые глаза Ники под пушистыми завитками каштановых, как у брата, волос. После молитвы капрал обратился к ним с речью, и, слушая его, Арман впервые по-настоящему и до конца понял, зачем они здесь. Командир говорил о страданиях арийского народа и о тех муках, пытках и надругательствах, которым подвергается мирное население в захваченном врагом городе. - Каждый день выжившие молят Бога об избавлении, и Бог, услышав их мольбы и увидев их слезы, послал им своих ангелов – нас. Враг чувствует себя в безопасности в выкопанных им норах, под защитой проволочных заграждений и минных полей. Но от Божьего гнева не спасет ничто, а мы и есть гнев Божий и Его карающий меч. - Обычные солдаты, не чувствующие присутствия Бога в себе, одержимы страхом. Они испытывают ужас перед минами, и чем опытнее солдаты, тем этот ужас сильнее. Мины калечат не столько тело, сколько душу воина. Именно страх останавливает наступающую пехоту. Сознание того, что ты сам приводишь своего убийцу в действие и не можешь ничего изменить, лишает человека мужества и парализует его волю. - Но вы, истинные мученики, исполнители воли Господа, не таковы. Бог благ, всемилостив и всемогущ. И сегодня, сейчас он с нами. Он избавит вас от страха. Избавит от боли. Он наполнит вас собою, и, если вы падете на его пути, заберет в свой светлый высокий дом. Поэтому вы пойдете вперед и проложите дорогу для тех, кто слабее вас духом. Вы очистите эту землю от скверны, а те, кто доберется до колючей проволоки, перережет ее, чтобы открыть проход для товарищей. И тогда остальные, видя, что им нечего больше боятся, пойдут по вашим следам и уничтожат врага в его крысиных норах. Бог велик, и победа будет за нами! Яростные крики, повторявшие последнюю фразу, потонули в эхе разрывов. Новобранцы настороженно притихли. Вдалеке часто затакал пулемет, и вот уже паузы между гулкими ударами заполнил сверчковый треск выстрелов, сливающийся в мощный, непрерывный хор. - Это ваши братья. – Подтвердил капрал мысли Армана. – Первые шеренги уже вышли на минное поле. В темноте и тумане враг не видит, куда стрелять. Он ориентируется на вспышки и грохот взрывов. Варвары будут палить в молоко, пока у оружия не перегреются стволы. И когда солдаты пойдут по вашим следам, и трусливым крысам нечем будет их встретить. Арману казалось, будто они с Анушем и другими ребятами плывут в дымных облаках, все острее пахнущих порохом; плывут, будто, и правда, уже вознеслись над землей на ангельских крыльях. Им велели обвязаться веревкой: так они не потеряют друг друга во тьме и тумане и не разбредуться, кто куда. «Так тот, кто ударится в панику, не сможет повернуть назад и увлечь за собой остальных», - подумал Арман. Теперь все они были в буквальном смысле связаны общей судьбой. Они шли, выпямившись в полный рост, когда земля, по началу гладкая, вдруг ушла у Армана из-под ног. Он заскользил по осыпи, взмахнув руками. Потерял равновесие и упал на колени. Пальцы зарылись в песок, смешанный с сухой глиной. Веревка справа и слева натянулась. Ануш испуганно выкрикнул из клубящейся, горько пахнущей смертью темноты: - Арман? - Все в порядке. – Он зажмурился и встал, придерживаясь за веревку, но на сетчатке все еще плыло что-то страшное, черное, напоминающее кусок обгорелого мяса, замотанного в грязные тряпки. Он коснулся этого всего на мгновение, но сразу понял, что оно уже не было живым. Мимо уха вжикнуло злой мухой, еще и еще. И вскоре они шли, словно по оливковой роще в жаркий день: невидимые цикады гремели, заглушая все остальное, давя на уши ощутимым лишь слухом присутствием. Ануш и их соседи в цепочке спотыкались теперь все чаще. Земля стала неровной, как перекопанное огромным кротом поле. Но хуже всего были тела: куски и обрывки тел, – не мертвые, а еще живые, лежавшие вперемешку с мертвыми. На некоторые Арман натыкался, другие только слышал – их стоны, вопли, хрипы, на выдохе вливавшиеся в цикадный хор. Тогда он начал молиться. «Боже, сделай так, чтобы я пришел к тебе сразу. Сделай так, чтобы я не мучался и не страдал». Но слова забывались, едва возникнув на губах. Звуки путались, не давая закончить фразу. И в какой-то момент он понял, что воет на одной надтреснутой ноте, как заяц, попавший в охотничью западню. И тогда он услышал ангельский голос - совсем недалеко от себя. Он был таким хрустально-чистым и звонким, что перекрывал треск наскомых, подзывающих смерть. Голос пел. Это была простая детская песенка. Песенка, которую знали все: ее текст был в школьных учебниках. Сотни рубинов рядом друг с другом, бок о бок В стройном порядке идут, отряд за отрядом. Каждый из них чист и ярко сверкает, В каждой груди бьется белое сердце. «Это же Ануш!» – Внезапно понял Арман. Маленький отважный жаворонок, разгоняющий своей песней ночь и тьму. А еще он понял, что Бог никогда не делает подарки случайно. И тогда он подхватил песню, не смущаясь своего хриплого, не попадавшего в такт крика. Мягкой плотью облек мой Бог рубины, Сладкий сок их сдобрил острой кислинкой. Прекрасным вышел плод и багряным – Это гранат. - Сотни рубинов рядом друг с другом, бок о бок, - робко пропел рядом Мас. - В стройном порядке идут, отряд за отрядом. – Присоединилось к ним сразу несколько голосов. И еще несколько. И еще. Мелодия крепла и ширилась, становилась громче и уверенней, и в такт ей выровнялась где натянувшаяся, а где провисшая веревка; цепь зашагала слаженней и быстрее, ведь теперь каждый в ней знал, что не один в темноте. Даже стрельба на мгновение, казалось, притихла, словно зачарованная простой, красивой мелодией. Но вскоре, словно опомнившись, огненные пчелы снова прорезали ночь – и собрали щедрую взятку. Веревка справа от Армана натянулась и дернула его назад. - Мас? – Крикнул он, пытаясь различить силуэт товарища. - Прекрасным вышел плод и багряным, - пели вокруг, но Арман не слышал больше голоса Маса в общем хоре. На веревку будто навалились всем весом, мешая двигаться вперед. Арман шагнул вправо, шаря у земли. Пальцы коснулись колючей щетины волос, скользнули по влажной, горячей коже… Арман отдернул руку, поднес к глазам близко-близко. Густой железистый запах коснулся ноздрей. Не раздумывая, Арман отер ладонь о штаны, отцепил от пояса кусачки и перерезал веревку. Он не мог тянуть труп за собой. Прозвучал первый взрыв. Ануш рядом вздрогнул и на миг сбился с такта. - Это гранат! – Прокричал Арман и завел песню сначала. Брат подхватил, громче и звонче, чем прежде. Теперь разрывы следовали один за другим – очищенная полоса кончилась. Наверное, сопротивленцы основательно приблизились к врагу: пули заставляли умолкнуть все больше и больше голосов. Но, очевидно, сзади уже двигалась новая шеренга – там тоже пели, не давая мелодии утихнуть. Сотни рубинов рядом друг с другом, бок о бок. Сотни рубинов. Ударная волна сбила Армана с ног прежде, чем он услышал звук. Корчась на земле под градом камней и комьев, оглушенный, он инстинктивно цеплялся за веревку, связывавшую его с братом. Но в руках остался только обрывок с обугленным кончиком. Вонь горелого мяса заползла под платок, повязанный на лицо. Тишина давила на уши – неестественная, ватная тишина, будто на дне бассейна во дворе Сама. Арман пополз вперед. Он двигался рывками, как пес с перебитым хребтом. И первое, на что наткнулся на краю неглубокой воронки, был ботинок Ануша. Левый ботинок, надетый на правую ногу. Или правый – с остатками левой ноги, все еще торчащими из него. Брат так и не успел переодеть обувь. То, что от него осталось, лежало в паре метров от места, где Ануш обезвредил свою первую и последнюю мину. Одежда на теле тлела. Одна рука крепко вцепилась в ключ, все еще висящий на груди. «Как же он попадет в рай, - мелькнуло почему-то у Армана, - если ключ остался здесь, на земле?» - Не переживай, Ани, - он погладил брата по щеке, шепча старое детское прозвище. – Я принесу его тебе. Арман осторожно снял цепочку, перекатив безвольную голову на бок. Надел на шею поверх своей. Поднялся на ноги и пошел вперед – туда, где вспыхивали новые взрывы. - Сотни рубинов, - крикнул он, не слыша собственного голоса, и перешел на бег. – Сотни! Сотни… Внезапно его толкнуло снизу, и Арман взлетел. И в одну миллисекунду, которая отделяла его прошлого от него будущего, он успел подумать: «Я все-таки стал ангелом». Я встретил этого человека в раздевалке фитнес-центра. Ниже колена обе его ноги заканчивались протезами. Его внешность выдавала восточное происхождение и, когда я спросил, он ответил, что родился в Иране. Мы разговорились. Заметив взгляды, которые я украдкой кидал на протезы, он сказал, что был солдатом в ирано-иракской войне. Он не стал углубляться в эту тему, а я не стал расспрашивать, чувствуя, что это может быть ему неприятно. Но, пытаясь сопоставить возраст моего нового знакомого и то, что помнил из курса истории, я пришел к выводу, что на момент начала войны ему навряд ли было больше двенадцати лет. Послесловие автора. Ирано-иракская война, в которой Ирак выступил агрессором, продолжалась с 1980 по 1988 год. За время войны Иран потерял убитыми 900 000 человек. При этом на поле боя погибли по разным оценкам от 35 000 до 100 000 детей. Дети широко использовались иранским командованием для атак «живыми волнами», призванными истощить противника и подавить его преимущество в военной технике.