Sweet dreams

Some of them want to use you Some of them want to get used by you Some of them want to abuse you Some of them want to be abused

Мир вращается вокруг меня, затягивая в круговорот событий, и, если Бог есть (в чем я лично сильно сомневаюсь), то он наверняка видит, что с каждым днем мне становится очень трудно сохранять привычное выражение лица, становится трудно сохранять столь привычную мне рациональность мышления. Причина этому - голод. Ты когда-нибудь чувствовал голод, Уилл? Разумеется, нет. Не такой. Ты открываешься мне. Медленно, как поддается больной зуб, вынимаемый упрямым врачом, мне открывается тьма из недр твоей души, и я извлекаю ее, забираю себе, оставляя позади себя лишь кровоточащие лунки. Тебе больно, я знаю, но это исцеляющая боль, да и к тому же, никто не говорил тебе, что это будет приятно, верно? Удивительно, как тихо я свожу с ума окружающих, заставляя их отбивать своими каблуками безумный ритм под песню моей шарманки, но для тебя, мой милый друг, я приготовил кое-что особенное. Твое подсознание - лабиринт, и я, признаюсь, не всегда понимаю, что именно происходит в его темных глубинах, но говорить с тобой, взламывать тебя - это значит играть в русскую рулетку восьмизарядным револьвером, где вместо одной пули в барабане - семь. А я, видишь ли, слишком зависим от риска, чтобы так просто оторваться от моей маленькой головоломки имени тебя. У каждого протагониста должен быть свой антагонист, и реверс моего аверса - ты. Каждый раз, когда в ходе расследования ты говоришь слово "подражатель", я вижу, как стыдливо и почти чванливо ты изгибаешь губы в усмешке - тебе противен этот нелепый термин, придуманный твоими слепыми коллегами-агентами, верно? Ты-то, разумеется, видишь все то, чего не видят они - что в моем случае убийства принимают облик произведений искусства, и если уж и признавать тот факт, что я копирую некоторых моих коллег, то и называть меня надо соответственно моей цели. Хоть, скажем, пересмешником. Мы оба пересмешники, Уилл. Надо отдать тебе должное - в этом плане мы с тобой здорово похожи - ты тоже влезаешь в чужие шкуры, вот только, в отличие от меня, на твоей драгоценной душе остается осадок, смыть который, пожалуй, и под силу только мне одному. Ощущение в тебе присутствия других для меня равносильно осквернению святыни какого-нибудь захудалого племени, а значит, карается смертью тех, кто осмелился посягнуть на святое. Ты - мой. Так или иначе, я не могу дать тебе понять, как сильно я сам привязался к тебе. Ты особенный, Уилл, настолько особенный, что я порой не могу даже отдать себе самому отчет о причинах внезапно появившегося у меня желания защищать тебя. Не убить ту рыжую журналистку с глазами олененка и душой лисицы было трудно. Не убить эту малолетнюю взбалмошную дочурку каннибала-любителя - еще труднее. Но я справился. Ради тебя, Уилл, я справился, я рискнул своей жизнью, своей карьерой, потому что я больше не мог позволить себе причинять тебе вред. По крайней мере, не такого рода. Я сам создаю тебя, направляя на нужное русло все твои помыслы, но ты слишком хорош для этого мира, слишком умен и слишком одинок, чтобы я мог допустить хотя бы мысль о том, чтобы попробовать на вкус твою плоть. По крайней мере, с гастрономической точки зрения. Но, друг мой, радоваться тебе пока рано - все это совсем не значит, что я перестану хотеть заполучить твое сердце в свое личное и беспрекословное пользование. Вместе с ним я проглочу твою душу.