Разум и чувство

— Чу-у-уя, ты тут запятую пропустил. Дазай ткнул пальцем в исписанную неразборчивым угловатым почерком страницу, за что тут же получил по руке. — Убери свою граблю с моей тетради, — прошипел Чуя. — И не должно там быть запятой, идиот. — Ошибочка! На экзамене она будет тебе стоить… — Дазай ненадолго задумался, коснувшись рукой подбородка, — четырех баллов. Мори будет в ярости. — Заткнись, а, — Чуя засопел, сверля взглядом злополучное предложение, но ошибку так и не нашел. — Ладно, хер с тобой. Почему она здесь ставится?       Насчет этих двоих было распространено только два мнения: кто-то думал, что они ненавидят друг друга, а кто-то, в основном девчонки, — что они встречаются. Правда, как обычно, находилась где-то посередине. Дазай был одним из тех отличников, которым все, казалось, давалось само без каких-либо проблем и усилий. Он перевелся в эту школу в начале десятого класса и мгновенно стал любимчиком у учителей. С одноклассниками у него тоже быстро сложились хорошие отношения, и только Чуя портил ему всю статистику. До прихода Осаму он был лучшим учеником параллели и оценки зарабатывал потом и кровью, борясь за каждую пятерку и ежедневно засиживаясь за уроками до полуночи, а то и дольше. Добиться уважения учителей тоже ему было непросто, так как он не собирался подстраиваться под школьные правила: не отстригал длинные рыжие волосы, спокойно носил чокер и портупею, давал по морде всем, кто пытался назвать его пидором, и частенько курил за школой. Дазай же был идеален во всем, не считая скрывавшихся под рукавами рубашки забинтованных предплечий, и Чуе стали постоянно указывать на него, как на пример для подражания, что невероятно бесило.       Но была и другая сторона их отношений. Несмотря на ссоры и обещания придушить друг друга, они на всех уроках сидели вместе, и если кто-то из них отсутствовал, то у второго резко падали и работоспособность, и настроение. Они помогали друг другу на уроках и подстебывали на переменах, делили пиццу в столовой на двоих, обменивались запасными ручками и никогда не возвращали, а за их спорами на научные темы следить было интереснее, чем за иными спортивными матчами. Именно во время таких дебатов девочки чаще всего складывали ладошки сердечками и смотрели на одноклассников влюбленными глазами, в которых читалось: «Сейчас же поцелуй или его, или меня!» Они грамотно и красиво давили друг друга аргументами и иронией, лишь изредка срываясь на ругательства. Чаще побеждал Дазай, а Чуя непременно забавно заявлял, что в следующий раз пощады он может не ждать.        Учителя по большей части к их дуэту относились скептически. Беспокоились, что на экзамене их безупречный мономозг распадется, и они оба не смогут написать на тот балл, который хотели от них видеть. А именно — на полный. Едва ли не на каждом уроке Чуя закатывал глаза, а Дазай кривовато улыбался, в очередной раз слыша, что на них очень надеются.       Неприятнее всего была ситуация с итоговым сочинением. Оно было легким, и ребята всегда без проблем справлялись с его написанием, но Мори — их учитель русского и литературы, а по совместительству еще и директор школы — продолжал давить на них, и чем ближе был экзамен, тем страшнее становились его угрозы. — Основных критериев не много, и если вы не спишите, то без проблем получите свой «зачет». В противном случае пересдадите в феврале, но завалить почти невозможно, — говорил он всему классу, а затем опускал взгляд на сидевших за первой партой Дазая и Чую и мгновенно мрачнел. — А если вы двое умудритесь это сделать, я вас освежую заживо, расчленю и повешу вместо новогодней гирлянды в холле.       Поговаривали, что до педагогического Мори получил медицинское образование и даже был не то хирургом, не то патологоанатомом, так что разочаровывать его не рисковал никто.       Но в день экзамена это сыграло плохую шутку. Все нервничали так, будто за любую ошибку их действительно убьют. Даже у Дазая поджилки тряслись, хотя он был уверен в своих знаниях. — «Преступление и наказание», — загадал Чуя, нервно щелкая колпачком черной ручки. — Автор — Федор Михайлович Достоевский. Персонажи: Раскольников, старуха-процентщица, Сонечка Мармеладова, Лужин, Свидригайлов… — стал перечислять Дазай, подняв взгляд к потолку и загибая пальцы. — Ясно, помнишь. Моя очередь. — «Гроза». — Островский. Катерина, Борис, Карандышев… — Это «Бесприданница». — Блять. — Не матерись, Мори может услышать. И успокойся. — Я спокоен! — Тогда прекрати издеваться над ручкой и разожми кулак, — Дазай разогнул его пальцы и коснулся красных полукружий от ногтей на ладони. — Даже отметины остались. — Отвали, — Чуя отдернул руку и отвернулся. — Тебя самого трясет как пса бродячего. — Не спорю. — Всем построиться, начинаем распределение по аудиториям! — громко объявил Мори, и Дазая внезапно накрыло волной страха.       В рекреации находилось с полсотни учеников, и все они разом засуетились, как потревоженные муравьи. Растерявшегося на секунду Дазая, а вместе с ним и Чую, вытеснили за пределы толпы, и они оказались позади всех. Накахара быстро отстукивал ногой какой-то ритм и кусал губы, сосредоточенно хмурясь.       Пока директор пытался отделить инструкции от списков, шум среди экзаменующихся не утихал. — Боишься? — спросил Чуя, и его голос дрогнул. — Как ни странно, да, — Дазай попытался улыбнуться, но вышло совсем натянуто. — И, главное, не того, что буду стараться и все равно получу «незачет», а того, что раздадут темы, и я буду пялиться на них все четыре часа, не зная, что написать. — Та же хрень, — он снова сжал руку в кулак и нервно усмехнулся. — Обидно будет, если лучший ученик школы сдаст пустой лист, да?       Мори начал зачитывать имена, и в гулкой рекреации они звучали статьями смертного приговора. И Дазаю на мгновение показалось, что это действительно так, что не будет уже никакого «потом», только аудитория и… все. Темнота. Чуя терял самообладание, наверное, думая о том же. Он все сильнее сжимал руку, дышал чаще и все время бросал короткие взгляды на Осаму, словно ища поддержки. Дазай понимал его. Чувствовал то же самое, глядя на него. На этот раз вместе не получится.       И вдруг его захватило странное, необъяснимое, но совершенно непреодолимое желание. Нет, нельзя, но если уж все равно помирать… — Чуя, — тихо позвал он и, как только тот повернулся, мягко накрыл его губы своими.       Одним богам известно, как долго он мечтал это сделать. Почти неосознанно, брезгливо отгоняя любую мысль о подобном, он продолжал держать это желание глубоко в сердце, и только теперь оно перевесило мораль окончательно.       Поцелуй вышел коротким и очень неловким. Дазай отстранился почти сразу, так как услышал свое имя, и поспешил к сопровождающему, не оборачиваясь и уже укоряя себя за то, что хотя бы не извинился, да и вообще, что сделал это без разрешения. Но в то же время он ощутил, как по телу разливается приятное непоколебимое спокойствие. Он осуществил то, на что не мог решиться слишком долго. Сочинение теперь казалось сущей ерундой.       Но он не мог видеть, какое воздействие оказал этот глупый поцелуй на Чую. Он шел в аудиторию, все еще чувствуя тепло губ и волнующую близость Дазая, и это совсем выбивало его из колеи, не позволяло думать ни о чем другом и загоняло в замкнутый круг сумбурных мыслей и тревожных чувств. В одно мгновение он стал рассеянным и потерял последние остатки своей уверенности. Едва сев за парту, он случайно смахнул с нее ручку, которая укатилась аж в коридор, и за ней пришлось идти организатору.       Весь настрой летел к чертям. Чуя был совершенно не готов к сочинению.

***

      Они встретились за школой, когда все закончилось. Почти случайно: Накахара прождал всего минут сорок и выкурил три сигареты, не больше. — Ну, и какого хрена это, блять, было? — спросил он, бросив окурок в снег. Дазай улыбнулся. — Я просто захотел тебя поцеловать, — честно сказал он. — К тому же ты так нервничал, я подумал, что это может тебе помочь.       Чуя опомнился лишь в последний момент, и удар вышел не в полную силу, но Осаму все равно потерял равновесие и едва не упал, держась за разбитую скулу. — Скотина ты, — зло процедил Чуя. — Ублюдок. Просто ради развлекухи, да? Чтобы посмотреть на мою реакцию, посмеяться? Какой же ты все-таки урод, Дазай. Вот, вот реакция, смейся! Давай! Ты же этого хотел! Он сорвался на крик, не заботясь о том, что их могли услышать.       Дазай растерялся. Он ожидал, что получит в челюсть, но думал, что на этом все и закончится. Теперь же он не знал, как действовать, чтобы примириться с другом, к тому же после удара мысли в голове совсем не хотели собираться в осмысленные предложения. — Этого я не говорил, — осторожно заметил он. — И так задеть тебя не хотел. Просто поцеловал и все. Что не так? — А ты спросить у меня ничего не хотел? — теперь в его голосе звучала непонятная тоска и боль. — Эгоист. Хоть раз попробуй подумать не только о себе. Сказав это, Чуя резко развернулся и зашагал прочь, не оборачиваясь.       И до Дазая, наконец, дошло. — Постой! — крикнул он и бросился за ним, поскальзываясь на ледяной корочке снега. — Да стой же ты! Я люблю тебя, идиот!       Чуя остолбенел. — Снова прикалываешься? — устало спросил он, и подоспевший к нему Осаму едва расслышал его слова. — Это уже слишком. — Нет, я, правда… люблю, — Дазай осторожно обнял его со спины, боясь, что Накахара может начать вырываться. Но этого не произошло. — Люблю и жалею, что не сказал этого раньше. Чуя медленно, будто не до конца веря в реальность происходящего, накрыл руки Дазая своими и прижался к его груди. — У тебя пальцы замерзли, — заметил он. — Надевай перчатки или вали домой. — Это все, что ты хочешь мне сказать? — с улыбкой спросил Осаму и нежно коснулся кончиком носа рыжей макушки. — Еще раз поцелуешь меня в людном месте — убью.       Три следующих школьных дня мало чем отличались от обыкновенных. Разве что и ученики, и учителя были напряжены сильнее, чем всегда, и заводились с полоборота. Особенно Чуя. Дазаю от него попадало чуть ли не на каждой перемене, но тот не обижался. Он был предупрежден и прекрасно знал, что получит по заслугам за любую провокацию, но все равно продолжал незаметно класть руку на бедро Чуи и наблюдать за тем, как тот мгновенно вспыхивал раз за разом. Но, помня угрозу, в школе он больше его не целовал. Только дома, где они по легенде вместе учили уроки, а на деле лежали на кровати Дазая и ласкали друг друга губами и руками, исследуя собственные тела и заходя все дальше с каждым днем.       А в воскресенье они выбрались на настоящее свидание. Чуя в своей обычной грубоватой манере предложил пойти погулять и напомнил Дазаю о перчатках. Тот их, конечно же, все равно не взял. — И вот только не ври, что это не специально, — ворчал Чуя, проклиная свою заботливость и снимая одну свою, чтобы отдать ее Осаму. Потом в течение всей прогулки он надеялся, что не встретит знакомых. Сердце его трепетало от того, что они шли плечом к плечу, а их сцепленные в замок руки грелись в глубоком кармане пальто Дазая.       Казалось, все проблемы остались позади, но в понедельник все снова пошло наперекосяк. Шел уже пятый урок, когда в кабинет неожиданно зашел какой-то парень из параллельного класса и сказал, что Чую срочно хочет видеть директор. Дазай сразу заподозрил неладное и забеспокоился. Если бы о них узнали, то вызвали бы вместе. Может, снова из-за внешнего вида? Или во время курения поймали? Нет, тут явно было что-то серьезнее.       Он оказался прав. Чуя вернулся только на перемене, взъерошенный, разъяренный и, едва войдя в класс, сходу врезал Дазаю с левой руки. — Доволен, да? Доволен, сволочь?! — орал он, пока Осаму пытался прийти в себя от удара и понять, что опять натворил.       В классе воцарилась гробовая тишина. Чуя явно хотел сказать что-то еще, но, заметив, что привлек слишком много внимания, грязно выругался и быстро вышел из кабинета. Голова Дазая все еще гудела, а пострадавшая скула болезненно пульсировала, но он все же смог сообразить, что надо немедленно его догнать, выяснить, что случилось, и успокоить. Даже если тот не захочет его видеть. — Ты в порядке? — с сочувствием в голосе спросила подошедшая к нему девочка и зачем-то протянула руку, но Осаму отмахнулся от нее и, едва не снеся парту, бегом бросился за Чуей.       Тот нашелся за школой. Без шапки, с накинутой только на плечи курткой, он безуспешно пытался зажечь сигарету, нервно щелкая зажигалкой. — Свали, — сказал он, увидев подошедшего к нему Дазая. — Из-за тебя вся херня происходит каждый раз. — Ну, сейчас херня может произойти из-за тебя, — спокойно предупредил Осаму. — Ты стоишь прямо напротив кабинета Мори. — Похуй уже. — Не похуй, — несмотря на сопротивление, Дазай утянул Чую за угол, где видеть их могли разве что жильцы дома напротив, и помог ему поджечь сигарету. — Что случилось? — Что-что… Результаты сочинения случились! — он глубоко затянулся и медленно выдохнул, постепенно успокаиваясь. — У меня единственный незачет со всей параллели. И знаешь, из-за чего? Бланк неправильно заполнил. Номера тем перепутал, и все, на пересдачу. Представь, как меня Мори за это отодрал. Это же позор. — В таком случае я действительно получил за дело, — признал Дазай, пытаясь стереть со щеки уже подсохшую дорожку крови. — Черт, прости, не сдержался, — Чуя повернулся к нему и осторожно коснулся ссадины, озабоченно нахмурившись. — Сильно болит? — Не очень, — Осаму улыбнулся и нежно погладил бледную руку. — Хук с правой у тебя поставлен лучше. Когда пересдача? Накахара вздохнул и снова отвернулся, пряча покрасневшие уже не от мороза щеки. — В феврале, — он сделал последнюю затяжку, медленно выпустил дым из легких и выбросил сигарету. — Потом, если что, в мае, но я не доживу. — Я мог бы помочь с подготовкой, — как бы между прочим предложил Дазай. — Ага, спасибо, помог уже один раз. Сам справлюсь. — Ты не понял, — Дазай обнял его, прижал к себе и зашептал, наклонившись к самому уху Чуи. — Я очень хочу тебе помочь и загладить свою вину. Так, как ты пожелаешь.       Через два месяца Чуя без каких-либо проблем получил свой «зачет» и продолжил спокойно готовиться к остальным экзаменам. Все это время, несмотря на полное разочарование Мори и заваленные оценки за полугодие, он сохранял позитивный настрой и в принципе выглядел счастливым и довольным жизнью. Это удивляло многих, но никто так и не связал эти изменения в нем с увеличившимся количеством повязок на теле и особенно шее Осаму. Просто Чуя очень любил кусаться и совершенно не умел сдерживаться.