broken smile

Лифт двигался с пугающей, неестественной плавностью. Никакого натужного скрежета тросов, никакого лязга металла или гудения старого мотора — тех звуков, к которым я привыкла за годы, проведенные в психиатрической лечебнице Ноттингемшира. Там каждый этаж отзывался мелкой дрожью кабины, напоминая о том, что ты находишься в ветхом здании, где всем на тебя, по большому счету, плевать. Здесь же лишь едва заметное изменение давления в ушах выдавало тот факт, что мы стремительно поднимаемся вверх, оставляя где-то далеко внизу улицы Нью-Йорка. Я смотрела на свое отражение в полированных металлических створках. Бледное, осунувшееся лицо, темные, провалившиеся глаза, в которых застыла въедливая, колючая настороженность загнанного зверя. И эти волосы. Синие. Яркие, неоновые, кричащие. Я уже ненавидела этот цвет каждой клеткой своего тела. В моем 2008 году, среди обшарпанных стен лечебницы, проблемные подростки иногда красили волосы в кислотные цвета, пытаясь доказать миру свою уникальность, бунтуя против системы. Но мои волосы никто не красил. Этот цвет был не выбором. Он стал клеймом. Тони Старк, еще там, в стерильной палате ЩИТа, с пугающим энтузиазмом объяснил мне, что это результат клеточной мутации. Реакция на колоссальный выброс энергии в том темном переулке. В тот момент, когда реальность окончательно дала трещину, когда я инстинктивно, в приступе слепого животного ужаса, отшвырнула от себя вооруженных людей, словно они были сделаны из бумаги, — моя физиология сломалась. Пигмент выгорел, заместившись этой синевой. Теперь, каждый раз, когда я смотрела в зеркало, я видела не девушку, у которой когда-то был диагноз «синдром деперсонализации». Я видела аномалию. Сбой в матрице. Неоновое доказательство того, что я не обычный человек. Стив Роджерс стоял справа от меня. В замкнутом пространстве кабины он казался непозволительно огромным, словно античная статуя, которую зачем-то втиснули в узкий стеклянный короб. Он молчал. Это тяжелое, густое молчание длилось с самого момента нашего отбытия с базы Фьюри, и оно давило на плечи сильнее, чем прямые, как выстрел, вопросы одноглазого директора. Стив то и дело бросал на меня короткие, настороженные взгляды. В его глазах плескалось столько болезненного, почти извиняющегося сочувствия, что мне физически хотелось вжаться в угол. Он смотрел на меня так, будто я пережила конец света. Будто я была хрустальной вазой, склеенной из осколков, которая рассыплется от неосторожного вздоха. Это сбивало с толку. Я не понимала этого взгляда. В моем сознании я была просто Эйприл — сумасшедшей девчонкой из британской психушки, которая по ошибке или чьей-то злой шутке оказалась втянута в шпионский боевик. Да, у меня были жуткие, темные сны о холодной комнате, операционном столе и человеке в маске. Сны, от которых я кричала по ночам. Но это были просто сны, плод моего больного воображения — по крайней мере, я привыкла так думать всю свою сознательную жизнь. А Стив... Стив смотрел на меня так, словно эти кошмары были реальностью. Словно он знал о них что-то такое, чего не знала я сама. Его гиперопека, его тихая, удушливая жалость к моему стертому, непонятному прошлому вызывали лишь глухое раздражение. Я предпочла бы циничное равнодушие дока из Ноттингемшира. С ним всё было ясно: ты ему не мешаешь, он тебя не пичкает успокоительным сверх нормы. А что было нужно Роджерсу? — Мы почти на месте, — наконец произнес Стив. Его голос в идеальной тишине кабины прозвучал слишком громко, и я невольно вздрогнула. — Башня Старка. Тебе здесь будет спокойнее, Эйприл. Тони выделил для тебя отдельный этаж. Там нет... — он запнулся, мучительно подбирая слова, словно идя по минному полю, — там нет камер. Никаких решеток. Замков снаружи. — Я поняла, — коротко отозвалась я. Мой голос прозвучал сухо, как шелест старой бумаги. Я не хотела его обижать, я видела, что он искренне пытается помочь. Но у меня просто не было сил на благодарность за спасение от угрозы, масштабов которой я даже не понимала. Мелодичный звон возвестил о прибытии. Двери бесшумно разъехались в стороны, и на меня обрушился свет. После блеклых, мигающих ламп лечебницы и тусклого, давящего освещения медицинских блоков ЩИТа, пентхаус Башни Старка показался мне ослепительной, невозможной галлюцинацией. Огромное пространство, полностью лишенное внутренних перегородок. И стекло. Бесконечное, ничем не прикрытое стекло от пола до потолка. Я замерла на пороге, чувствуя, как горло перехватывает жесткий спазм. Мое дыхание сбилось, стало коротким и поверхностным. Это не было свободой. Это было абсолютным, пугающим отсутствием защиты. В моей палате в лечебнице стены были глухими. В тех обрывочных кошмарах, что преследовали меня, вокруг всегда был спасительный мрак тесных, сырых помещений, углы, в которых можно было спрятаться, тени, в которых можно было раствориться. Стены давали иллюзию того, что за спиной никого нет. Здесь же стен не было вообще. Весь Нью-Йорк, сияющий миллионами огней, лежал внизу, как на ладони, и мне на секунду показалось, что любой человек там, на улицах, может поднять голову и увидеть меня. Я была выставлена напоказ, словно диковинное насекомое под стеклом микроскопа. Это пространство угрожало раздавить меня своей открытостью. — А вот и наша Капитан Сосулька номер два! Добро пожаловать в скромную обитель гения, миллиардера и филантропа, — раздался бодрый, искрящийся энергией голос. Тони Старк материализовался откуда-то сбоку, держа в руке стакан с чем-то золотистым. Он двигался с такой легкостью, будто гравитация в этом здании действовала на него иначе. На нем была дорогая, но слегка помятая футболка и темные очки, которые он тут же сдвинул на лоб. Он заполнил собой всё пространство, вытесняя даже панорамный вид на город. От него пахло дорогим парфюмом, озоном и крепким алкоголем. В ЩИТе он казался спасательным кругом, брошенным мне в море допросов Фьюри. Здесь он был сгустком кинетической энергии, который невозможно было проигнорировать. Это утомляло, но, как ни странно, немного приводило в чувство. Его живость была настолько настоящей, что вытесняла из головы липкую панику. — Тони, — предупреждающе начал Стив, делая полшага вперед, словно заслоняя меня своим широким плечом. Этот жест снова резанул по натянутым нервам. Я не просила меня защищать. — Расслабься, Роджерс, я не кусаюсь. По крайней мере, пока мы не разберемся, как работает её встроенный телекинетический генератор, — Старк отмахнулся от него и остановил взгляд на мне. В его темных глазах не было ни капли той изматывающей жалости, которой щедро делился Стив. Там был острый, живой, почти научный интерес. Он смотрел на меня не как на сломанную жертву. Он смотрел на меня как на сложнейшее уравнение, которое ему не терпелось решить. И этот отстраненный, аналитический интерес переносить было гораздо легче. — Рад видеть тебя вне той картонной коробки ЩИТа, Эйприл, — Старк подошел еще на шаг, склонив голову набок. — И я всё ещё считаю, что твой новый цвет волос — это грандиозно. Идеальное дополнение к Кэпу. Вы с ним точно не договаривались о цветовой гамме? Синий, белый, красный? Нам как раз не хватало кого-то неоново-синенького для полного патриотического комплекта. Я моргнула. Воздух в легких на секунду застыл, превратившись в лед. Он не хотел сделать больно. Я читала это по его лицу — это была просто его привычная броня, автоматическая реакция на напряжение в комнате. Шутка ради шутки, попытка разрядить обстановку. Но слова уже повисли в воздухе. Вспышка. Темный переулок. Звук выстрелов, оглушающий, рвущий барабанные перепонки. Тяжесть собственного беспомощного тела. Человек в маске с холодными глазами, отбивающийся от агентов. И тот момент, когда страх внутри меня достиг критической массы, разорвав невидимую плотину. Волна энергии, вырвавшаяся из груди, раскидавшая взрослых, тренированных мужчин, как тряпичные куклы. И жгучее, пульсирующее ощущение в голове, когда моя собственная сила выжигала меня изнутри, навсегда окрашивая волосы в цвет аномалии. Мое сердце забилось где-то в горле. Я почувствовала, как кончики пальцев начало покалывать могильным холодом. Пространство вокруг меня едва заметно завибрировало, воздух стал плотным, гудящим, как трансформаторная будка перед замыканием. Моя способность. То, что Старк назвал телекинезом. Мой подсознательный страх отдавал приказы миру вокруг меня, даже когда я сама молчала. Тяжелый стеклянный декантер с янтарной жидкостью на барной стойке, в нескольких метрах от нас, угрожающе звякнул. Жидкость внутри пошла частой рябью, затем закружилась крошечным водоворотом. Хрустальная пробка мелко задрожала. Я сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли, оставляя глубокие полумесяцы. Боль — это хороший якорь. Боль всегда отрезвляет. Дыши, Эйприл. Ты не в переулке. Тебя никто не атакует. Это просто слова. Вибрация прекратилась. Декантер замер. Водоворот внутри него медленно опал. — Я не выбирала этот цвет, мистер Старк, — произнесла я ровно. Ни капли эмоций. Мертвый штиль. Мой голос прозвучал так бесцветно, что показался мне чужим. — И я не патриот. Улыбка Старка дрогнула и мгновенно исчезла, уступив место мимолетному пониманию. Он чуть прищурился, быстро переведя внимательный взгляд с успокоившегося декантера на мои побелевшие костяшки, словно моментально пересчитывая исходные данные и делая выводы. — Принято. Больше никаких шуток про имидж. Вычеркиваем из репертуара, — серьезно сказал он. Эта внезапная, деловая серьезность удивила меня больше, чем его сарказм. Он умел отступать, когда видел реальную границу. — Хочешь воды? — Да. Пожалуйста. Только взяв стакан с холодной водой, я заметила, что мы в этом огромном помещении не одни. В дальнем углу, сливаясь с густыми тенями от массивных книжных стеллажей, сидела женщина. Наташа Романофф. Я помнила её по базе, но там она была лишь тенью за спиной Фьюри. Сейчас она сидела в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, и смотрела прямо на меня. В ее взгляде не было ни капли тепла, ни грамма того сочувствия, которым меня топил Роджерс. Это был взгляд хищника. Взгляд шпиона, оценивающего потенциальную угрозу и просчитывающего варианты ее устранения. Она изучала мою позу, то, как напряжены мои плечи, то, как я держу стакан. Рядом с ней, небрежно прислонившись спиной к несущей колонне, стоял Клинт Бартон. Он крутил в руках какую-то мелкую металлическую деталь, но его глаза, холодные, цепкие и немигающие, тоже были прикованы ко мне. Они мне не доверяли. Я читала это в каждом их скупом движении. В их глазах я была бомбой замедленного действия, неизвестной переменной, оружием, которое по какой-то нелепой случайности досталось им, а не врагу. И, честно говоря, я не могла их винить. Я бы на их месте вела себя точно так же. Я встретилась взглядом с Наташей. Не отвернулась, не опустила глаза в пол, как привыкла делать перед доком в лечебнице. Я просто смотрела в ответ, подтверждая: Да, я вижу вас. Да, я понимаю правила игры. Я знаю, что я опасна. Уголок ее губ едва заметно дрогнул, и она медленно, почти неуловимо кивнула. Контакт был установлен. Холодный, дистанцированный, но предельно честный. Мне это нравилось куда больше удушливой заботы. С ними мне не нужно было притворяться, что всё в порядке. Из стеклянного коридора неслышно появился Брюс Беннер, которого пару дней назад мне представили на базе ЩИТа. Он выглядел уставшим, его плечи были слегка сгорблены, а мешковатая одежда делала его похожим на замученного бессонницей профессора колледжа. Он подошел к Старку, но его внимание тут же переключилось на меня. В его глазах было нечто совершенно иное. Там был страх, но это был страх не передо мной. Это был страх человека, который каждую секунду носит внутри себя разрушительное нечто и боится, что оно вырвется наружу. Брюс понимал, каково это — быть сосудом для силы, которую ты не просил, не понимаешь и не можешь контролировать. — Здравствуй, Эйприл, — мягко сказал Брюс. Его голос был тихим и обволакивающим. — Никто не будет заставлять тебя проходить тесты сегодня или завтра. Тебе нужно просто выдохнуть. Мы... подготовили комнату. Тони постарался сделать её максимально комфортной. — Спасибо, доктор Беннер, — ответила я. Мой голос прозвучал чуть теплее, напряжение в спине на долю миллиметра спало. — Ладно, вступительная часть окончена, пациент нуждается в акклиматизации, — скомандовал Тони, возвращаясь к своему планшету. — Джарвис, проводи нашу гостью в ее покои. — Конечно, сэр, — раздался сверху спокойный, лишенный эмоций мужской голос с безупречным британским акцентом. Я вздрогнула, едва не выронив стакан. Вода плеснула на пальцы. Голос из ниоткуда. Голос без тела, льющийся прямо из стен. В лечебнице голоса по громкой связи всегда означали неприятности. Они объявляли время приема лекарств, вызывали санитаров к буйным пациентам. Бестелесный голос был символом абсолютного контроля над моей жизнью. А где-то глубже, в тех пугающих вспышках-кошмарах, искаженный интерком всегда отсчитывал секунды до боли. Стив тут же дернулся ко мне, протягивая руку, словно пытаясь поймать, но я отступила на шаг и подняла свободную ладонь, останавливая его. — Все в порядке, — солгала я, делая глубокий судорожный вдох. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. — Я просто... еще не привыкла к местным технологиям. В моем две тысячи восьмом потолки обычно молчали. — Джарвис — это искусственный интеллект, управляющий зданием, — мягко пояснил Брюс, сделав вид, что не заметил моей паники. — Он не человек. Он не причинит вреда. — Пожалуйста, следуйте за световыми индикаторами на полу, мисс Брайтон, — так же вежливо произнес ИИ, и на матовом полу действительно зажглась мягкая зеленоватая дорожка. Я развернулась и пошла по коридору, подальше от их изучающих, жалеющих и настороженных взглядов. Я чувствовала спиной, как они смотрят мне вслед, пока двери лифта, ведущего на мой личный этаж, не закрылись, отсекая меня от остального мира. Мой этаж. Моя комната. Когда двери раздвинулись, я оказалась в просторных апартаментах. Здесь тоже было слишком много окон, но, хвала небесам, были и глухие, солидные стены. Я прошла в спальню, поставив наполовину пустой стакан с водой на тумбочку. Огромная кровать королевского размера, застеленная белоснежным, хрустящим от чистоты бельем. Пушистый ковер на полу, в котором утопали кроссовки. Мягкий, приглушенный свет, льющийся из скрытых ниш. Все это выглядело как картинка из глянцевого журнала, иллюстрирующая идеальную жизнь. И всё это было абсолютно, невыносимо чужим. Я подошла к кровати, неуверенно провела рукой по покрывалу. Оно было слишком гладким. Слишком правильным. Я села на край, и матрас податливо прогнулся подо мной. Внутри начала предательски нарастать паника, сжимая легкие. Это неправильно. Все слишком открыто, слишком мягко, слишком... тихо. Тишина. Вот что было самым страшным. В лечебнице никогда не было по-настоящему тихо. Там всегда кто-то невнятно бормотал за стеной, плакал в подушку, шаркал тапочками по коридору. Скрип тележек с медикаментами, лязг ключей. Шум был доказательством того, что мир вокруг существует. Здесь же была идеальная, стерильная тишина вакуума. Эта тишина звенела в ушах, заполняя череп густым, удушливым туманом. В этой пустоте мои собственные мысли становились слишком громкими. Кто я? Эйприл из психушки, которая пыталась покончить с собой? Или неопознанный объект с синими волосами, способный гнуть сталь силой мысли? Как можно прожить две жизни параллельно? Я сползла с идеальной кровати на пол. Ковер был мягким, но под ним, по крайней мере, чувствовалась твердая опора бетона. Я забралась в самый дальний угол комнаты, между массивным деревянным шкафом и стеной. Подтянула колени к груди и крепко обхватила их руками, сжавшись в комок. Твердая поверхность двух пересекающихся стен за спиной немного успокоила бешеное сердцебиение. Угол. Защита. Сюда никто не сможет подойти незамеченным. Но тишина продолжала давить. — Джарвис? — мой голос дрогнул, жалко разбивая хрустальную тишину комнаты. — Да, мисс Брайтон? — ИИ ответил мгновенно, но его громкость была снижена до мягкого шепота. — Ты можешь... ты можешь включить музыку? — Безусловно. У вас есть какие-либо предпочтения? Музыка. В лечебнице старенький плеер, чудом добытый и спрятанный под подушкой, был моей единственной связью с нормальностью. Только в ней я могла спрятаться от депрессии. — Что-нибудь старое, — прошептала я, упираясь лбом в колени. Синие пряди упали на лицо. — Фортепиано. Медленное. Может быть... Эрик Сати. «Гимнопедии». Спустя мгновение из скрытых динамиков полились первые аккорды Gymnopédie No. 1. Медленные, меланхоличные, бесконечно тягучие ноты повисли в воздухе. Звук был кристально чистым, невероятно объемным. Это не было похоже на хриплые записи из дешевых наушников моего плеера. Музыка окутала меня, как теплое одеяло. Я позволила себе закрыть глаза, и напряжение начало миллиметр за миллиметром отпускать тело. И тут, с первыми тактами, в сознании вспыхнул образ. Вспыхнул так ярко и внезапно, что я едва не задохнулась. Запах старого дерева и пыли, танцующей в косых лучах солнца. Маленькая, тесная комнатка. Затертые до желтизны клавиши старого пианино. Я сижу на полу, перебирая деревянные кубики, а над головой плывет мелодия. Моя мать сидит за инструментом. Я вижу её со спины — копна темных волос, изящный изгиб шеи. Тонкие пальцы, плавно порхающие по клавишам. И всеобъемлющее, абсолютное чувство нерушимой безопасности. Ощущение того, что пока звучит эта музыка, пока она здесь, ничто в целом мире не может причинить мне вред. Я резко открыла глаза, судорожно втягивая воздух, словно вынырнула из-под толщи ледяной воды. Что это было? В моей жизни, в том 2008 году, который я помнила, не было матери. Я была сиротой, подброшенной на крыльцо монастыря. Я никогда не видела свою мать, никогда не слышала, как она играет на пианино. Откуда взялось это воспоминание? Оно ощущалось реальным, осязаемым, настоящим — гораздо более настоящим, чем серые стены лечебницы. Чья это жизнь? Чья это память? Моя? Или это просто очередной глюк моего сломанного разума, сгенерированный музыкой? Фьюри говорил, что меня не существует в базах. Старк сказал, что мне 26 биологически, хотя должно быть 31. Две жизни. Два сводящих с ума потока воспоминаний. По щекам катились горячие слезы, обжигая холодную кожу. Я не стала их вытирать. От осознания того, что даже мои собственные, редкие светлые воспоминания могут быть ложью или чьей-то чужой жизнью, внутри всё сжалось от тупой, ноющей боли. Музыка Сати продолжала играть, заполняя пустую, идеальную комнату. Я сидела на полу, забившись в угол, обхватив колени руками. Я была девушкой с украденным прошлым, с волосами цвета аномалии, с силой, которую боялась, и с памятью, которая состояла из черных дыр и парадоксов. Я прислушалась к себе. Там, глубоко внутри, где раньше жил лишь бесконечный страх перед собственным безумием, сейчас медленно разливалась пустота. Изматывающая, тупая, но на удивление спокойная пустота. Я немного повернула голову и посмотрела в огромное окно. За стеклом сиял тысячами огней чужой, пугающий, огромный Нью-Йорк 2013 года. Миллионы жизней, которым не было до меня никакого дела. Я сделала глубокий, медленный вдох. Воздух здесь был чистым и прохладным. Я не знала, что буду делать завтра. Я понятия не имела, как научиться жить среди тех, кого Фьюри называет Мстителями. Как выносить непонятную жалость Стива, как реагировать на шутки Старка, как контролировать то первобытное нечто, что гнуло стекло от одной лишь вспышки эмоций. Я всё ещё не знала, кто я такая, почему я помню того человека в маске и какому миру принадлежу. Но сегодня мне больше не нужно было никому ничего доказывать. Мне не нужно было прятать таблетки под языком и ждать допросов Фьюри. Музыка Сати мягко перетекала из ноты в ноту. Я дышала. И в эту конкретную ночь, в этом углу чужого мира, этого было достаточно.