Биение жизни

      — Стой, отступница!       Сердце бешено стучит в висках, предвечерний стылый воздух обжигает горло, пальцы намертво впились в ладошку Карвера. Совсем рядом проносится что-то тяжёлое — должно быть, цепь или праща. Нелл бежит, не разбирая дороги и не оборачиваясь на гулкий топот храмовничьих сапог. Только бы добраться до старых каменоломен, как велел отец, только бы успеть.       Крествудская гряда уже близко, когда Карвер, окончательно выбившись из сил, камнем повисает на руке, жадно хватает ртом воздух. Нелл рывком поднимает брата на ноги, трясёт за плечи:       — Пошевеливайся, демон тебя дери!        Бесполезно. Выругавшись сквозь зубы, Нелл подхватывает брата на руки. Бежать так не получается — Карверу недавно сравнялось девять. Сил хватает только на то, чтобы проползти меж скал и укрыться за валуном. Нелл загнанным зверем вжимается в камень, крепко притискивает к себе брата — маленькое сердце колотится заполошно. Нелл силится ободряюще улыбнуться, успокоить — и не может: самой слишком страшно. В горах темнеет быстро — вдруг преследователи пройдут мимо?       — Обыщите тут всё. Они не могли уйти далеко.       Храмовников всего трое — остальные, должно быть, бросились за родителями и Бетани. Только вот обессилевшей и безоружной Нелл не совладать и с ними. Попытаться обрушить на них валун? Нет, не годится — всех она вряд ли достанет, а на второе заклинание сил не хватит точно. Нелл невольно тянется к запрятанному за лифом платья амулету тевинтерской Церкви — остаётся лишь уповать на милость Создателя. Края амулета острые, почти кинжальные. А если… Нелл решительно сводит брови — ей уже доводилось видеть, как творит эти заклинания отец. А значит, получится и у неё.       Нелл покрепче перехватывает амулет, закатывает рукав платья. Удар, второй — чтоб наверняка. Магия разливается по телу, вьётся вокруг багряным облаком. Нелл дёргает раненой рукой вверх и вбок, взывает к крови обнаживших мечи храмовников, превращает её в кипящее варево.       Нелл долго стоит, сгорбившись и невидяще уставившись в темноту. А потом тяжело оседает рядом с изломанными телами, всматривается в искажённые мукой мёртвые лица. Беззвучно плачет, сотрясаясь от рыданий.       Совсем рядом раздаются несмелые шаги:       — Не плачь, сестрёнка, я с тобой.       Вскоре их находит отец.

***

      После лотерингского разнотравья Киркволл кажется ей пустыней. Чужой берег щетинится хлипкими деревцами и выжженной травой, нависает громадами обелисков. Каменный мешок — не спрятаться, не сбежать. Чужое небо, чужое море — ни дать ни взять, плевок гиганта. И воздух тоже чужой — душный, спёртый. Заунывное пение портовых попрошаек, что прячут лица за выгоревшими на безжалостном солнце шарфами. «Убирайтесь прочь, жалкие собачники!» — явственно слышится в звуках чужой речи. Нелл лишь крепче стискивает руку оробевшего было брата — они Хоуки, а значит, выживут и тут, чего бы это не стоило.       У гнома рыжий хвост, умильная улыбка и цепкий взгляд. «Блондинчик, Убивица, Ривейни», — как шлюх в «Цветущей Розе» подзывает. Карвер похож на Гамлена, давайте посмеёмся! Нелл сжимает кулаки — дразнить брата позволено только ей и никому больше. Но сдерживается — гном ищет компаньонов для экспедиции на Глубинные тропы. Сильных, умелых наёмников — таких, как они с Карвером. Вот только для экспедиции нужно золото. Но дело, демон его дери, стоит того — под землёй их ждут несметные богатства, заполучив которые, можно будет обосноваться в Верхнем городе — им, лотерингским букашкам да ферелденским брюквам! Им, вчерашним головорезам! Нелл заведёт себе тяжёлое алое платье и вплетёт в волосы рубиновые нити, а Карвер наденет литой панцирь с гербом Амеллов. В их мощных, рослых, непородистых телах вдруг разглядят королевскую стать, в грубо вытесанных скуластых лицах — суровое благородство древнего рода Амелл, в неприветливых карих глазах — острый ум. Что ж, по рукам.       Только вот перво-наперво надо вернуть старый должок.        — Я не прошу многого: вы должны лишь забрать её с собой, когда ритуал будет завершён.       Нелл лишь пожимает плечами  — у долийцев свои тёрки, а Киркволл — не худшее место в Тедасе.        Опальная Первая, закутанная в долийские тряпки, совсем молода, едва ли старше самой Нелл. Хотя сказать наверняка сложно — тёмная магия, что плещется в жилах незнакомки, — Нелл чует своё подобие вернее иного храмовника — способна обманывать возраст. Лицо у долийки отрешённое и скорбное, взгляд огромных оленьих глаз твёрд, как у статуй Андрасте в лотерингской церкви. Под бледной кожей тощей шеи — Сверчку перекусить как раз плюнуть — колотится-бьётся синяя жилка. Сообразив, что пялиться нехорошо, Нелл поспешно протягивает долийке руку:       — Будем знакомы. Я Хоук, — и, подумав, добавляет, — Нелл.       — Мерриль, — её голос слишком тонкий и тягучий, хотя Нелл ожидала услышать журчание лесного ручья. Пальцы-веточки, тонкие, почти прозрачные, смыкаются в рукопожатии на большой и широкой человеческой ладони.        Поначалу Мерриль дичится, смотрит в пол, осторожно подбирает слова, путаясь в чужом наречии. Нервно мнёт в пальцах края рваной накидки, прижимает к груди тяжёлый фолиант, словно стремясь отвратить нападение. Жмётся у приваленного к стене лачуги зеркала — чёрного и слепого, неотрывно наблюдая за Нелл. Но всё же берёт из её рук нехитрую снедь — сыр и свежие гребешки, купленные у ребятишек в порту. Несмело садится рядом, почти касаясь бедра Нелл своим, бормочет что-то, скрестив пальцы в замок, — должно быть, молится своим богам. За завешанным тряпками окном гудит Киркволл. Нелл чувствует биение его лукавого и неспокойного сердца во всём — в резких криках чаек, в набегающих на берег волнах, в ругани торговок, в стремительном блеске наёмничьего клинка. Город Цепей уже принял в свои неласковые объятия одну еретичку и чернокнижницу, а значит, у него хватит тепла и для второй.        С Мерриль сложно. Мерриль — не Мииран, к которому, бывало, Нелл заявлялась в грязи да пыли, шалая от пролитой крови — своей и не своей, целовала исступлённо, отдаваясь. Которого, кажется, любила и которого самолично отправила к Создателю.       Они рождены от разных народов, говорят на разных языках и славят разных богов. Но так ли это важно в бою, когда поёт одна на двоих магия  — тёмная и гонимая, могучая и запретная? Или потом, когда Мерриль, смеясь, тянет Нелл искупаться в прогретых солнцем сизых волнах? Или совсем потом, когда, вооружившись потемневшим от времени гребнем, осторожно вычёсывает из волос Нелл песок, соль и водоросли, а притомившись, доверчиво склоняет растрёпанную голову на её обнажённое плечо? Или когда они, перемазавшись в густой краске по самые уши, по очереди помешивают в бадье каддис для Сверчка по хитрому Андерсову рецепту — для Глубинных троп? Изабела, смеясь, шепчет Карверу на ухо что-то пошлое, и Нелл шутливо грозит подруге кулаком. На самом деле ей тоже хочется смеяться — от счастья, и она почти готова простить Варрику глупые слухи о сожжённой их четвёркой церкви.       — Юнелла, ты… Ты можешь идти куда хочешь, но прошу, оставь Карвера! Ему не место на Глубинных тропах, — водянистый взгляд матери мечется от Нелл к Карверу, подбородок дрожит обречённо и жалко.       — Я пойду. Я тоже Хоук! — вскидывается Карвер, сжимая рукоять меча.        Всегда — Хоук, всегда — брат, всегда — вместе. Когда грызутся цепными мабари и когда прикрывают друг друга в бою. Оставить, мама? Твой сын сражался при Остагаре, пережил Мор и вот-вот вернёт тебе фамильную честь, а ты хочешь держать его у своей юбки? Чтобы однажды он, устав от слабости, сотворил что-то такое же глупое и непоправимое, как Бетани? Никогда. Злые, несправедливые слова — обломки собственной застарелой обиды — застревают в горле, и Нелл лишь бросает угрюмо:        — Он мне нужен, — и тянет брата за собой, нагоняя Варрика и Андерса, сливаясь с пёстрой толпой других искателей удачи. Своды пещеры хищно смыкаются над ними.       И там, в тишине и темноте, среди золота, смерти и предательства, герб Амеллов оборачивается грифоньими крыльями.        — Да будет тебе, мы все что-то потеряли на Глубинных тропах! — пьяно смеётся Изабела, закинув ноги на стол, — она первая явилась в особняк Хоуков на новоселье. И продолжает, наливая себе ещё:        — Что ему сделается, здоровее будет — знавала я твоего кузена! Порода у вас крепкая!        И Нелл очень хочется ей верить.       Ритуальный кинжал в руках Мерриль беснуется, взрезая Тень вокруг ослепшего зеркала, питая его силой — нездешней, древней, эльфийской. И Нелл чувствует себя в нищей лачуге чужой — не только из-за богатого платья и вплетённых в волосы рубиновых нитей. Тяжёлый воздух сотрясается от магической мощи, и Нелл беспокойно отодвигает ветошь от окна — не приведи Создатель, объявится храмовничий дозор. Но ночной эльфинаж тих.       Вдруг кинжал выскальзывает из тонких рук, а чёрная гладь зеркала трескается, отвергая Тень. Мерриль тяжело вздыхает, всматриваясь в изувеченное стекло, упрямо откидывает со лба чернильные пряди. Нелл знает: будет пытаться ещё и ещё. А сейчас Мерриль нужен отдых. Нелл тихо подходит к ней, скорчившейся на полу, бережно переносит на постель, укрывает одеялом. Ложится рядом, сжимая худые пальцы Мерриль, не отпустившей её руки даже во сне, и тоже засыпает под тёплое дыхание и цоканье когтей Сверчка по гнилым доскам.        — Мой народ мне всё же дороже, чем ты! — губы плотно сжаты, во взгляде зелёных глаз — демонова поволока. Нелл спешно плетёт заклинание, вламываясь в разум Мерриль, силясь остановить, удержать — но та легко отводит магию, отбрасывает Нелл к стене — туда, где Авелин и Изабела насмерть схватились с ревущим демоном Гордыни, на горле которого с рычанием повис Сверчок.       Нелл едва успевает откатиться от удара когтистой лапы, как её опутывают зелёные колючие ветви, разрывая кожу. «Убей или умри», — слова отца гулко бьются о скованный болью разум — и Нелл рвётся из смертоносных силков, оставляя на них ошмётки кожи, вздыбливает мрамор под ногами Мерриль, отводит алое марево. Это не взаправду, это просто Тень. Это не Мерриль. Изодранные руки начинают свой танец.       Отец снова несёт её на руках по горной тропе — прочь от Крествуда. Нелл в полудрёме зарывается лицом в густую светлую бороду, вдыхает родной запах, слышит звонкие голоса Бетани и Карвера:       — Эй, ты как там, не вздумай помирать, слышишь! Ты мне ещё корабль должна!       Видение пропадает. Изабела, заляпанная демоновой слизью по самую косынку, тормошит Нелл, блестит белыми зубами:        — Что молчишь? Мальчишка сам себя не спасёт! Только это… подлечись, у той тварюки крови на сотню кунари хватит.       Нелл тянется магией к поверженному демону, чувствуя, как раны затягиваются и взамен содранной кожи нарастает новая — гладкая, младенчески нежная, не успевшая ещё покрыться грубым загаром Рваного берега.       — Так-то лучше, идём! И, заклинаю, не вздумай оборачиваться! Это всё неправда.       На выходе из Зала Храмовников она всё-таки оборачивается.       Шаги по каменной лестнице — лёгкие, торопливые, знакомые до боли — сколько, бывало, ждала их, вслушиваясь. Верила — как себе, как Карверу. Распахивается незапертая дверь, пропуская тощую фигурку, за которой уже семенит старый Бодан:        — Монна Хоук, простите, я не успел…       В озёрных глазах — прозрачных, без демоновой ряски — стоят слёзы, а побелевшие губы дрожат, повторяя, как в забытьи:       — Как я могла…ма венан… Я…я напала на тебя! Прости, прости… Я никогда бы не… Демон…он…        … ушёл, но это ненадолго. Демоны никогда не приходят незваными и всегда возвращаются. Укутаться бы каменной коркой — сероватой и жёсткой, вырвать эту женщину из сердца с корнем, как сорную траву. Оставить одну — наедине со всеми её демонами, воющими в слепом зеркале. Да вот только не поступают так с теми, кого любят.       Кажется, Нелл произносит это вслух, потому что Мерриль осекается на полуслове, неверяще уставившись на неё. Бодан уходит, бормоча что-то про руны и минералы.        — Любишь? Да за что тебе такое наказание? Я не смела и надеяться, я тебя не заслужила…        — Нет! То есть, не говори так.       Нужно сказать что-то ещё, успокоить, утешить, но она просто целует тонкие губы, бледные мокрые щёки, глаза — родные, смеющиеся, припухшие от слёз. Ризы Первой опадают с хрупких плеч осенними листьями, пальцы-веточки путаются в шнуровке корсета и запёкшихся алых камнях ожерелья. Нелл осторожно ведёт ладонями по острым лопаткам и рёбрам, чувствуя, как бьётся под ними горячее мятежное сердце — такое же, как у неё самой. Когда-нибудь демоны Мерриль вернутся — и Нелл будет рядом с ней.        А жизнь в Киркволле идёт своим чередом. Нежданно-негаданно приезжает на побывку брат, заматеревший и раздавшийся в плечах, пахнущий мокрой псиной — родным Ферелденом. Смуглая рука Изабелы в его, огрубевшей и мозолистой — долго ещё собирались скрывать, паршивцы?! Чрез года настигает отцово наследство, оставив больше вопросов, чем ответов, клубок которых тянется в Тевинтер.        Лилии в вонючей литейной и подвенечное платье на изуродованном теле матери. Не доглядела, не уберегла.        — Ты, твой отец и твоя женщина — такие же безумцы, как чудовище, убившее мою сестру! — кричит Гамлен.       Нелл нечего сказать ему в ответ, она сама знает, как опасен шагнувший за грань малефикар, допустивший в себя демона. То немногое, от чего остерегал её отец. Мерриль, не говоря ни слова, стискивает пальцы на сгибе её локтя, и Нелл благодарна ей за эту молчаливую поддержку. А когда Гамлен уходит, Нелл достаёт из складок траурного платья смятые пергаментные листы, исписанные мелким почерком Квентина. Она сама видела, как это заклинание соединило куски мёртвых тел и вдохнуло в них жизнь — или её подобие. А значит, прозреет и разбитое зеркало. Она не может позволить, чтобы её Мерриль ступила за грань снова.        Может, Киркволл погряз в пороках и жестокости, может, готов пожрать самое себя, подобно змее, грызущей собственный хвост. Но под сапогами иноземных варваров он не падёт. На защиту города поднимаются все — беднота и дворяне, люди и эльфы, дети и взрослые. Храмовники и малефикары бьются плечом к плечу — за право жить и ступать по свободной земле. В сердце Нелл горит праведный гнев, когда она прорывается ко дворцу наместника вместе с Мерриль, Авелин, Себастьяном и кучкой солдат, петляя по тесным улочкам города, ставшего ей родным. И когда, чеканя шаг и покрепче перехватив отцовский посох, медленно поднимается по залитым кровью ступеням к Аришоку. Мимо сбившихся в кучу перепуганных вельмож. Мимо дурищи Изабелы, не смеющей поднять глаз. Мимо оторванной головы наместника. Мимо Сверчка, рвущегося из рук Мерриль, — поединок есть поединок. И в короткие секунды перед боем Нелл обращается к Создателю, моля направить её магию, как направлял магию Андрасте когда-то.        Титул Защитницы тяжел, как каменная статуя, что по приказу Мередит возвели в честь Нелл в порту, — безликая и уродливая. Через пару десятилетий по ней нельзя будет точно сказать, кто именно сразил Аришока той страшной ночью. И кому рукоплескал освобождённый город. Такая Защитница не угодна ни храмовникам, ни Церкви, но схватить народную героиню они не решаются. А вот тех, кто ей дорог… Нелл впервые в жизни счастлива, что её брат рубит порождений тьмы где-то в Ферелдене. Где-то далеко. По ночам она просыпается в поту, притискивая к себе сонную и обнажённую Мерриль — ей опять снилось, что на лбу возлюбленной расцвело неумолимое алое клеймо. Мередит взяла за обыкновение передавать поручения для Защитницы через усмирённых эльфиек — хрупких, зеленоглазых и чернокудрых. Всякий раз новых.       Мерриль не вырывается, лишь удобнее устраивается в руках Нелл, гладит по волосам, поёт что-то утешное на своём языке.       А иногда пальцы хватают лишь пустоту. Тогда Нелл, не помня себя, бежит среди ночи в эльфинаж, оттаскивает от слепого зеркала тонкую фигурку, уставившуюся в него невидящим взором. Сколько она стоит так — час, два, три? Чего высматривает на недвижной мутной глади, пробудить которую не смогла даже кровь всего клана Сабре? Мерриль не говорит — не хочет или правда не помнит. Лишь виновато жмурится, грея на груди Нелл замёрзшие ладони и кутаясь в её плащ. А дома старый Бодан, заохав и всплеснув руками, привычно заваривает для «госпожи Мерриль» чай из трав.

***

      Осколки зеркал хрустят под ногами резко и жалобно, когда Нелл, Каллен и Сэра бегут по Перекрёстку, разыскивая передовой отряд. Нехорошее предчувствие зреет в груди, и Нелл старается не смотреть на жуткие фрески и статуи, не слышать самого слова «элювиан», которое за последние несколько дней стало звучать слишком часто. И от Мерриль нет вестей с самого начала Священного Совета. Вчера Нелл отправила ей второго ворона, а сегодня отправит третьего. Вот бы поскорее закончился этот проклятущий Совет, чтобы можно было вернуться в их с Мерриль поместье в Денериме, подхватить её на руки, заглянуть в родные глаза, убедиться, что она, глупая ферелденская брюква, надумала себе невесть чего!        — Сюда! — кричит Каллен, ныряя в очередной элювиан.        — Остроухий мерзавец пожалеет, что оставил меня в живых! — лицо Инквизитора перекошено от злобы, а пальцы здоровой руки мёртвой хваткой вцепились в плечо Дориана. Обрубок второй — уже не меченой — пачкает кровью доспех Кассандры. Она, словно не выдержав взгляда Нелл, скорбно опускает голову:        — Это правда. Солас задумал погубить этот мир. И эльфы пойдут за ним, если уже не пошли.        Сэра сплёвывает за её спиной зло и презрительно:        — Э, за всех не говори! Я вот не эльфячу!        Ветер колышет жухлую траву перед мутным зеркалом, покрытую пятнами свежей крови. Нелл хочется закрыть глаза и уши, закричать, что это ошибка, что Инквизитору повсюду мерещатся заговоры, но всё, что она может, — это замахнуться на Коула, начавшего свою скороговорку. Элювианы, Ужасный Волк, сожаление в зелёных глазах Мерриль, легко — слишком легко — отпустившей её на Священный Совет, вернувшийся ни с чем ворон… Осколки мозаики складываются воедино. «Что бы ни случилось, наша любовь вечна, ма венан!» — звенит под ногами разбитое зеркало. В последней попытке поверить Нелл тянется к долийскому кольцу обещания, подаренному ей Мерриль когда-то, стремясь ощутить в тёплом чёрном камне биение жизни, которое долгими вечерами согревало её вдали от возлюбленной, — но пальцы чувствуют лишь холод.