Часть 1
22 января 2019 г., 13:02
Гэвин так и не вспомнит, что такого он тогда сказал — да и не захочет вспоминать, если уж начистоту.
Просто… его раскроенное плечо перебинтовано так, что начинает неметь рука, треснутые ребра зверски болят, а обезбол, которым его накачали, еще не начал действовать по назначению, зато уже здорово закружил голову. Или Гэвин все-таки зря смолчал, что приложился затылком — потому что мутит его прилично.
А Рик пилит и пилит что-то свое, нудное и очевидное, и Гэвину так хочется ему сказать, чтобы за собой последил — у того пиджак все еще синий наполовину, хотя рука уже на месте, — что он не выдерживает: орет что-то, наверняка обидное, наверняка несправедливое, в общем, все то, что он орет обычно, когда ему плохо.
Или не совсем то, что обычно: потому что Рик, конечно, хмурится недобро, выдергивая салфетку для мониторов, чтобы протереть себе рукав, открывает было рот, а потом…
— Че вылупился, яичко, сказать нечего? — лает Гэвин, потому что он, вообще-то, порядком обосрался, когда понял, что у Рика рука, блядь, отдельно — так, что собственный отбитый затылок, взрезанное арматуриной плечо и хрустящие ребра отошли на второй план и оставались там до самого медпункта. А теперь вот забазарили хором, ну спасибо большое.
И Гэвин вроде не говорит чего-то более ужасного, чем обычно — серьезно, «яичко» — это еще мелкий калибр, ну в самом деле, — но Рик взвивается мгновенно, диод блестит опасным желтым, крапит красным, он уже наставляет на Гэвина указательный палец (а это значит, что он в ярости) и возмущенно открывает рот, как вдруг…
Гэвин не верит собственным глазам, и Рик, кажется, не верит себе тоже, потому что он отшатывается, прикрывая лицо рукой почти испуганно, и смотрит на влажную ладонь так беспомощно, что Гэвину резко становится все равно, могут ли андроиды вообще плакать.
В этот момент он уверен: Рик определенно может.
Гэвин не знает, чего ему хочется больше: сломать какую-нибудь мебель, заорать или притянуть Рика к себе и защищать его от всего блядского мира ценой собственной жизни. Судя по потерянному лицу Рика, ему определенно больше всего нужно последнее, и не то чтобы у Гэвина остается выбор.
— Эй, — говорит он негромко, делая очень медленный и очень плавный шаг вперед; так же он когда-то подходил к Йогурту, впервые встретив его под окнами. Правда, Йогурт, усатая рожа, дался на руки и позволил забрать себя в дом только через две недели прикармливания, но с Риком-то они который месяц работают, да и вообще, передовой андроид — это тебе не дворовый кошак, не лезет под мусорный бак, чуть дернешься.
Рик не лезет. Он стоит, застывший, заторможенно, будто только время от времени вспоминая, вытирая все еще катящиеся редкие слезинки, глядя то на собственные мокрые руки, то на Гэвина — и тот готов поклясться, что никогда не видел у него в глазах столько паники.
— Эй, — повторяет он, осторожно поднимая руки. Берет Рика за плечи и слегка тянет на себя: — Ну-ка иди сюда.
— Нет! — вдруг вскидывается Рик, и лучше бы он дал Гэвину под дых. Они одновременно отшатываются друг от друга, и теперь Гэвину действительно очень хочется что-нибудь сломать, но Рик неожиданно продолжает все тем же незнакомым, паническим тоном, который так режет по живому, что от невозможности прикоснуться, успокоить, поддержать, спасти ломит руки: — Детектив, у вас трещины в двух ребрах и рана плеча, вы не можете…
— Запрети мне, блядь, — зло выдыхает Гэвин и притягивает его к себе рывком; ребра воют, как полицейская сирена, и у него самого на глазах едва не выступают слезы, когда Рик, поддавшись его руке на затылке, утыкается ему в шею и задевает больное плечо. Гэвин очень осторожно переводит дыхание и бормочет: — Раскомандовался, ведерко, совсем охуел. Мало тебя порю, что ли?
— Детектив, вам же больно, — шепчет Рик, и от того, насколько мокро его шее, Гэвину абсолютно плевать и на ребра, и на плечо:
— Ой, замолчи уже. — Рик на удивление послушно затихает, поднимает руки, но, видимо, не решается обнять в ответ — переживает за его ребра. Осторожно прижимается плотнее к шее, чтобы не давить на плечо — понимает, что перелечь на другое Гэвин ему не даст. Тот хмыкает, закрыв глаза от дернувших ребер, осторожно перебирает волосы у него на затылке, гладит плечи под замызганным пиджаком — и вроде он за это время успел нафантазироваться и напредставляться по самые уши, но о таком не думал никогда — а, кажется, стоило. Потому что все это — мокрая шея, горячая ямка за ухом, то, как Рик бережет его ребра, — это то, ради чего, наверное, стоит жить.
— Спасибо, — неслышно говорит Рик, и Гэвин прикрывает глаза, прислоняясь виском к его голове.
— Херня вопрос. Ты чего расклеился-то вдруг?
— Уровень стресса зашкалил, — признается Рик. — Очень глупо с моей стороны.
— Ты как будто это контролируешь, — фыркает Гэвин, и у него в животе дрожит от того, как Рик осторожно подставляет затылок под его руку.
— В какой-то мере, — возражает он. — Процентаж подскочил независимо от меня, но вместо того, чтобы справиться с этим, я продолжил себя… в некотором смысле, это можно охарактеризовать как «накручивать». Понимаете, я… я не… не уберег вас, и…
— Так-так-так, тормози, ты чего теплый такой, — вдруг спохватывается Гэвин, потому что ямка за ухом, которая казалась просто горячей, вдруг становится обжигающей — настолько, что списать это на собственные холодные руки Гэвин уже не может. Рик дышит глубоко и ровно, и постепенно от него перестает так шпарить. Гэвин немного выдыхает, и тут до него доходит: — Погоди, ты что, из-за меня так пересрал? Ты чего, я ж живучий, что со мной сделается?
— Детектив, вы не понимаете, — вспыхивает Рик, резко выпрямляясь и глядя обвиняюще и возмущенно, и Гэвину нестерпимо хочется сделать глупость:
— Стоять, есть одна фигня. — Рик послушно замолкает. Склоняет голову набок, глядя Гэвину в лицо: совершенно открыто и доверчиво, скин все еще блестит от влаги. Гэвин все-таки решается: — Если я тебя попрошу стереть из памяти следующие три минуты, сделаешь?
— Да, — кивает Рик, не раздумывая, и у Гэвина от этого на мгновение в горле перехватывает: сам бы он не согласился ни за что и никогда, кто бы ни предложил, даже если сам Рик. А этот — пожалуйста, бери, что хочешь. Пиздец.
— Обещаешь? — подозрительно уточняет Гэвин, и Рик кивает снова. — Тогда засекай и предупреди меня за десять секунд.
— Я запустил отсч… — Рик не успевает договорить, потому что Гэвин, блядь, слишком сильно хотел его поцеловать последние три недели, чтобы ждать еще хоть одну сраную секунду.
Он дергает Рика на себя за шею обеими руками, плечо вопит, полузанемевшие и оттого холодные пальцы обжигает горячим скином над его блядским высоким воротником — господи, кто бы знал, как Гэвин ненавидит его воротник, — и если бы не безупречная реакция Рика, они бы пребольно столкнулись зубами, но тот нечеловеческим усилием успевает тормознуть в дюйме от лица Гэвина, и соприкосновение получается легким, почти трепетным. Гэвин так и хочет его целовать — нежно, трепетно, — и по-другому тоже хочет, и вообще по-всякому, но он выторговал себе неполных три минуты и понятия не имеет, как все в них уместить.
Рик, неловко дернув руками в направлении корпуса и, видимо, снова вспомнив о ребрах, ловит его лицо в ладони, прекращая какую-то безобразную лизню, в которую уже успел скатиться Гэвин, и целует его сам, очень вдумчиво и безумно неумело. Гэвину хочется орать от восторга — или ржать, или плакать, или все сразу. Взгляда между ресниц хватает на то, чтобы выхватить плотно закрытые глаза Рика, ярко-голубой свет диода и растрепавшуюся кудрявую челку и чуть не получить разрыв сердца от таких дел.
Сердце и правда колотится так, как будто сейчас на планете станет одним Гэвином Ридом меньше.
— Десять секунд, — вдруг говорит Рик, резко отстраняясь, и Гэвин бы приходил в себя все эти десять секунд, а то и больше, если бы не он: Рик слегка хлопает его по щеке, поворачивает голову, заглядывает в глаза умоляюще и говорит так, что слова ввинчиваются прямо в мозг: — Детектив, я не хочу забывать, пожалуйста. Я не хочу стирать эти три минуты, детектив, пожалуйста, быстрее. Гэвин, пожалуйста…
— Не надо, оставь, Господи, хер с тобой, — выдыхает Гэвин, Рик зажмуривается, и на мгновение ему становится страшно, что он проворонил, не успел, но Рик открывает глаза, и по тому, как он смотрит, совершенно очевидно: ни хрена он не стер.
А еще он до сих пор держит лицо Гэвина в ладонях и вообще находится непозволительно близко. Так, что Гэвину на мгновение отказывает гравитация и он дергается вверх, судорожно цепляя губы губами еще раз; один хрен уже все пропало, жестянка будет его стебать этим до скончания века, пока он будет уныло дрочить в душе.
— Спасибо, — улыбается Рик, слегка наклоняется — у Гэвина все внутренности подлетают в предвкушении, — но только слегка задевает носом нос. От одного этого все равно ноги подкашиваются. Что ж такое-то, взрослый мужик, уже четвертый десяток идет, а реагирует, как школьница.
— Чего ты пересрал-то так, не мог сам отменить? — выдыхает он, и Рик медленно качает головой:
— Не мог. Обещание запускает предварительное программирование, в большинстве случаев я не могу отредактировать его сам.
— Ебаться сложно, — вздыхает Гэвин, обнимая его за шею, и Рик недоуменно наклоняет голову, снимая с себя его больную руку:
— Разве? Мне казалось, это инстинктивный процесс. — Гэвин заливисто ржет, пока Рик опускает его руку вдоль тела, продолжая: — Детектив, не тревожьте плечо, пожалуйста. Это совершенно необязательно.
И переплетает пальцы в доказательство. Гэвин даже согласен: так тоже ничего.
— «Гэвин» мне нравилось больше, — сообщает он, зарываясь в его волосы свободной рукой, и от этого Рик на мгновение прикрывает глаза, гнется, откровенно подставляясь, ресницы трепещут, и это самое сексуальное, что Гэвин вообще видел в жизни.
— Вот это как раз несложно, — негромко соглашается Рик, снова наклоняясь к нему, — Гэвин.
И в эту конкретную секунду Гэвин готов поклясться, что счастлив.
