The Boy Who Cried Wolf / Мальчик, который кричал: "Волк!"

Роман просыпается от того, что кровать мягко, упруго вздрагивает - кто-то вспрыгнул в изножье, кто-то тяжелый и тихий, ночной хищник из его страшных и сладостных снов. Роман слышит - нет, ощущает всей кожей - разлитое в тишине дыхание зверя, мерное и шумное, вкрадчивые шаги его лап, приглушенный рокот, перекатывающийся в глубине его нутра. Зверь следит за ним, лежащим недвижно, тянет носом его запах, наслаждаясь своей властью, и ноздри его, кожистые и тонкие, трепещут и раздуваются; горячее тело прильнуло к ногам Романа, и тот, не в силах успокоить заходящееся бешеным стуком сердце, гулкий звук которого раздается в ушах, садится в постели, задыхающимся шепотом выталкивая из груди: - Волк. Сумрачный зверь, будто удивленный, поднимает голову - его глаза, желтые, как луна в ненастье, тускло поблескивают в полутьме. И Роман не может отвести от них взгляда, чувствуя, как поглощает его чернота волчьих зрачков, затягивает в себя, и внутри все сжимается от страшного и головокружительного чувства свободного падения. ...он выныривает из глубин сна со вздохом настолько резким, что у него начинает больно ломить в груди. Комкает в пальцах покрывало, напряженно всматриваясь в темноту, и судорожно сжимается от внезапного шороха рядом. Потом, так же неожиданно, приходит ясное осознание: он не у себя дома, ни один запах ему не знаком, даже ткань одеяла какая-то... чужая, шероховатая и неровная, совсем непохожая на тонкий хлопок его пододеяльника. Сердце ухает камнем вниз, когда кровать скрипит под весом чужого тела. Только на этот раз все происходит не во сне, а наяву, он точно знает, и даже сильные щипки, от которых покалывает кожу, не помогают очнуться от кошмара и пьянящей слабости во всем теле. - Звал меня? - голос, раздавшийся над ухом, и щекочущее горячее дыхание заставляют Романа нервно сглотнуть и провести ватным, онемевшим языком по пересохшим губам. Внутри него что-то низко, вибрирующе подрагивает, как натянутая басовая струна, и это напряжение - не только от страха, но и от желания посмотреть сквозь темноту и увидеть глаза того, кто навис над ним. - Мальчик, который часто кричал "Волк!", плохо закончил, - продолжает убаюкивающе голос, словно усыпляя его внимание. - Но ты, похоже, только и ждешь того, чтобы тебя сожрали с потрохами, а? Роману становится смешно. По-настоящему смешно, и он, выбросив руки вперед, во тьму, сгребает невидимого собеседника в охапку, сжимает его плечи - голые, человечьи - и они, сплетясь в горячий тугой клубок, перекатываются по постели, пока Питер – это он, конечно же, просто он – не одерживает верх, навалившись всем весом и часто, по-волчьи дыша сквозь сжатые зубы. Роман скалится, в горле его клокочет смех, но затихает сразу же, когда сильные пальцы его соперника сильнее стискивают его запястья, заведя руки ему за голову, а затем одна ладонь проходится по груди, вминая Годфри в разворошенную постель. Только теперь он ощущает чужой запах, пряный, приглушенный, с ноткой мускуса - аромат мужественности, сдобренный капелькой пота. Жаркая, невыносимо жаркая ночь плавит их своей духотой, и они тают, как восковые свечи, от откровенной и такой двусмысленной близости друг к другу. Когда Питер наклоняется к нему и принимается вылизывать его шею влажным шершавым языком, внутри Романа все вспыхивает, и эта истома почти мучительна, от нее поджимаются пальцы ног, а дышать получается через раз, сбиваясь на вдохах. Он наматывает на кулак чужие волосы, волнистые, чуть мокрые на кончиках, и дергает на себя, грубо, бескомпромиссно, с наслаждением замечая, как чужие ладони грубее охватывают его бедра, проводят по обнаженной коже, как пальцы впиваются в кожу, царапая кончиками ногтей. - Я не боюсь волков, - шепчет он в ответ, дразняще, и выгибается навстречу – сильно, до излома в спине, и колючее покрывало, неудобно смятое, стирает лопатки, кусает изнеженную холеную кожу. – Те же собаки, только немного больше… Он врет, и оба это знают. Процесс превращения Питера, за которым Роман следит жадно и пристально, боясь сморгнуть и пропустить хоть единое мгновение, завел его до предела – настолько, что теперь пах сводит от любого воспоминания об этом. Это и страх, и восхищение, с примесью неодолимого, ненасытного вожделения, которое не погасить ничем, кроме… Пользуясь тем, что Роман, замечтавшись, ослабляет защиту, оборотень накрывает поцелуем его рот, вылизывает кромки зубов, подчеркнуто обводит кончиком языка острия клыков, врывается, глубоко, словно хочет достать до задней стенки горла, оттрахать его рот. И еле слышно раскатисто рычит, так, что это больше похоже на урчание; когда Роман, дотянувшись, спускается холодной ладонью по обжигающе-горячему поджарому животу, то чувствует, как чужой член упирается ему в руку, оставляя мокрый след смазки. - Хороший песик, - неторопливо охватывая пальцами ствол и поглаживая выступающие венки, бормочет Роман невнятно, сквозь похабный поцелуй, ухмыляется – и спустя мгновение вскрикивает от боли, когда на его языке смыкаются чужие зубы, безжалостно и долго. Когда он ухитряется вырваться из хватки, вкус крови ослепительно и сладко взрывается у него во рту, рецепторы отказывают, не в силах выдержать настолько сильное секундное потрясение, и Роман издает громкий, протяжный стон – а член в его руке, словно отзываясь на этот почти животный звук удовольствия, вздрагивает, раскаленно-горячей головкой обжигает ладонь. Дальнейшее не требует слов – эту отлаженную механику испытывающих взаимное влечение существ не перелить в речь, просьбы и приказы мало имели бы смысла; сейчас нужнее всего действия, и больше всего хочется впиваться друг в друга, терзая зубами, языками, пальцами, кусаясь жестоко, до распухших губ, до теплой соленой крови, так, чтобы накрепко затянуть связующий узел из красных, ярких нитей, которые Роман видит своим внутренним взглядом, как наяву. Он не отдался бы добровольно, нет, никогда, он ведь не прячет глухую сосущую черную дыру внутри себя, не жаждет заполнить ее - чем угодно, только бы заткнуть, залатать, не сорваться в безумие голода. Роман дрочит своему любовнику, требовательно, смыкая пальцы все сильнее, сдаивая смазку, которая медленно стекает по головке и капает ему на живот; наконец, Питер не выдерживает и перехватывает его руку за запястье, выкручивая до боли, до хруста суставов, с обожанием и ненавистью дикого зверя, ошалевшего от зова плоти. - Кричи. Зови на помощь. – Его хватает лишь на короткие, рваные фразы, рыком пронизывающие раскалившееся и дрожащее зыбким пустынным маревом пространство между ними. Ту долю дюйма, от губ до губ, что наполнена железной, опиумной сладостью аромата крови. Роману становится ясно: ему придется выплатить долг до конца. Отдать себя на растерзание в обмен на ту тайну превращения, интимную и бесподобно возбуждающую, которую он увидел… которую ему позволили увидеть. Член Питера кажется во много раз больше, когда оборотень, рухнув сверху, положив ладони на ягодицы Романа и распяливая его, не заботясь ни о каких приличиях, втрахивается в тесно сжатое тело, врывается мощными и грубыми рывками, дыша в такт толчкам бедер. Он преодолевает боль за обоих, он насилует любовника, пока тот когтит его спину и шею, безотчетно, чтобы вслед сразу же прильнуть воспаленно-жаркими искусанными губами и слизать, высосать каждую выступившую капельку крови. Это не секс, а оголтелая звериная случка, и на разговоры нет времени и сил – вместо них раздаются рычание и стоны, невнятный шепот и крики, хрип, шипение, даже те звуки, что человеку неподвластны; влажные хлопки кожи о кожу, скрип пружин матраса, шелесты, шорохи… Роман сам не понимает, как получается, что с губ его срываются эти пошлые стоны, он не замечает своих движений навстречу, нет, он не отдает отчета в своих действиях, знает только, что должен получить больше, еще больше, должен утонуть в этих ощущениях, кричать, метаться, раздирать ногтями чужую кожу, так, чтобы проникнуть в плоть, узнать ее сокровенную суть. Простыни пропитываются их потом, ночь, одуряюще душная, окутывает их щупальцами гигантского спрута, и они продолжают изматывающую скачку, трахаются бесстыже, трутся друг о друга, чтобы проникать глубже, чтобы купаться в объединенном запахе – да, в воздухе пахнет сексом, так сильно, что звери там, в лесу, наверняка ощущают это. Питер неутомим, он вбивается до основания, замирает внутри на миг, давая ноющему от боли и наслаждения телу привыкнуть к своему присутствию, затем так же резко вырывается, чтобы следующим мощным толчком вогнать подрагивающий член по самые яйца, доводя Романа до умоляющих стонов, до сучьего скулежа. Насилие, где жертва готова снять с себя кожу, лишь бы всей поверхностью тела ощущать чужой жар, расплавиться от него, отличается от всего, что Роман когда-либо испытывал. Он лижет, кусает, сосет чужую кожу, на губах его запекается кровавая корочка, и он раздирает ее снова и снова, терзает ранки, чтобы алое, соленое, восхитительное продолжало течь, ударяя в голову хлеще шампанского. Он подвывает в голос, изгибаясь до хруста позвоночника, он скулит, когда не в меру резкие рывки Питера внутри него ускоряются до почти невозможного темпа, не давая даже передохнуть; и кончает, кончает, так протяжно и бурно, что это оставляет его совершенно истощенным и обессиленным. Но оборотень делает еще несколько грубых толчков, напряженный, срывающийся на хрипы, и спускает в него, блаженно запрокидывая голову – Роман не видит этого, но ощущает, как любовник, приподнявшись, весь выгибается назад. Обжигающе и больно от того, как много спермы внутри раздолбанного, разорванного тела, анус судорожно сжимается, но, когда чужой член выскальзывает, семя все равно течет густой струйкой между ягодиц. А Питер, не жалея того, кого покрыл, как сучку, дышит сквозь зубы мерно и, придерживая свой член, еще каменно-твердый, одной головкой трахает открытый и пульсирующий от боли вход – долго, пока Роман не обмякает в изнеможении, падая на постель расслабленно и вжимаясь щекой в подушку. Он еще успевает уловить перемещение Питера, который, спустившись вниз, устраивается между его бедер, раздвигая его ноги – Роман безвольно расставляет колени шире, чересчур потрясенный тем, что только что испытал, и в полуобморочном состоянии тихо стонет, пока по-собачьи шероховатый, жаркий язык проходится между его ягодиц, вторгается внутрь, лижет гостеприимно приоткрытый вход, залечивая раны. И на грани сна обещает себе, что однажды сделает с Питером то же. Заставит его скулить и выть, выпьет его досуха, если захочет, и ощутит эту необоримую власть над другим существом, обладающим огромной силой. Он отдал свой долг. Настало время взять в кредит кое-что куда более ценное…