Ich mag das irgendwie

Когда они появились в этом тихом, спокойном городке почти в центре штата Индиана, вряд ли кто бы сумел сказать. Они приходили по вечерам в бары, и говорил неизменно один — высокий, с пронзительными синими глазами, с нездешней, военной выправкой и странным урчащим акцентом. "Дезертир, — шептались за спиной. — Перебежчик из Европы." "Фашист, — говорили одни. — Гляди, как держится. И смотрит на всех свысока. Точно фашист. Сбежал, чтобы не пойти под трибунал." "Да нет, француз, — спорили другие, — наверняка еще при Виши сбежал. А то и сразу после Марны. Зато корчит из себя невесть что." "Да вы видели когда-нибудь француза с такими шрамами?" "А вы слышали когда-нибудь немца с таким французским акцентом?" Из города в город Клайв Хантер продолжал встречать одни и те же взгляды и одни и те же молчаливые вопросы. Немец, француз, британец, которому осточертел Черчилль, эстонец или даже поляк (вы что, да откуда у поляков такие глаза?) — с кем только ни прочили ему родство и в каких только делах ни подозревали. Однако, слухи его не беспокоили — до тех пор, пока они касались исключительно его. Но в определенный момент к двум спорившим сторонам всегда добавлялась третья. "Да что ваши немцы и французы, — вступали наконец они, — парень-то с ним кто?" "Поляк, — уверенно рубили первые или вторые и уже чуть менее уверенно добавляли. — Ну, из этих, из восточных, это точно." А потом всегда находился тот, кто бросал зажженную спичку в сложенный костер. "А может, он русский?" "Думаешь, шпион-перебежчик? — мгновенно задумывались окружающие. — Или от власти их подальше сбежал?" Если Клаус слышал что-то такое и знал, что Коля услышал и понял тоже, то всегда клал руку спутнику на плечо. — Kolya, — шептал он, склоняясь к самому его уху, — don't. Коля сбрасывал его руку, как сбрасывают насыпавшийся зимой за воротник снег: быстро, грубо и с желанием поскорее избавиться. А затем он вставал, подходил к тому, кто посмел делать предположения, и без предупреждения бил кулаком в лицо — четко, резко, с какой-то особой тяжелой грацией, которую Клаус наблюдал только у русских. Если на этом всё заканчивалось, они молча уходили в уличную темноту. Если кто-то считал нужным вступиться за обиженного, Клаус поднимался со своего места мгновенно, хоть и знал, что Николай прекрасно справится сам. Потом они уходили все равно — чтобы уехать на следующий день и никогда больше не вернуться. После очередного такого случая в тесной комнате мотеля — явления, неизвестного ранее ни Клаусу, ни тем более Николаю — Ягер снова кладет руку Коле на плечо. — Kolya. У него не выходит это треклятое сочетание "льйа", как ни бейся, но сейчас не время злиться. Сейчас Клаус разворачивает русского к себе и прижимает к груди. Тот стоит, не двигаясь, несколько секунд, пока не обхватывает руками в ответ. — Пр'ости, — на ломаном русском шепчет Ягер. — Пр'ости. Немецкий Коля учить никогда не собирался, но и издеваться не хочет, а потому отвечает на английском, к которому они оба уже почти привыкли. — The problem's not in you, Claus (Не в тебе дело, Клаус). — That's not true (Отнюдь), — Клаус вслед за Колей переходит на английский и улыбается. Улыбка выходит горькой. — You're here because of me (Ты здесь по моей вине). Коля молчит, и тогда Клаус поджимает губы и впервые за все прошедшее время добавляет: — You should have let me die (Тебе следовало дать мне умереть). — Заткнись, — бросает Коля, но продолжает смотреть в пол. Ягер качает головой. — You've won. You should have left me and gone home. To live as you've lived and not to... (Ты победил. Ты должен был оставить меня и вернуться домой. Жить, как жил и не...) — Заткнись!! — рявкает Коля, вырывается, ухватывая его обеими руками за грудки, и от такого напора даже Клаус замолкает послушно, как рядовой. А Коля подтягивает его вплотную к себе и рычит. — Не смей говорить эту херню, ты понял? — Why (Почему)? — Клаус поднимает брови. — You've suffered so much for your Motherland, yet now because of me you are traitor to her. That's true, Kolya (Ты столько пережил ради Родины, но из-за меня ты для нее предатель. Это правда, Коля). — Это херня, — отрезает Коля. — You are not going to stop lashing out at everyone who says a damn thing about you and the Soviet (Ты же не прекратишь бросаться на каждого, кто скажет что-то про тебя и Союз), — продолжает Клаус. — So is there any sense left in (Так есть ли смысл)... Ладонь Ивушкина взлетает вверх и замирает в миллиметрах от лица Ягера. Тот смотрит на нее удивленно, переводит взгляд на Колю. — Если ты не прекратишь нести херню, я и тебе твою немецкую морду начищу, понял? — по-русски цедит Николай, но Клаус понимает его без переводчика. — Ебена матерь, мне только от тебя такой хуйни не хватало. Сукин ты потрох. Он отталкивает Ягера в сторону и смотрит на него исподлобья — почти так же смотрят дети, чья бабушка согласилась с матерью в том, что маленьким нельзя есть слишком много конфет. Клаус проводит эту глупую параллель и глухо смеется, кривя губы. Если бы Коле просто не дали конфет... — Что ты ржешь, скотина, — бубнит себе под нос Ивушкин, неосознанно сжимая и разжимая пальцы. — Пр'ости, — повторяет Клаус и делает шаг вперед. Его ладони раскрываются и поднимаются вверх в жесте сдающегося. — Я... I shouldn't have said that (Я не должен был этого говорить)... Изувеченный уголок губ дергается, слов чужого языка не хватает, и Ягер срывается в немецкий. — Was ich habe gesagt, war ungereht und unehrlich (То, что я сказал, было неправильным и несправедливым). Du hast alles gegeben, was du hattest (Ты отдал всё, что у тебя было). Ich habe kein Recht dich zu rechtfertigen (Не мне судить тебя). Es tut mir leid (Я прошу прощения). — Ты охуеешь, но я тебя кажись понял, — бормочет Ивушкин. — Хоть бы ты каждый раз так руки вздергивал, когда ты неправ. Лицо русского проясняется — Клаус видит это по тому, как разглаживаются морщинки в уголках его глаз, и подступает ближе. Ладони снова скользят по ткани чужой рубашки, и Ягер вновь привлекает Николая к себе. — Es tut mir leid, — тихо повторяет он. — Ляйд-ляйд, — глухо произносит Коля в чужую шею. — Вот бросил бы я тебя и начал бы "жить, как жил", ты бы, сука, сейчас Сталинград отстраивал. Или яд в тюрячке жрал. Или под кошкой своей гнил. Он осекается и в свою очередь смыкает вокруг Ягера руки, на миг испугавшись собственных слов. — Сукин ты сын, ты всё, что у меня есть, — горько шепчет Ивушкин. — Я всю жизнь свою прошлую на тебя променял. Клаус молчит, и Коля качает головой, прежде чем чуть отстраниться и коснуться ладонью изборожденной шрамами щеки. Клаус прикрывает глаза и подается навстречу, позволяет прослеживать подушечкой большого пальца каждый обожженный штрих. Они почти одного роста, но Коля все еще не добрал до нужного веса, и Ягеру ничего бы не стоило взять контроль силой. Но он стоит на месте, отчетливо ощущая, как загораются шрамы от знакомых прикосновений. Почему-то это действие Колю всегда успокаивает. — Never want to hear that scheisse again (И слышать больше не хочу такую хуйню), — тихо говорит Ивушкин. Подушечка большого пальца замирает на уголке губ, русский смотрит ему в глаза, и Клаус знает, что он тонет. Больше всего на свете Ягер хочет просто накрыть его губы своими и заставить забыть обо всем, что его тревожит, но он продолжает стоять на месте, не смея шелохнуться. — Ты чего замер? — хмурится Коля и по-птичьи склоняет голову вбок. — You glued (Ты что, приклеился)? Клаус тихо смеется и качает головой: — Every time you do that, I feel like a war trophy (Каждый раз, когда ты так делаешь, я ощущаю себя военным трофеем). — О, — пальцы Ивушкина замирают, и сам он разглядывает лицо напротив так, как будто впервые видит. — Never thought of that (Никогда о таком не думал). Sorry. Его ладонь уже начинает движение вниз и прочь, когда Клаус подхватывает ее и возвращает на место. — Ich mag das irgendwie, — с удовольствием произносит он, зная, что Коля не поймет ни слова. И не нужно. Пусть читает по глазам. Судя по тому, как загорается голубой взгляд русского, он понял. Ивушкин тянется вперед и первым касается губами губ, смакует прикосновение, намеренно растягивая ожидание. Его руки берут Ягера в еще более крепкое кольцо, прежде чем Коля шепчет, обжигая дыханием кожу: — Мне тоже это нравится, Клаус. Я не жалею, что забрал тебя себе.