По душам

…вот так глянешь иной раз на руки эти — как с саблей обращаются, как парубкам тумаков отвешивают, — и видишь, что холодны руки, бледны да грубы. Такими только лошадью править да курок взводить, а уж никак не дивчин ласкать. Да тем паче — не дивчин. Однако ж руки у Александра Христофоровича горячи, словно камень, под печью согретый, или кинжал, солнцем напитавшийся. Гладят пальцы жаркие по спине, рубаху задирают бесстыдно. — Можно страшное скажу? — жар такой, что горло сушит, слышнее шепота никак не сказать, да только ухо чужое совсем близко, так, что и поцеловать можно. — Ну скажи, — а голос таков, что дрожь до коленей пронимает: не говорит так Александр Христофорович с людом, не шепчется с девками по сеновалам да опушкам, а вот ему-то, Тесаку, писарю несчастному, пропащей душе казачьей, мужику простому — говорит вот так, тихо да сладко, и жарко так, что плавит под языком хлеще всякого меда. — Коли вы Богу душу-то не отдали, значит, не ему она пока назначена. Стыд и без того жжется, до того умел Александр Христофорович: в волосах пальцами своими путается, губами горячими к шее заалевшей никнет, и грудь к груди, и живот к животу, и колени друг о друга толкаются, а сам Тесак не знает впервые, куда руки свои нескладные, враз неудобными ставшие девать, — вот, докуда стыдно ему, неумехе, а слова богохульные еще сильнее жгут, по щекам и по лбу с бровями изломанными. А Александр Христофорович руки свои вдруг отнимает, сжимает плечи ему и в глаза, часто-часто вдыхая, смотрит, будто не верит. — Что ж ты говоришь такое… — Страшное говорю, Алексан… Не успевает и имени докончить — рот жаркий ко рту припадает, лижет так, что худо в голове делается от довольства, и все тело уж будто в огне греховном, алчном желанном пламени. И все ж на кровать Тесак Александра Христофоровича со всей аккуратностью сажает, и бок левый нежнее да реже всего оглаживает: памятует о ране старой. — Душу мою захотел, черт языкатый, — отрывается Александр Христофорович, а Тесак уж не знает в какой узде держать себя, коль все дозволено, — зубами губу нижнюю прихватывает до аха изумленного, чуть ли не девичьего, — чтоб слов таких больше не сказывал. И тут же — явно в голове помутнение, ведь верно учат, что от любого огня всегда дым зачадит, — честно, честно так, что аж страшно, кается: — Захотел, СанХристофорыч, всю душу вашу, и вас всего самого, и каждое слово ваше, всего мне хочется… — Ну раз так сильно хочется — бери. И вновь целует, крепче прежнего, вот уже и кровь чья-то на вкус различима, да только не понять, у кого рот ранен — оба хороши, и жмутся друг другу, что в глазах мошки роятся. — А я вам свою отдам, АлексанХристофорыч. Как есть отдам. И в глаза, бывало, смотришь эти и понимаешь, сколько смерти и кошмара поперевидели, несчастные, сколько раз в дуло пистоли глядели да в лицо предателю. А теперича же вот как — на него, на Тесака смотрят будто бы нежно и, сохрани Господь, с любовью настоящей, что ли, какой Тесак отродясь не знал. — Сберегу твою душу, так и знай. Свою для тебя, как знал, сберег, а твою — ни Богу, ни Дьяволу, ни царю… да иди ж ты сюда, непутевщина, слышишь же, что околесицу понес…