nezabud'ka

Не хрупкий, не хрустальный.

Лёша опять в ванной. Опять сидит по плечи в горячей воде, покрывшейся розоватой пенкой и парой голубых соцветий на тонкой светло-зеленой веточке. Опять цепляется руками за мокрые стенки ванны, сжимает крепко до тех пор пока ногти не начинают исходить плотными пучками боли. Лёше и так хватает той, которой до краев заполняются лёгкие с каждым вздохом. Крошечные лепестки незабудки щекочут гортань, целыми цветками попадают в носоглотку, оставляют на языке вместе с понятным металлическим вкусом ощущение разъедающей кислоты. А Летучий иного и не чувствует — он изнутри давно разваливается, на частицы расщепляется, день за днем превращаясь в прекрасный незабываемый цветок. Вот только Лёшу забудут, а цветок останется, будет распускаться каждое лето, не напоминая людям о плохом и даря лишь мягкий успокаивающий аромат. А до поры до времени, после смерти, если о Лёше и могли помнить, то лишь короткое «разъебан непрошеной любовью». Очередной цветок соскальзывает с губ зависшего Летучего, с тихим «плюх» падает в воду и окрашивает её часть в светло-красный. Лёша, содрогнувшись, откхаркивает алую слюну прямо в воду и, оттерев с губ темные пятна и кусочки местами засохшей крови, усилием воли заставляет себя подняться самостоятельно; в прошлый раз пришлось звонить Гере. Тот, кстати, попросил больше не лезть в доверху наполненную ванну. Но при высокой температуре у Лёши хотя бы кости не зудят, будто в пыль стираясь. Выбравшись из керамической тюрьмы, Лёша ставит ноги на коврик и, борясь с желанием упасть где-нибудь здесь прямо сейчас и так просто прекратить своё жалкое сущестовование, наблюдает, как по его измученному трансформацией телу стекает вода. Кожа у него серая, будто графитом растёрта, и вены просвечивают не зелёным и даже не желтоватым, а таким тёмным, болотным, будто в них уже и не кровь течёт, а тонкие стебельки вьются. Он берёт с вешалки полотенце, медленно и размеренно мнёт его в руках. Каждая задействованная мышца отзывается ноющей болью, как если бы в ней были растянуты упругие гитарные струны. Лёша делает короткий вдох и, удерживая в себе оставшиеся крохи жизни, ведёт давно не стиранным полотенцем по впалой груди. Он даже через плотную мохровую ткань чувствует, какие весомые пустоты обитают меж его ребер, и как мало места им осталось покорить себе, чтобы Лёши совсем не стало. Проводит по шее и, уже не специально, а на автомате прощупывает округлые выпирающие позвонки. В последнее время Летучий всё чаще сравнивает себя с игрушкой на шарнирах. Он так будто оправдывается за свою болезненную худобу перед Герой, перед Леркой, перед самим собой. Добирается полотенцем до волос, но не ерошит их привычным движением, а лишь промокает капли влаги, скатывающиеся с отросших черных прядей на лоб и щёки. На большее он не хочет тратить силы, которые и так уже из запаса взяты. Ломаным движением уронив полотенце на пол, Лёша, шлёпая босыми ногами по холодному полу, идёт в свою комнату. Одевается наощупь, не включая свет, потому что человеком он погибает под яркими лучами, а цветком распускается всё больше и ярче. В своём тёплом худи он убеждает себя, что согревается, но всё же остается не уверен, что помнит, как это. Как это, когда не чувствуешь собачий холод, который не просто окружает тебя, но является твоей неделимой частью.

Лёша — холод. Лёша — боль. Лёша — незабудка.

Он валится на свою незастеленную кровать, на поверхности надеясь, что сломает себе пару ребёр, которые по плотности своей мало чем отличаются от костей гниющего трупа. Но, оставшись целым, не больно расстраивается. Он просто ничего не чувствует. Ничего, кроме смирения. Смирения с тем, что его неразделённая любовь превратилась в неизлечимую беспринципную болезнь. С тем, что надежды на спасение нет. А также с тем, что Марк далеко. Может на самом деле и не так далеко, каким могло бы показаться обычным влюблённым расстояние от Тулы до Питера. Но Лёша не обычный — его обычность кончилась, когда он на прощание подарил Куклину просьбу не писать ему больше, а в ответ получил отчаянно ничего не понимающий взгляд и шапку. Его шапку. Она и сейчас у Лёши. Висит на выключенном бра. Запах Марка из неё уже давным-давно выветрился, вместо него теперь только воспоминания остались, которые всё больше кажутся бредом шизофреника. Почему шизофреника? Потому что просыпаясь ночами, Лёша видит, как Куклин снимает свою шапку с люстры, натягивает на бритую голову и выходит на балкон. Там чиркает зажигалкой, подносит тусклый язычок пламени к кончику сигарету и закуривает. Дым подолгу не выпускает, но даже так Лёша порой и семь затяжек насчитать может — так долго не отводит взгляд от темного силуэта, лежа в холодной постели. Его в эти моменты даже приступы кашля не застают. Они, будто имея совесть, таятся в плевре, но когда Лёша, не стерпев, приподнимается на локтях и уже хочет спустить ноги на пол, силуэт вдруг рассеивается небылицей, а кашель репейником вцепляется в горло. Но сейчас Марка нет. Ни на балконе, ни в комнате, ни в мыслях. Лёша мог бы слепить его из темноты и пару уличных бликов на балконном стекле, но его опять скручивает, рвёт лепестками в миску, которую он держит на тумбочке, раскраивается изнутри. Он жмурится, крепко смыкает губы и дышит через раз. Нитки внутри него рвутся всё быстрее. Он уже совсем скоро на лоскутки распадётся, лепестками разлетится по ветру. Или же завянет здесь, в пустой квартире. Здесь, кстати, не совсем пусто. Иногда сюда приходит белый кот. Заходит через незапертую дверь, шляется по комнатам. К Лёше не идёт — Лёша холодный, от него несёт смертью. Явной такой, честной. Но пушистый зверь походы свои не оставляет, исправно наведывается и получает тарелку кефира, пакет которого Гера каждый вечер привозит и ставит в холодильник. Летучий вместе с котом свой положенный стакан выпивает и, гладя довольный урчащий комок, жует шоколадную плитку. Коту не даёт, зная, что домашним животным употреблять в пищу чистый шоколад вредно. А вот Лёше он помогает вырывать у своего никакого настроения редкие улыбки и силы на блуждания по квартире. Съедает плитку полностью, зная, что-либо следующим утром Бабаян привезёт ещё три (так лишь последнюю неделю), либо сам Лёша просто не проснётся. В любом случае Летучий в выигрыше. Гера шоколад не просто одобряет, а даже сам порой покупает его для Лёши, но никогда не привозит вместе с остальными продуктами — отдает его Лере. Не может Ромазанов сам отдавать; зарёкся об этом, когда Лёше только-только брекеты поставили. Но за последние два дня он так устал видеть в лёшиных глазах сплошное н и ч е г о, что сегодня, взбираясь вверх по лестнице в доме с неработающим лифтом, держит в руках коробку шоколадных конфет, которые Летучий очень любил до того, как ему стало на всё очень и очень всё равно. Гера не надеется порадовать друга, но хочет удивить, какую-нибудь хорошую эмоцию поймать в этом бесконечном безразличии, которое поселилось не только в Лёше, но и в его квартире, доме, подъезде. Здесь всё выглядит таким отстранённым, будто вовсе и не участвует в жизни Геры, или в чьей-то ещё другой. Пугающее место, но Ромазанов ни за что не перестанет сюда приходить. То есть… Будь у него выбор. Пнув открытую дверь нужной квартиры, Гера едва не глохнет от тамошней тишины. Как будто звук просто-напросто выключили, как, впрочем, и свет. — Лёш, ты здесь? — А куда я денусь, — ровным голосом отзывается Лёша, с трудом принимая сидячее положение. — Иди сюда, я не хочу вставать. Подавив тяжелый вздох, Гера снимает кроссовки и послушно проходит в лёшину спальню. Та освещена лишь слабым светом уличных фонарей, который льётся с балкона. Летучий приветственно кивает и хлопает по матрасу, приглашая сесть рядом. Стоит Ромазанову примоститься на краю, Лёша сразу замечает кроме типичного пакета с продуктами на следующий день далеко не типичную плоскую коробку. — Вы только посмотрите, что принёс наш клятвенник, — с насмешливой ноткой произносит Лёша, своими птичьими лапами забирая у Геры из рук подношение и снимая полиэтилен, — никак в ад хочешь попасть? — Конечно, — пожимает плечами Гера, — должен ведь кто-то присматривать там за тобой. — Ага, — просто отвечает Летучий, разворачивая и отправляя в рот первую конфету. Он обожает вкус орехов, но терпеть не может мусс, а с тех пор, как его зубы заковали в железки, Гера не разрешал ему даже смотреть на фундук и арахис. И хоть особого удовольствия Лёша уже ни от чего не получает, другу благодарно улыбается. Он понимает, как Гере важно быть нужным, важно видеть эту отдачу. — Спасибо. — Ты за день ничего не ел? — будто заранее зная ответ, хмуро интересуется Гера. Он рад видеть, что Лёша для него готов стараться, готов собирать свои улыбки по крупинкам счастья, которого уже давно не испытывал, но это не то. Это вымученное, со свежей кровью на губах и пронзительным холодом во взгляде, Гере не нужно. Он хочет чего-нибудь настоящего. Того, что уже никогда не произойдет в стенах этого дома. — Не, — бормочет Лёша со сладостями во рту, — кот не приходил, так что я у холодильника ещё не был сегодня. Он на месте? — Не знаю, — отвлеченно отвечает Гера. Он неожиданно не может насмотреться. Как Лёша тощими пальцами цепляет из кассеты круглую шоколадку, аккуратно обхватывает губами и быстро раскусывает её уже за щёкой. Нет, Гера не может представить, что может быть иначе. Что он может быть сегодня где-то в другом месте, разговаривать с кем-то другим о чем-то другом. С Лёшей всё так определённо правильно. Тепло и не избито. Гере больше никто и не нужен. Ни сегодня, ни вчера, ни завтра. Только Лёша и его проёбанная жизнь. — Гер, я не умру прямо сейчас, не бойся, — качает головой Лёша, легонько толкнув друга плечом. Ему взгляд Геры под кожу пробирается, почти не колыша. — Ну, чего ты смотришь? — Хочу тебя поцеловать, — глядя мимо Лёши, на выдохе произносит Гера. Он пальцами одеяло комкает, и впервые за пару недель оно согревается, оттаивает. Лёша какое-то время молчит, языком проверяя брекеты; всё хорошо, орешки, на удивление, не сильно навредили. — Тебе никто не мешает, — тихо сообщает Лёша, будто запрограммирован на эту фразу, и поворачивает голову к Гере, смотрит на него в упор. Ромазанов, очнувшись от рассматривания балконных стекол со странными бликами на них, к Лёше чуть ближе садится, почти перетекает. И сердце его беснуется, потому что каждый раз, как в первый. Гера сокращает между ними расстояние очень быстро, но в сантиметре от чужих губ притормаживает, кладёт руку Летучему на шею и чуть тянет к себе, создавая хоть какую-то иллюзию, что не куклу безвольную целует, а живого человека. Лёша мягким касаниям легко поддается, позволяет Гере чувствовать себя по полной, но только лишь. Лёша пронизан этой безысходностью, он не хочет настоящим притворяться, потому Ромазанов ответа почти не ждёт, когда, еле дыша, чуть ощутимо прикусывает его нижнюю губу, замирая. Но вдруг Летучий отвечает. Губы его сначала едва заметно дёргаются, будто в нерешительности, но спустя мгновение он двигается корпусом вперёд, языком ближе к жару чужого рта. Опешив, Гера отстраняется, чтобы в глаза напротив непонимающе взглянуть, ответ в них отыскать. И не сам факт ответного поцелуя удивил, а неожиданный напор, будто отчаянный. А Лёша только глаза чуть прищуривает, отклоняясь обратно. До Геры медленно, какими-то неровными дробными догадками доходит. Едва удерживая в сознании эту непокорную мысль, он торопливо, на грани истерики включает бра и, скинув с него толком поднадоевшую (скорее ненавистную) шапку, рвано обшаривает комнату взглядом. Ему одновременно и хочется, и не хочется что-то находить. Что-то не то. — От тебя это не зависит, Гер, — ломко проговаривает Лёша таким привычно раздражающим тоном, — не старайся. — Ты не умрёшь, понял? — не сдержавшись, зло рявкает на него Гера и, вскочив с кровати, удаляется на кухню. Лёша из своей комнаты слышит, как там отодвигается стул, как тяжело вздыхает Ромазанов. Устало прикрыв веки, Летучий отрицательно качает головой самому себе. Гера, помнится, после того, как Марка проводили, Лёшу долго разговорить пытался, желая узнать, почему тот оставил Куклина с таким странным окончанием их дружбы, но в итоге даже не сам Лёша раскололся — парня начал дикий кашель раздирать. Стоило Гере увидеть у друга в руках окровавленные лепестки незабудки, он тут же вцепился Летучему в локоть. — Марк?.. — хрипло спрашивал он, заставляя затормозить в потоке мирно-бурно снующих по аэропорту людей. — Это из-за Марка, да? Лёша тогда смотрел на него со всей возможной и невозможной грустью, которая может вмещать в себя вселенная. В первые дни болезни он лишь убеждал себя, что смирился. Убеждал до тех пор пока это не перешло в состояние «по умолчанию» — быть смирившимся. Но в тот момент ему было плохо, он отчаянно прижимался к Гере, глотая солёные слёзы и судорожно всхлипывая, руками безрезультатно пытаясь любовь ромазановскую объять. Гере оставалось лишь обнимать в ответ, гладить по спине и ошеломлённо шептать: «Всё хорошо, всё в порядке», не обращая внимание на тех, кто смотрел на них — таких внезапно открытых в этом пустом мире. А потом была куча истерик. В основном у Геры, в основном в одиночестве, в основном с алкоголем и не теми мыслями. Кажется, так Ромазанов впервые и поведал о своём потаённом, но своим положением третьего лишнего л и ш н е г о Лёшу почти не удивил. Летучий ведь знал, всегда знал, что у Геры та же болезнь, что и у него. Только… без цветов. Сколько раз Гера порывался рассказать всё Марку, сколько раз брал в руки телефон, чтобы позвонить, сколько раз слышал просьбы от Лёши и сколько раз получал размазанное успокоение в виде дурацко-правдивых слов. — Ты всё равно забудешь, — как волшебную (заклинательную) мантру повторял Летучий, утыкаясь подбородком Гере в плечо. — Забудешь, и всё будет хорошо. — Всё будет хорошо, Гер, — чуть напрягая связки для громкости, настойчиво произносит Лёша в тишину, но тут же заходится в скручивающем лёгкие кашле. Проебался. Сплюнув пару мелких вяжущих язык лепестков в миску, Летучий, сцепив челюсти, чтобы не стонать, поднимается с кровати. У него дико кружится голова, дрожат колени и болезненно сжимается горло. Нездор-ровая хуйня, как сказал бы понятно кто. Не чувствуя исходящего от пола холодка, Лёша шаткой походкой направляется по коридору на кухню, останавливается в дверях. Ромазанов сидит, упёршись локтями в колени и обхватив руками голову. Он дышит неровно. Здесь, в этом холодном помещении, и к Лёше еще неровнее. Вот только именно у Летучего вдохи неправильные и выдохи прерывистые, перемежаемые с красивыми ярко-синими вздохами. — Гер, — звучит по-особенному тихо, — не надо. Тебе не будет плохо потом, понимаешь? Прикрыв глаза, Гера качает головой, проводит по лицу ладонями и, вздохнув, говорит бессильно: — А ты… ты не думал, что я не хочу тебя забывать? — Его голос дрожит, как дрожит смычок, рисуя свои картины на истеричных скрипочных струнах. — Я, блять, люблю тебя, я ведь не просто так это говорю. Лёша пару секунд смотрит на него, прислонившись плечом к дверному косяку и изучая взглядом каждую мелочь в образе Геры, потом осторожно подходит к нему, садится на его колени полубоком (Ромазанову остается лишь с горечью думать, какой Лёша стал невесомый) и, замочком обняв его за шею, прислоняется лбом к его виску. — Почему я не могу тебя вылечить? — глупо надеясь хоть раз услышать ответ, который поможет что-то поменять, спрашивает Гера. Его руки неминуемо обвивают чужую талию, к себе прижимая. — Потому что в это время из-за тебя умирает кто-то другой, — следует простой и ясный ответ на ухо. — Не представляешь, как мне плевать. — Гера, мотнув головой, упирается взглядом Лёше в глаза. — Ты бы выбрал пройти всё это ещё раз, лишь бы Марк… не узнал ничего? — Да, — не задумываясь, отвечает Лёша. Он сотни раз задавался этим вопросом, и ответ всегда один — конечно, Летучий похерит всё ради Марка. — А может с тобой он был бы счастлив, Лёш. Лёша качает головой, прижимается к Гере ещё плотнее; в предчувствии опасности, он ищет защиты. Он ищет тепла, которое уже не сможет почувствовать. — Для этого я должен быть девушкой, — опадает странная фраза с Лёшиных губ, изогнувшихся в болезненной улыбке. И Гера понимает. Он понимает, и тянущая боль в груди делает это понимание ненавистным. Лучше бы он не мог это осознать в полной мере и во всём винил лишь Марка, столько, сколько можно. Но он, блять, понимает. Лёша в руках Геры оттаивает понемногу, но не физически, а улыбкой слабой, даже искренней. Ему с Герой правильно, с ним появляется ощущение, что ничего ещё не кончено, что вся жизнь впереди. Вот только когда Ромазанов уходит, в разы больнее осознавать, что на самом деле обречён. Потому и строит из себя снежную королеву, что не хочет Гере отягощать существование ещё больше, показывать, что лучше бы он оставался на ночь и грел Лёшу своими тёплыми ладонями и шершавыми губами. Но Летучий не может позволить себе разрушать его и дальше. Слишком жестоко; это почти лёшино, но не здесь, не сейчас. Они сидят так минуты три. Бесконечно долго, когда думаешь о том, когда это кончится, и невыносимо коротко, когда всё, что хочется делать, — это слушать такое разное — Лёша хрипло, медленно втягивая воздух через разодранное горло, а Гера пытается усмирить своё сердцебиение короткими вдохами — дыхание друг друга. — Тебе надо отдохнуть, — наконец произносит Гера, хлопая Лёшу по колючей от выпирающих позвонков спине. Тот и мгновения сопротивляться не хочет, но вот организм сдаёт позиции окончательно. Внеочередная битва проиграна проебана вместе во всей войной. — Я устал и не могу идти, — нехотя признаётся Лёша, понимая, что иначе просто никак. Но этого уже не изменить, наверняка нет. Ладонь Геры на его спине мимолетно сжимается, будто по ней судорога проходит, но не более. Не говоря ни слова, Ромазанов ставит друг на ноги и, поддерживая его под локти, сосредоточенно ведет его в спальню. С горем пополам дойдя до самой жилой комнаты в квартире, он опускает Лёшу на кровать. Летучий больше не улыбается, он губу до крови закусывает, потому что боли уже не чувствует. Он сам — сплошная боль, бесконечная, как космос, как целый мир, как неосязаемые образы в его голове. — Мне остаться? — Гера не предлагает — просит почти что, едва не скулит от собственной беспомощности. — Нет, — сипло отвечает Лёша, не глядя на Ромазанова, а куда-то в угол стены, куда свет от бра не падает и где тьма особенно густая и поглощающая. Лёша чувствует, что его уносит в похожую. В беспросветную и глубокую темноту, в которой стоит опасаться не находящихся в ней опасностей, а именно самого факта её наличия. — Не надо, Гер, — повторяет он уже увереннее, но не потому, что в себя где-то поверил, а потому что понял — не для Геры эта тьма, он её присутствия в лёшиных словах просто не вынесет. Но Гера так и сидит у Лёши на кровати, смотрит на его осунувшееся лицо, впалые щёки и заострившийся нос, на тонкие прожилки сосудов на темно-синих прикрытых веках. — Ты обещаешь, что завтра я ещё буду помнить тебя? — обречённо роняет Ромазанов. Его руки, лежащей на постели, касаются ледяные пальцы Лёши. Он делает короткий вдох, который тут же каждую клеточку рассыпавшихся легких внутри обжигает. — Будет лучше, если ты завтра ничего не вспомнишь. — Лёша тоже обжигает. То ли словами, то ли морозной кожей, но Гера руку свою отдёргивает. А Летучий не намерен на этом останавливаться, он хочет сделать так, чтобы другу никогда более не захотелось сюда приходить, чтобы не так больно было ему уходить в последний раз. — Я лучше знаю, что тебе нужно, поверь. — Не надо, — повесив голову, сдавленно отвечает Гера, — ты только хуже сделаешь. Это заставляет Лёшу прикусить язык на время. Ему хочется быть искренним с Ромазановым, но сейчас это кажется такой непомерно большой глупостью — чувства свои реальные показывать, говорить, что считает Геру больше чем другом уже давно, пытаться объяснить, что на самом деле дорожит им. Всё это — не глупость нисколько, но в контексте с сейчас просто бред. Лёша не может допустить, чтобы Гера стал с безымянным призраком в душе жить, как нередко бывает с несчастными влюбленными. — Гер, ну, я же… — Не надо, — уже более резким, взрывным тоном отрезает Ромазанов. Но скорее истерика его бьёт, чем праведный гнев. — Заебал уже, понимаешь? Давай ты хотя бы сегодня не будешь… Он замолкает, будто его слова по пути перехватывает воздух и попросту не даёт им пройти. Но этого у самого Геры горло сжимается от подступившего кома. Разъёбан не меньше Летучего. Лёша знает это. Но у Ромазанова есть надежда поправиться, в этом и состоит их отличие, не иначе. — Ладно. — Гера, сделав великое усилие над собой и поднявшись с кровати, на свой дрожащий голос накладывает совсем не подходящий для него спокойный, даже какой-то будничный текст. Сам же понимает, как сильно фальшивит. — Я пойду. Постарайся что-нибудь поесть, хорошо? Надеюсь, твой этот кот… — Странно, что Гера говорит это. Он же не верит и бредом считает, ведь ни разу ни мяуканья здесь не слышал, ни шерсти не находил. Но Лёше не говорил этого. Просто ему внезапно хочется дотронуться до того хрустального мирка, в котором обитает Лёша не первый день. — Кот сегодня придёт? Лёша в ответ только свои потрескавшиеся губы кусает, в том самом сгустке темноты углядывая две яркие искорки. Ему не до странного кота, когда на кончике языка такое опасное и меткое вертится. Хочется Геру послать с его любовью, с его искалеченными улыбками и заботой на автомате. Хочется уже, чтобы он жил полно, как люди живут, а не прикатывал сюда каждый вечер, в половину восьмого, с пакетом продуктов и негласной нуждой в утешениях наперевес. Лёша безоговорочно уверен — Гера проёбывает свою жизнь день за днём, как по расписанию, не чувствуя, что не на то время тратит. Потому таким важным сейчас кажется сказать или нет те самые слова, которые Гера до сих пор может повторять, каким бы разобранным не было это его чувство. Это, блять, действительно важно. Не дождавшись ответа, Ромазанов собирается окликнуть Лёшу, когда голос того вдруг глухо прерывает тишину. — Гер… Нельзя, нет, нельзя. Но герин взгляд хоть и поломанной, но такой искренней, сердечной преданностью светится в этой безнадежной темноте, что Лёша едва не скулит от безысходности. Он не знает, что делать, не знает. Сказать — неправильным будет, а не говорить — еще хуже. Гера заслуживает быть любимым, но не заслуживает получать боль в ещё большей мере, чем уже имеет: у него с избытком, что тоже причиной служит. Весомой, блять, причиной… Блять. Блять, блять, блятьблятьблять. Лёша, решившись, выдыхает. Может, так даже лучше будет. — Я… я рад, что у меня есть ты, Гер. Не знает Лёша, как из миллиона лживых утешающих фраз эту сделать бесценным оригиналом, а не дешёвой подделкой, которыми каждый день расбрасывается, но он хочет. Гера, будучи удивленным не больше, чем разозлённым, пожимает плечами. Он наверняка и сам не знает, что хочет этим показать. Не безразличие, нет, но… отсутствие необходимости в этих словах. — И я рад, — негромко отвечает Ромазанов и, в нерешительности постояв ещё с полсекунды, выходит из комнаты. «Дурак», — без ощущения досады или обиды думает Лёша, вымывая из своей головы любые подобные мысли. Он не из тех умирающих, кто станет доламывать то, что, по сути, ещё можно починить. — Давай, до завтра, — снова ставит Гера не ту пластинку с напускным спокойствием, когда голос его то и дело прошивается неровностями. — Дождёшься меня? Последние слова Геры, донёсшиеся из прихожей, остаются без ответа. Лёша тянет руки с исхудавшей груди, сдвигает ладонь чуть влево, давит себе на рёбра. Трепет сердца еле ощущается под плотной тканью толстовки. — Дурак, — сдавленно шепчет Летучий в тишину пустой квартиры. Только незапертая дверь тихонько скрипит от сквозняка. А Гера, успев уже сбежать на один лестничный пролёт вниз, сам по себе замедляет шаг, спустя пару секунд и останавливается. Судорожно вцепившись в скользкие перила, оседает на широкую ступеньку. Сердце его будто в заточении мечется по пустой грудной клетке, такой свободной от цветов, от «непрошенных» незабудковых переливов. Одна мысль — он последний раз видит эти грязные стены, которые обычно сопровождают его к Лёше, будто внушая, что скоро Гере будет н о р м, а л ь н о, — раздирает душу, алым пламенем закатного солнца щемит сердце; летом дневное светило садится поздно. Ромазанов, кусая губы, несмело протягивает дрожащую руку к малиново-оранжевым лучам, ласкающим прямиком из окна замызганные перила, старые ступени, серо-зелёную стену со стёршейся надписью о любви к какой-то Наде. Сжимая зубы, Герс пару секунд смотрит затуманенным взглядом на корявые маркерные буквы среди обилия матерных выражений мелом и краской, и, нащупав в кармане дубликат ключей от лёшиной квартиры, которым ему уже давно не приходилось пользоваться, со злостью швыряет в глупые слова. Надежда — самое ужасное, что бывает в жизни.

***

Марк чувствует сегодня беспокойство ещё более едкое, в загривок вгрызающееся волнением непонятным. Вообще лёгкая необъяснимая дрожь по вечерам, когда остается дома один, для Куклина стало привычным явлением после того, как он вернулся в родной город. Без шапки. Но сейчас, когда на часах время близится к девяти вечера и солнце за окном потихоньку плывёт за горизонт, наполняя комнату милым сердцу малиновым светом — с Лёшей они как-то бродили по переулкам московских окраин, пока весеннее солнышко льстило им своим коротким закатом, выключив телефоны и неумело напевая последние хиты уже прошедшей зимы, — Марк нервничает так, как не нервничает ни перед чем. Тревожность колет где-то под лопатками, ползает вдоль позвоночника дикой змеей, заставляя искать спасения в обычных делах. Но музыка успокоиться не помогает, устойчивое выражение «netflix and chill» летит прахом, а порно только раздражает. Захлопнув ноутбук с обнажённой томной девицей и раздетым по пояс парнем на экране, Марк откидывается на подушки, закрывает лицо руками, зло шипит в ладони проклятия. Он без понятия, откуда у него вдруг такое ярковыраженное тревожное расстройство появилось, но его наличие в моменты приступов… бесит. Возложив последнюю надежду отвлечься на социальные сети, Марк берёт с тумбочки телефон. Смахнув добрую половину оповещений, он оставляет более-менее интересные, но, разблокировав экран, чувствует новую волну тревоги, упругую и бьющую прямо в затылок. Открытый директ Лёши в инстаграме сразу настроение до плинтуса опускает, буквально втаптывает в пыльный ковёр. Помнится, накануне Марк решил перечитать их последнюю переписку. Да, в инстаграме, пятинедельной давности, вот так вдруг. Но вместо того чтобы скроллить диалог вверх, Куклин выходит из инстаграма и открывает сообщения. Номер Летучего в первом диалоге выделяется своим неотвеченным. Туда Марк и заходит, печатает новое. короткое. бессмысленное.

«Лёш»

Отправляет, блокирует, сжимает корпус, стучит по экрану ногтями. Не ответ ждёт, нет, а что-то куда более конкретное и ясное. Включает, вводит ключ, смотрит на небольшую надпись под своим сообщением. «Прочитано». А Марк уже изрядно поистрепался, вынашивая эти слова, хотя и самому как-то непривычно говорить это другу. Они будто не по назначению в его голове оформлены, не для Лёши, а для… девушки, может.

«Я скучаю»

Марк уже собирается отложить телефон, потому что раз Летучий за месяц так ничего и не ответил, значит на то есть какие-то причины, и вряд ли это «что-то» вдруг перестало быть причиной, но вдруг чёрт дёргает Куклина снова зайти в инстаграм. Из директа Лёши выходит сразу, чтобы больные сообщения не читать. На экране возникает лента. Бесцельно листнув пару публикаций незнакомых знакомых, он натыкается на то, что заставляет его занервничать в двойной мере. «Тула, спасибо за эту атмосферу и новые знакомства! Эта неделя была просто нечто! Ждите меня ещё, обязательно вернусь!!!», — гласит подпись свежего поста Бабаян. Неожиданная новость не даёт Марку опомниться и сразу гонит его в директ к Лере. Его пальцы на полминуты замирают над клавиатурой, хотя нерешительность Куклину не свойственна как таковая. Отправив пару смс с привычными «привет» и «как дела?», он всё-таки набирает интересующий его вопрос, надеясь, что Бабаян ответит.

«Ты виделась с Летучим?»

Третье смс уходит в звонкий онлайн собеседницы. Марку в самом деле лишь надеяться остается, что Лера не проигнорит его, как Лёша делал всё это время. Потому что сейчас важнее всего получить ответ, любой. И, как не удивительно, он не заставляет себя ждать; значок глаза под сообщениями появляется спустя две минуты ожидания. Даже как-то слишком быстро. Нервное. «Привет, всё хорошо, у тебя?» Перерыв. Секунд десять или пятнадцать, Она даже не печатает, но Марк уверен в одном — раз Лера открыла диалог, то ничего опускать не будет. Значит есть, что сказать. «Да, с Лёшей виделась» «А что?» Всё это такое искусственное, наигранно настоящее. Лера бы не ответила по-другому, нет, но не стала бы мяться перед ответом. Н е р в н о е.

«У него всё нормально?»

У Марка тоже нервное. Его трясет от одной мысли, что нихрена у Лёши не нормально. Что игнорит Куклина в то время, когда нуждается в помощи больше всего. Это настолько в стиле Летучего, что даже не покажется странным. Хотя после месяца молчания странным будет казаться и всё, и ничего. Почему Марк не стал докапываться до Лёши, когда тот в аэропорту попросил прекратить общение?.. Куклин уверен, что ответа не знает. Может ему тогда это шуткой показалось, может не верил в серьезность происходящего, может… Или всё потому, что Лёша сказал: «Без обид». Тогда это могло значить только одно — у Летучего есть причины и он не хочет отстранять друга постепенно, переставая звонить, писать и отвечать на сторис. Лёша часто повторял Марку, что «лучше быстро и с корнями». Вот Марк и не стал докапываться — его с корнями вырвали, резко. Нет, ему не всё равно на Лёшу, но он уважает его решение, и если Лёша в самом деле не видит надобности в общении с ним, то… Марк отбрасывает телефон, обнимает себя за плечи. Скребёт ногтями, до тупой пульсирующей боли давит на мышцы, как будто может высвободить накопившийся в душе смог ядовитых мыслей. Будут синяки. Смартфон издает тихий «пилиньк». Марк подтягивает его к себе, читает высветившееся на неразблокированном экране оповещение. «Нет» Ничего не меняется, остаётся так же хреново. Только сердце начинает биться быстрее, глухо и с болью. «Он просил не говорить, но я больше не могу» Марк невольно задерживает дыхание. В ушах кровь пульсирует, будто мощная драммашинка играет, а лопатки начинает гнетуще покалывать. «Пожалуйста, подожди, я сейчас приеду в отель и всё расскажу» «Только не пиши сейчас Лёше» У Марка руки дрожат, пальцы по клавишам не попадают, он по сто раз стирает не те буквы, но кое-как всё же набирает:

«Жду»

С трудом пытаясь выровнять дыхание, Марк, не мигая, глядит на лерино последнее смс. На экране блестят следы от подушечек пальцев, потому что ладони потеют нещадно; Марк весь будто плавится и искрит, как оголённый провод. Таким идиотом себя чувствует теперь. Что всё это время не пытался узнать больше, не рвался к Лёше, не приезжал к нему. Хотя хотел, постоянно хотел. Просто казалось как-то слишком. «Как-то это слишком для Марка — заботиться», — тут же звучит в голове насмешливый голосок Летучего. — Бля-ять, — вырывается у Куклина. Прижимая смартфон ребром к груди, Марк устало валится на подушки и прикрывает глаза. И хоть это даже одной сотой его бессильной злобы на самого себя не показывает, он больше ничего не добавляет, раздумывая над тем, что ему сейчас делать. Очевидно ждать. Ждать и раздумывать о своих… Ах, блять, чувствах? К Летучему? — Сука. Он так и лежит, он так и ждёт с замиранием новостей от Леры, периодически впадая в бессознательное состояние между сном и явью, где он только Лёшу видит, его самоуверенную улыбку и блестящие сахарными искорками глаза, всё больше в воспоминания и сны углубляясь, в то время как на дисплее его телефона высвечивается сообщение от Леры. «Ты его соулмейт»

***

У Лёши опять полулюбовный бред смешивается с галлюцинациями, когда он посреди ночи просыпается от дикой боли в груди. С балкона веет холодком (Летучий интуитивно догадывается по колыханию недавно стиранных Лерой занавесок) и рассветным туманом. Над соседним высотным домом висит еле светлеющее черное полотно ночного неба с постепенно исчезающими звёздами. Сплюнув уже почти чёрную кровь в миску, Лёша, стиснув зубы, садится в постели и подтягивает к груди острые колени; обнимает их, будучи в состоянии прощупать каждую кость и даже попробовать определить её название. Молчание квартиры понемногу окутывает Лёшу, но глаза он закрыть не может — боль под рёбрами сидит, остервенело мечется от одного лёгкого к другому и рвёт их на части. Незабудки лёшины тоже больше чёрные теперь, чем синие, но ему откровенно плевать, насколько всё плохо. Он знает только одну меру — боль, и пользуется лишь ей, когда, хрипя разодранной глоткой, делает очередной убийственный вдох. За рассветом наблюдать Лёшу устраивает, но телефон в руки он всё равно берёт. Только тот не включается даже на третью попытку, даже после того, как переставили батарею, хотя Летучий уверен, что перед сном зарядил его до семидесяти двух процентов. Выходит, Лёша первым себя забудет… Тишину отчётливо прорезает скрип несмазанных петель. Лёша поворачивает голову к дверному проёму. Там, в коридоре, открывается дверь в прихожей, и в квартиру заходит… его полулюбовный бред. Он, не снимая кед, осторожными шагами сразу направляется в спальню Летучего. Едва приметив застывшего от удивления Лёшу в кровати, Марк подлетает к нему и, присев на край матраса, сгребает друга в рваные объятия. Лёша даже двинуться не может, боясь спугнуть такой яркий глюк вселенной. От куклинской джинсовки пахнет дождём и сигаретным дымом, но ни витка одеколона — наверняка, в спешке уходя из дома, забыл. Было бы символично — его ведь Летучий Марку подарил. Марк прижимает Лёшу к себе аккуратно, потому что знает — Лёша теперь хрупкий, почти хрустальный. Однако отпустить его так сразу не получается. Наконец Летучий отмирает; осознав, что всё это время ни вдоха не сделал, со свистом втягивает воздух и дрожащими руками обхватывает широкую спину Марка, под пальцами ту же дрожь чувствуя и влагу. — Ты настоящий? — сиплым голосом неверяще шепчет Лёша Марку в воротник, крепче обнимая в ответ. Ему страшно, что сейчас видение растает, растворится в предрассветной дымке и превратится в куда большую боль, чем он чувствует сейчас в груди. — Конечно, — выдыхает Марк, щекой к нему прижимаясь. Ему тоже нереальным кажется, что лёшин голос сейчас слышит, что его сейчас в руках держит и отпускать боится. — Как? — Это вопрос обо всём, абсолютно обо всём. На большее мыслей не хватает. — Лер-ра р-рассказала. — Марк отстраняется и, держа Лёшу за плечи, в глаза ему заглядывает. Видит те самые блестящие сахарные искорки. — Я ср-разу в аэр-ропор-рт поехал, но там р-рейс задер-ржали, и… — Глядя в упор, Куклин поджимает губы, быстро проводит по ним языком. — Почему ты мне не сказал? Лёша чуть дёргается от вполне ожидаемого вопроса и отводит взгляд в сторону, на тёмный угол с двумя неизменными искорками. Марк и сам понимает, почему Лёша ничего не сказал, но хочет услышать ответ от самого Летучего. — Потому что ты не можешь мне помочь, — отвечает тот, почти реальный стыд за свои слова испытывая. — Ты бы не смог меня так… — Не хочется глупое слово говорить, но ведь иначе не объяснить, потому что в другую сторону вселенная попросту не поворачивается. Вот только конец предложения намертво к языку прилипает. Марк его плечи перестает сжимать, спускает ему на локти. В большой футболке Лёша ещё больше скелет напоминает со своими торчащими суставами. Или смерть. Вроде бы даже понятно, что говорить, у Куклина куча времени была на обдумывание, но если самому себе Марк может в этом ещё как-то признаться, то Лёша это ведь явно другое. Совсем другое. Потому что друзья, потому что взгляды быстрые и незаметные оба порой ловили, над мимолётными прикосновениями шутили, а тактильную близость неловко пресекали. Друзьями были. — Я могу, — несмело произносит Марк, надеясь, что, может, его не услышат, но Лёша тут же поднимает на него свои блестящие глаза. Не надежда, но что-то такое болезненное и живое в них горит. Для него хочется сказать, но всё равно каждое слово у Куклина с трудом выходит, с преодолением своего бездумного страха. — Я люблю. Как надо. Пр-равда, Лёш. И Летучий так безумно боится верить; у него сердце в бешеном стуке заходится, дышать мешая больше незабудковых лепестков. Но верить хочется. Лёша не знает, можно ли, оттого неловкость дикую чувствует, когда чуть вперёд тянется. Марк то же испытывает, но решает, что если закрыть глаза, то на свои действия можно ненадолго забить. У Марка губы обветренные, искусанные изнутри, воспаленные и горячие, а у Лёши сухие и морозные, но внимание на это уделяется лишь секундное, как для факта, потому что Куклин Лёшу к себе за локти почти сразу тянет, углубляя поцелуй. Чувствует на языке привкус крови и винит себя снова, бесконечно винит. А Лёша… Лёша понимает, что осыпается; что из-под его пальцев пропадает джинсовка, будто ткань попросту выскальзывает; что не чувствует на губах горячего дыхания, а на локтях чужих цепких пальцев; что перед ним никого — н и к о г о — нет. И Лёша осыпается — за полминуты им истерика завладевает. По щекам его текут слёзы, такие горячие, что холодную кожу обжигают хуже кипятка, а руки безостановочно шарят по одеялу, будто пытаясь отыскать потерянное. И только судорожные всхлипы слышны в этой почти пустой квартире. Слышны до тех пор, пока есть возможность сделать вздох. Но вот и эта возможность исчезает ровно так же, как и Марк. И в этой почти пустой квартире остаются только две искорки в тёмном углу. Истошное «мя-я-яу» является завершающей точкой в этом нескончаемом лаге вселенной.

***

Марк просыпается от будильника на телефоне, что лежит у него на груди, и, не представляя, почему не отключил его, смахивает яркий значок на экране. Кое-как сумев сфокусировать взгляд на своём смартфоне, снимает блокировку. На дисплее возникает диалог с Лерой в инстаграме. Последнее сообщение от нее отправлено больше недели назад, и оно о том, что Марку теперь определённо понадобится собака, а не лемур. Шутки, которые Куклин прекрасно помнит. Но он не помнит, почему ему кажется, будто чего-то не хватает. Словно какой-то сородич дежавю настойчиво пытается доказать его разуму какую-то важную вещь. Очень важную. Но, вероятно, с утра его мозг тоже немного глючит. г л Ю ч и т