no more dream

      - Отсоси мне, - на грязный пол школьного туалета летит тонкая пачка шуршащих купюр, и из-за челки, уложенной в нарочитом беспорядке, смотрят с плохо скрываемой насмешкой.       Намджун смотрит сначала на деньги, потом на Сокджина, и снова возвращает взгляд к испещренному царапинами кафелю.       На Намджуне толстовка, которой вот уже несколько лет и слишком легкая для поздней осени куртка - мерзнет в ней, как последняя тварь, отчаянно натягивая рукава на красные от холода пальцы хотя бы для отдаленного подобия тепла.       На Намджуне драные джинсы, свисающие с худых бедер. Драные не по прихоти моды, а по прихоти этой откровенно блядской жизни - он порвал их, пока перелазил через забор с крадеными продуктами, а потом в тихом бешенстве, с пеленой слез перед глазами кромсал их дальше. Потому что он сам решает, когда его жизнь летит под откос.       У Намджуна младший брат как назло подхватил грипп и лежит с температурой уже второй день, ему нужно нормальное питание и хоть какие-нибудь лекарства, и грабить аптеку, на которой камер понавешано больше, чем по всему их району - чистой воды идиотизм. От родителей денег не было уже полгода, и уже месяц они толком не выходят на связь.       У Намджуна ночная подработка на автозаправке, сущие гроши в конце месяца и такие мешки под глазами, что порой они таки перетягивают вперед.       У Намджуна синяки не успевают сходить, цветут ирисами на торсе и лице, оставляют за ним впечатление полностью отбитого придурка, у которого из целей на будущее - не загнуться где-нибудь под забором.       У Намджуна не период такой - жизнь поганая, и хочется выть раненым волком о том, как все заебало.       О том, что он тоже хочет жить, а не существовать.       На лице ни одной эмоции, и кажется, проходит целая вечность, пока он пялится на пачку аккуратно сложенных друг к другу купюр. Мир вдруг перестает существовать, тихо замирает на задворках сознания, вокруг - вакуум, и Намджун буквально слышит, как дорогие часы на изящном запястье отмеряют секунды его жизни. Хочется бросить в лицо едкое замечание, что неужели девочки больше не дают, а лучше - придушить этого мудака, прямо тут, в школе, и с гордо поднятой головой отправиться в колонию для несовершеннолетних.       Но у Намджуна младший брат и ночная подработка.       Но у Намджуна силы на исходе и трясущиеся от голода и недосыпа руки.       Сокджин улыбается в своей привычной манере, облизывает губы и откровенно пялится на него, скользит цепким взглядом по разбитым костяшкам и все еще кровоточащей коленке, останавливается на вороте толстовки и - Намджун чувствует - мыслями лижет выглядывающие ключицы. Противно и тошно, и он бы проблевался - было бы чем.       Намджун смотрит в глаза прямо, не тушуется ни капли, сохраняя маску похуизма на разбитом лице. Подхватывает пачку с пола и пихает в карман джинс, прежде чем опуститься на колени. Чужая ладонь быстро зарывается в высветленные волосы, притягивая немного ближе, и Сокджин с удовлетворенным вздохом плавно ведет большим пальцем по ушной раковине, останавливаясь на бритом затылке.       - Давай, малыш… - Намджун трясущимися пальцами цепляется за кожаный ремень, который наверняка стоит больше, чем все его шмотки вместе взятые, аккуратно расстегивает и плавно тянет замок вниз. Неосознанно облизывает пересохшие губы и морщится, когда слюна попадает в еще не зажившие ссадины.       Он мог бы сейчас захлебываться слезами от беспомощности, кричать от унижения, но Намджун взрослый мальчик и уже давно понял, что таким, как он, нет смысла биться. Жизнь давно втоптала его в грязь, и он без сожаления изо дня в день падает в нее лицом.       Он мог бы сейчас подыхать от безысходности, но выбор есть всегда.       Потому что он сам решает, когда его жизнь идет ко дну.