Delusion.

На моей кухне в старой хрущевке Богиня курит голая в форточку. На плечах у нее веснушки и моя потертая джинсовая куртка. Она выдыхает дым, как душу, и кажется, что вот-вот растворится. По коже расползается иней. Зимний воздух стелется у ее изящных лодыжек, как потасканный кот. Улыбки у Богини острее бритвы, и мне кажется, что я когда-нибудь из-за этого умру. Истеку кровью из вскрытого внутреннего мира. Она таскает в мою квартиру всякий хлам и пахнет по утрам полынью. Я теряю какие-то свои детали по дороге из дома на работу и обратно и забываю, как правильно функционировать. Врач выписывает мне рецепты. Богиня шлет мне фотографии котов и мертвых птиц и правда почти существует. На моей кухне Богиня заваривает кофе и стряхивает пепел в цветочные горшки. Она говорит мне: — Давай заведем оленят. Двойню. У всех будут котики и собачки, а у нас олени. Смеется так, что небо осыпается штукатуркой, доказывая, что все вокруг — лишь фасад. Я — красивая декорация. Она — единственный зритель. Спалите этот театр к чертям. У Богини по венам течет солнце, и я плавлюсь, когда она меня обнимает. Погибаю каждый четверг и иногда по субботам. Экзистенциальный кризис на завтрак, панические атаки на обед, желание исчезнуть на ужин. Можно без последнего, пока она курит. Ее пальцы забираются под мою железную броню, припаянную к коже, до самого сердца. Уже даже не больно. Я проигрываю. Она уходит. Я оставляю ей мелочь на столе, чтобы она купила себе билет на трамвай до «долго и счастливо» и забываю, что от моего дома такие пути не ходят. А Богине и не нужны «долго и счастливо». Ей нужно, чтобы я построила в ванной алтарь из ее заколок и моих осколков сердца и приносила туда в жертву шоколад и человеческие жизни. Она говорит: — Ты такая смешная. Я почти говорю, что на самом деле просто больна. И боюсь, что когда-нибудь она ко мне не приедет, и все останется просто сном на холодном кафеле больничной палаты. Богиня танцует голая на моей кухне в дыму и тушит сигареты об иконы со своим лицом. Она излучает тепло и язычество, а мой мир полыхает в огне. Я никогда ни во что не верила. Я целую ее в запястье, в ямочку, где пульсирует жизнь, словно это что-то доказывает, и моя любовь плавится и растекается янтарными каплями. Я целую ее и почти верую. Я целую ее. А она меня нет. Она говорит мне: — Меня не существует. В этом мы похожи. Мелочь рассыпается по столу и падает на пол. На билет уже не хватит. Да и не возьмет она. А мне разве что кинуться на трамвайные рельсы под поезд «долго и счастливо». Чтобы внутренности по асфальту и люди, бегущие зачем-то на помощь. Чтобы никто не доехал, раз этот поезд ушел без нас. Обо мне больше в больничных листах, чем во всех словах. Богиня сидит с ногами на подоконнике, и мне страшно, что она упадет и разобьется, но падаю здесь обычно я. Фонари вдоль дороги не зажигаются, хотя должны были бы. Кажется, что кроме маленькой кухоньки в старой хрущевке, где сидим мы с Богиней, в мире больше ничего не осталось. Она говорит: — Тебе бы жить, а ты только плачешь и ходишь на работу. Она говорит: — Я придумала тебе сказку, но боюсь рассказывать, вдруг сбудется. Она говорит: — Ты вот меня придумала, и я сбылась. Она говорит. Говорит. Говорит. Так долго, что я почти забываю, кто чей плод воспаленного разума. Ее нет. Меня нет. Никого в этом мире нет. Мы просто друг другу снимся. Реальны только медицинские карточки и трамваи. И мне разве что нарисовать ей оленят. Двойню. Нарисовать ее икону. Проветрить кухню от запаха сигарет и полыни. Выкинуть джинсовую куртку. Разучиться танцевать и говорить. И повесить свою Богиню на кресте. Так говорит врач, а я киваю. Богиня смеется. У нее двадцать четыре жизни, семнадцать причин уйти от меня и одна — остаться. Она говорит: — Прости. И каждый вечер сидит на моей кухне. Курит голая в форточку и просит оленят. Под кожей у нее солнце, а в волосах запутался зимний ветер. Она тушит фонари, задувая их, как свечки, и говорит: — Я все равно буду тут. Даже если ты не смотришь. Даже если ты вобьешь в меня гвозди. Я молчу. Я целую ее. И я верую.