Глава 4
27 января 2019 г., 14:55
Тридцать первого марта я шел на работу с мыслью о том, что во время прошлого полета умерла Джессика Канингем и такое может повториться. У меня не было гарантии того, что больше никто не умрет. Произойти могло все, что угодно.
Авиакатастрофа. Что приходит вам в голову, когда вы слышите это слово? Скорее всего это падение самолета, отказ двигателей или еще какая-нибудь поломка, которая обязательно станет причиной гибели людей. Смерть — вот, что приходит в голову при упоминании слова «авиакатастрофа».
В одном из журналов, которые стюардессы раздают перед началом полета, я прочитал такую фразу: «Скорее вас собьет танк, когда вы будете спускаться в метро, нежели самолет разобьется». Возможно, пассажиров, боящихся летать это как-то, и успокоило бы, но меня сейчас данная фраза ничуть не утешала.
Шансов на то, что самолет разобьется из-за какой-то технической неполадки практически нет. Все жизненно необходимые системы дублируются, некоторые даже дважды, если откажет двигатель самолет спокойно можно посадить и на одном, если откажут оба двигателя, то он тоже не упадет, по крайней мере какое-то время. Но такое может случиться с вероятностью один к нескольким миллиардам. Самолет — это самый безопасный вид транспорта.
Но есть одно «но». Человеческий фактор, это из-за него происходит большинство авиакатастроф. Чаще сами пилоты, реже диспетчеры или террористы виноваты в крушении. Об этом говорит статистика и с этим не поспоришь.
Было слишком много таких случаев. То же одиннадцатое сентября или самая крупная авиакатастрофа. Она произошла в семьдесят седьмом на острове Тенерифе. Тогда два Боинга 747 столкнулись друг с другом из-за того что диспетчер дал неверные указания. Можно привести еще много примеров, но суть останется прежней.
К чему все это? К тому, что я, точнее я и Джеймс (или кто-то еще) вполне вероятно тоже можем стать виновниками авиакатастрофы. Стоит нам сделать что-нибудь не так и на Википедии появится статья о крушении самолета Американ Эйрлайнс, в графе причины будет стоять ошибка пилота.
Когда я шел учиться на пилота, прекрасно знал, что эта работа, в первую очередь, огромную ответственность, но я не думал, что меня может коснуться что-то подобное. Это как авария или болезнь, их происходит бесконечное множество, но все думают, что такое случается с кем угодно, только не с ними. Все так думают, не пытайтесь это отрицать.
Я тоже так думал, был уверен, что на моей практике никто и никогда не умрет, даже не пострадает. Иронично, Джессика Канингем умерла во время моего второго полета.
После похорон Анны я понял, что смерть намного ближе, чем кажется.
***
Сегодня мы летели в Майами, завтра утром назад. Я чувствовал себя подавлено. Вроде бы все было в порядке, все уже закончилось. Я сидел в кресле и разглядывал приборную панель. Откинув челку со лба, я прикоснулся пальцами к штурвалу. Ко мне снова вернулось то чувство, которое преследовало меня, когда я только устроился в Американ Эйрлайнс — чувство, что все это нереально. Только тогда это было чем-то вроде волнующего, может даже приятного предвкушения. Теперь это было похоже на отрицание того, что я нахожусь здесь. Но что бы не происходило я не разу за все это время не пожалел о выбранной профессии. Никогда не пожалею, она была мечтой всей моей жизни, и я не предам ее. Каким бы дерьмом мне не казалось все вокруг, где-то в глубине души остался лучик надежды, надежды на то, что все наладиться. Я, пожалуй, дам вам совет — всегда продолжайте надеяться, даже если вам кажется, что выхода нет. От философских размышлений меня отвлекла Жанет. Я был несколько удивлен ее увидеть. Насколько я помню, она собиралась уйти. Как позже выяснилось, она решила полетать еще пару недель из-за того, что у ее будущего мужа появились какие-то неотложные дела в Японии и свадьбу пришлось отодвинуть на небольшой срок. Мне это было совсем не интересно. Я не знал Жанет, она не знала меня, и я не понимал к чему она то рассказывает. Потом пришел Джеймс, и она начала рассказывать эту же историю ему, но он, в отличии от меня оборвал ее на том месте, когда она начала рассказывать причину того, что она осталась и фирменным тоном «строгого босса» отправил ее обратно в салон, аргументировав это тем, что скоро появятся пассажиры, а она, как старший бортпроводник, обязана все перепроверить. Она закатила глаза и ушла. Потом взлет. Это, наравне с посадкой, самый опасный этап полета и в то же время самый прекрасный. На этот раз небо было затянуто редкими облаками. До сих пор поражаюсь тому, что небо никогда не бывает одинаковым, оно постоянно меняется, но всегда остается одинаково прекрасным. Я ждал, пока мы наберем высоту, чтобы задать Джеймсу пару вопросов, точнее это был один единственный вопрос: «Почему он соврал, когда давал интервью?» До того, как я снова увидел Джеймса, этот вопрос не сильно меня заботил, я, можно сказать, забыл о нем, но стоило мне увидеть Терренса, как в голове тут же всплыл тот телерепортаж с до жути фальшивой репортершей и высказыванием Джеймса на счет того, как все было. Мне немного смущал тот факт, что Терренс соврал перед телекамерами. Он ведь публично снял с меня всякую ответственность, но зачем ему это было нужно? По сути, я был для него всего лишь стажером, не отличающимся хладнокровием и сообразительностью, столь необходимыми в нашей профессии. Разве у него был какой-нибудь мотив, чтобы соврать? Нет. Хотя, я не знаю. О Джеймсе у меня сложилось весьма двоякое мнение. С одной стороны, он был идеальным капитаном, он хорошо умел командовать, можно сказать, был строгим и жестким, когда это надо. Со всеми, кроме меня. Ко мне он относился как-то иначе, будто я был его другом или родственником, но никак не стажером, находящимся под его командованием. Это было, по крайней мере, странно. Может ему, что-то нужно от меня? Задать свой вопрос я не успел. Как только мы набрали нужную высоту, Джеймс выключил табло «пристегнуть ремни» и, повернувшись ко мне сказал то, чего я точно не ожидал услышать: — Эван, я, наверное, должен извиниться перед тобой, за тот случай. Это было не слишком-то профессионально. До меня не сразу дошло, о чем он говорит, но, когда я вспомнил про пощечину, моя рука машинально потянулась к правой щеке. — Просто не нашел другого способа привести тебя в чувства. Боюсь, если бы я этого не сделал, твоя поведение вызвало подозрение у копов. А ни тебе, ни мне неприятности не нужны. Так что извини, ничего личного. Я не сердился на Джеймса, вообще. Скорее всего, не ударь он меня тогда по лицу, так просто мы бы не отделались. — Ничего, — попытался улыбнуться я. — Возможно, тебе это покажется странным, у тебя есть полное право обвинить меня в том, что я лезу не в свое дело, но обещай, что выслушаешь меня, — сказал Джеймс. — Да, хорошо, — в недоумении ответил я. Как будто у меня был выбор слушать его или нет, мы же ближайшие несколько часов проведем вместе в одной кабине. — Ты не виноват в ее смерти. Джулия не соблюдала приказы. А ее смерть, это просто нелепая случайность, если бы она ударилась затылком или любой другой частью тела, то осталась бы жива, но она ударилась виском. Ты не виноват, — закончил Джеймс, посмотрев мне прямо в глаза. Опять этот до невозможности теплый, приятный взгляд. — Ее звали Джессика, — сказал я. Терренс глубоко вздохнул, но промолчал. Зачем он мне об этом сказал? Извинения, ладно, но зачем говорить такое. По сути, он должен был быть равнодушен ко мне и к тому, что я думаю, ему ведь уже удалось спасти свою задницу от ответственности, тогда к чему все это? Разве не все ли равно. Я предпочел не искать причину, по которой Терренс сказал про то, что я не виноват, в этом не было смысла. Поэтому я просто задал свой вопрос. — Джеймс, я хочу кое-что спросить, — начал я, — в тот день ты давал интервью и сказал, что это ты был за штурвалом, когда она умерла. Зачем? — Тебе это действительно важно? Судя по лицу Джеймса мой вопрос поставил его в неловкое положение и, он не знал, что ответить. Честно, я и ожидал примерно такой реакции, ведь его поступок действительно нечем было объяснить. Но мне хотелось знать. — Не то, чтобы очень важно, — сказал я. — И все же хочу узнать правду. Мои слова прозвучали слишком напористо, я не придал этому значения. В какой-то момент я перестал относиться к Джеймсу, как к своему начальству, наверное, даже перестал уважать его. Для меня он стал чем-то вроде знакомого, с которым ты разговариваешь по телефону несколько раз в месяц. Хотя нет, скорее что-то вроде… Я не нашел слова, которым можно было бы описать мое отношение к Терренсу. Так что, скажу прямо он казался мне странным (только в общении со мной, с остальными он вел себя, как полагается его должности), но в нем что-то было. Я даже себе не хотел признаваться в том, что мне нравилось с ним общаться, пускай почти все наши разговоры были посвящены весьма сомнительным темам, как этот, например. — По правилам первые полеты ты должен отвечать исключительно за связь с диспетчерами и показания приборов, — ответил Джеймс. И все? Эта та самая страшная правда, которую он не хотел мне раскрывать? Я ожидал большего. Однако что-то в глубине души мне подсказывало — это не главная причина. И забавно было то, что я знал о том, что такого условия не существует. Но видно Терренс не придумал другого оправдания своему поступку. Я не стал расспрашивать его дальше, не видел в этом смысла. Что бы там не было, вряд ли Джеймс скажет правду. Я, конечно, не большой знаток психологии, но такие, как он не скажут правду, как бы из об этом не умоляли. Поэтому я не спрашивал. Во время полета можно было много чем заняться, например, почитать или поспать, но из всевозможных занятий я выбрал смотреть в окно и в очередной раз обдумывать все свои проблемы. Есть у меня одна привычка, куда более раздражающая, чем откидывание челки со лба — постоянно вспоминать одни и те же события в случае, если они имеют негативных характер. С приятными моментами такого не происходит. Мне до жути надоели бессмысленные мысли о смерти, Анне и Джессике Канингем. Про последнюю, я старался думать, как можно реже и, к счастью, постепенно у меня получилось выкинуть ее из головы. В тот момент я начал понимать, что не виновен в ее смерти, это она не соблюдала элементарные правила безопасности. Смерть Джессики — только ее проблема. Я не ожидал от себя такого. Не думал, что когда-нибудь смогу сказать, что в смерти человека, конечно, если он не самоубийца, виноват он сам. Все когда-нибудь бывает впервые. В конце концов я, нехотя, но признавал, что мне все равно на Джессику Канингем, я просто жалею себя. Когда я только узнал о ее смерти, был шок и потрясение, это неподдельные эмоции. Когда мы только вышли из самолета я действительно жалел ее, все остальное время я жалел себя. Знаете, жалость к себе — страшная сила, которая убивает, лишает права на нормальную жизнь. И вместе с тем это чертовски приятно, жалеть себя. Ты чувствуешь себя ужасно, и в то же время получаешь извращенное наслаждение от осознания этого. Думаю, некоторые люди меня поймут. Жалость к себе, это как наркотик, попробовав однажды становишься зависимым навсегда. Я постоянно жалел себя, даже сейчас, по крайней мере до тех пор, пока не начал думать об Анне. В данным момент я находился на высоте тридцати двух тысяч футов, смотрел на облака и слышал шум двигателей. Профессия моей мечты, которую по какой-то неизвестной мне причине так невзлюбила Анна. Мне нравилось делать то, что не нравилось ей. Мне хотелось улыбнуться и сказать ей: «Я знаю, ты сейчас горишь в аду, любимая мамочка. Надеюсь, ты хорошо там устроилась и перед твоим котлом стоит огромный телевизор, и ты смотришь прямую трансляцию моей счастливой жизни, без тебя, двадцать четыре часа в сутки. Полагаю, это возводит твои страдания в квадрат». Слишком не по-христиански? Согласен, но кто сказал, что я порядочных христианин. Всю жизнь был атеистом, мне можно так думать, и бог не покарает меня. Другое дело, что я противоречу сам себе. Я всегда считал себя добрым, порядочным и так далее, не знаю, был ли я таким тогда на самом деле, но сейчас эти прилагательные почти невозможно представить в одном контексте со мной. Но уже тогда во мне было два огромных минуса, полностью подрывающих мою репутацию. Первый — моя радость смерти Анны. Серьезно, в конечном итоге, я рад, что она умерла. Я ненавидел ее и, быть может, в глубине души, жалел, что ее не переехало поездом, когда она прыгнула на рельсы. Из-за Анны мне пришлось вытерпеть слишком много всего, и я ни за что не простил бы ее. Если бы мне предоставили возможность вернуться в прошлое и выбрать между жизни с ней и жизнью без нее, я, не колеблясь выбрал бы второй вариант. Правда, вернуться в прошлое невозможно, однако после ее смерти я получил ту самую желанную «жизнь без Анны». В ней был один минус — одиночество. Я боялся одиночества, почти все боятся. Люди, которых не пугает одиночество, пожалуй, самые счастливые люди на земле. Таких меньшинство, но они есть и им по-крупному повезло. Я к этому меньшинству не относился. Меня пугало одиночество. С Анной я почти не общался, точнее, не хотел общаться, но где бы я не находился, я всегда знал, что она есть. Я ее ненавидел и презирал, но она была единственным близким мне человеком. После ее смерти у меня не осталось никого. Это немного жутковатое чувство, осознание того, что на планете живет семь миллиардов человек и среди них нет никого, кому ты хоть капельку нужен. Когда я был ребенком у меня был Джон и Анна. Еще была бабушка, мать моего отца, но она умерла, когда мне было десять. Через восемь лет Джон тоже умер. Пару дней назад смерть забрала Анну. Что касается друзей и девушки, фактически у меня их никогда не было. С друзьями как-то не срослось, я слишком много времени уделял учебе и на них у меня не оставалось времени. Настоящая девушка у меня была всего один раз, в старшей школе. Ее звали Кэти и мне казалось, что у нас с ней настоящая любовь. «Настоящая любовь» продлилась до того, как мы закончили школу. Потом мы разъехались по разным городам и больше никогда не виделись. Все остальные девушки, с которыми я встречался, были типичными шлюхами на одну ночь, чьих имен я не помню, а может я их и не знал. Это и есть второй минус, подрывающий мою репутацию. Мне нравились такие отношения. Мне нравилось спать со шлюхами, секс помогал расслабиться и успокоится. А еще, благодаря этим девушкам, я не чувствовал себя одиноко, пускай и понимал, что я им нужен ровно столько же, сколько они мне, то есть вообще не нужен. Наверное, я бы теперь тоже нашел себе девушку, может даже на несколько ночей, вместо одной. Когда ты работаешь пилотом и обладаешь миловидным лицом — это не составит труда. Но мне не хотелось, теперь все было иначе. Тогда у меня была Анна, сейчас — никого. — Эван, — обратился ко мне Джеймс. Вынырнув из океана мыслей, я повернул голову и посмотрел в его сторону. — Все в порядке? — спросил он. Зачем? Зачем он это спрашивает? Выглядит это так, как будто ему есть до меня дело, что конечно же не так. Ну или он просто любит лезть в чужую жизнь, хотя тоже вряд ли. До сих пор не знаю почему и зачем, но я ему все рассказал. Полагаю, тогда на меня повлияло отчаяннее, осознание того, что мне нечего терять и до невозможности завораживающий взгляд Джеймса. — Нет, — честно ответил я. — Все из-за Джессики, не… — Нет, — перебил я, — Моя мать умерла. Прозвучали мои слова, как фраза из какой-нибудь дешевой мелодрамы, но Терренс повелся на это. Я даже назвал Анну своей матерью. — Мне жаль, — повременив ответил он, немного растерявшись. Я нервно усмехнулся и просто рассказал ему все, о чем думал. — Не надо. Женщина, про которую я говорю, не была моей матерью, она лишь вырастила меня. Она была самым отвратительным человеком из всех, кого я знал. Она не любила меня и всегда делала вид, что я для нее пустое место. Когда мне было шесть я узнал правду. Анна, ее так звали, открытым текстом сказала, что ненавидит меня, потому что я не ее ребенок и хочет, чтобы меня не было. Она сказала, что моя биологическая мать умерла при родах. Это был самый ужасный момент в моей жизни, мне было шесть и, кажется, я не был готов узнать такую правду. Ничего хуже со мной не случалось, даже смерть Джессики Канингем не так ужасна. С тех пор я ненавидел Анну, презирал ее. Но она не заслуживала к себе другого отношения, эта тварь сломала мне жизнь. Когда мне было восемнадцать мой отец умер. После этого она попыталась покончить с собой, прыгнув на рельсы в метро, ее успели спасти, но она попала в психиатрическую клинику, где провела остаток своих дней. Двадцать седьмого, когда мы были в Лос-Анджелесе мне позвонили из клиники и сообщили о ее смерти, причиной был инфаркт. Сначала это был шок, не более. Я не жалел о случившемся, потом даже…неважно. Но на следующий день произошел тот несчастный случай, в котором, что бы ты ни говорил была доля моей вины. Потом были похороны Анны и это все так сразу. Самое ужасное я понял относительно недавно. Анны была последней из близких мне людей, теперь… Это ужасно. Я резко оборвал свою речь и опустил глаза. Внутри было чувство какой-то опустошенности и, как ни странно, спокойствия. Мне стало легче. Может, фраза о том, что, если выговоришься — полегчает действительно имеет смысл. Но Джеймс, он чужой мне человек, как и я ему. Никто в здравом уме не рассказал бы такое кому-то незнакомому. Правда, мне было плевать, просто хотелось рассказать обо всем. Я не отдавал себе в этом отчета, ровно до тех пор, пока не начал говорить, но это было так. Я не пытался предугадать реакцию Терренса. Однако такого, я точно не ожидал. — Все будет хорошо, — сказал он. Я повернул голову и посмотрел ему в глаза, будто ища подтверждения правдивости его слов. Не совсем помню, что конкретно происходило дальше, но какой-то время мы просто сидели и смотрели друг на друга, прямо в глаза. Было в этом моменте что-то странное и ненормальное, но мне было хорошо и спокойно. Просто так смотреть ему в глаза и чувствовать на себе этот теплый взгляд карих глаз. И все же это было странно, чертовски странно.***
В Майами мы приземлились с опозданием на несколько минут, пришлось уйти на второй круг из-за того, что полоса была не свободна. Обратно в Нью-Йорк мы улетали в обед следующего дня, так что в нашем распоряжении был почти полноценный день. Сэм и Джун, мои новые друзья, почему-то проявляющие повышенный интерес к моей персоне (или это просто дружелюбие?) продолжили сходить в ресторан, сразу после заселения в отель. Я согласился. Не то, чтобы я сильно хотел с ними общаться, но по крайней мере поход в ресторан был лучше, чем сидение в номере и размышление на три пресловутые темы, от которых меня скоро начнет тошнить. Если я пойду в ресторан с Сэмом и Джун, то вряд ли буду думать об этом, поэтому я сказал им «да, хорошо» и договорился встретиться на ресепшен в половине третьего. Когда я пришел туда, мои новые друзья уже ждали меня. — Я нашел неплохой рыбный ресторан, здесь недалеко, вы же не против? — спросил Сэм. Мы с Джун в один голос ответили «нет». Ресторан и в правду оказался неплохим, но главным было то, что мне впервые за последние дни удалось отвлечься и почувствовать себя нормальным человеком. — Эван, мы о тебе почти ничего не знаем, — с наигранным возмущением засмеялась Джун. — Расскажи что-нибудь о себе. — Ну, — протянул я. — Всю свою жизнь я провел в Нью-Йорке. Где-то с шести лет, когда мы с семьей полетели на отдых в Калифорнию, я просто влюбился в небо и самолеты. Тогда и появилась мечта стать пилотом и всю свою жизнь я шел к этой мечте. Как-то так. Знаю, рассказчик из меня никудышный, — улыбнулся я. — Мечта детства? Я бы сказал, как это классно, не будь это так банально, — сказал Сэм. — Без обид. — Я не обижаюсь. Потом, Джун рассказала мне в подробностях о своей жизни в Корее и о том, как она переехала в Америку. Пока она рассказывала, Сэм постоянно закатывал глаза и несколько раз повторил то, что Джун просто обожает рассказывать о своем прошлом и эту историю узнает любой, кто решит заговорить с ней. Он пошутил о том, что, если к ней подойдет бомж и попросит мелочь она и ему расскажет. Джун сделала вид, что обиделась и продолжила свой рассказ. Я понял, что за последнее время совсем забыл, какого это, просто так сидеть и разговаривать, о любой ерунде, ни о чем не задумываясь. У меня никогда не было настоящих друзей, так знакомые и лишь на двадцать третьем году жизни, сидя в ресторане с афроамериканцем и азиаткой, мне показалось что было бы неплохо их завести. К сожалению, найти друзей мне так и не удалось, с Сэмом и Джун дружба не сложилась, но мы все равно неплохо ладили.***
Вечером следующего дня, мы уже были в Нью-Йорке. После рейса я вернулся в свою квартиру, но это вряд ли кому-нибудь интересно. Пожалуй, стоит сказать пару слов о Джеймсе. Сразу скажу, я опущу все, что я думал по поводу нашего странного диалога, произошедшего, когда мы летели в Майами. О нем я старался не думать. На обратном пути Джеймс почти не разговаривал со мной и весь полет читал какую-то книгу в тонкой обложке, иногда поглядывая на приборы. Все выглядело так, будто, между нами, ничего не произошло. Хотя, что между нами произошло? Впрочем, не будем об этом. Пару дней назад Терренс поругался с Мери, своей невестой. Девушка сообщила ему о том, что беременна, но он не обрадовался этому известию и сказал ей сделать аборт, она пообещала, что сделает, но так и не сделала. Пока Джеймс об этом не знал. Мери искренне надеялась, что он все же изменит свою позицию и согласиться оставить ребенка. А еще она думала, что как только их малыш родиться он полюбит его всей душей, будет покупать кучу вещей и игрушек своему ребенку, а ей, за то, что она его родила, подарит машину или кольцо с огромным бриллиантом. Мери любила Джеймса и если не верила, то хотела верить в то, что с появлением ребенка их отношения наладятся. Она не хотела убивать ребенка. Дело могло быть в том, что она хотела ребенка или в воспитании. В любом случае, Мери не сделала аборт. Так вот, после сегодняшнего рейса Джеймс вернулся в свою бруклинскую квартиру он, как не сложно догадаться, встретил там Мэри. Она была не накрашена, некогда роскошные белые пряди были завязаны в небрежный пучок и одета она была в максимально несексуальный шерстяной халат. Мери было немного неловко то, что она так выглядит. Девушка была уверена, что Джеймс с ней только ради секса, и понимала, что подобный внешний вид его вряд ли обрадует. Причиной такого странного внешнего вида Мери, по ее словам, была глубочайшая депрессия. Девушка записалась на аборт и чуть было не сделала его, но в последний момент поняла, что не в состоянии убить своего ребенка. Она рассказывала об этом Джеймсу и плакала. Узнай я все подробности их отношений не через месяц с небольшим, а прямо тогда, то пожалел бы ее. Мери хотела, чтобы Джеймс простил ее. Чтобы они просто сели и спокойно обо всем поговорили. Девушка хотела все объяснить, то, что не хочет делать аборт, не хочет убивать их собственного ребенка. Мери надеялась, что Джеймс все поймет, но понимала, что все, что у нее получится сделать — это поругаться с ним. Джеймс меньше всего хотел ругаться с Мери в данный момент, пускай он и понимал, что так или иначе должен заставить ее сделать аборт. Он сказал ей, что все в порядке. Насколько я знаю это была именно фраза «все в порядке», а не «Мэри, дорогая, конечно же ты права, оставь ребенка», но она расценила его слова примерно так. Что было дальше я не знаю. Остается только гадать, что она, обрадовавшись, переоделась из домашнего халата в кружевное белье, накрасила губы красной помадой, вновь став той самой красивой Мери. Наверное, дальше они занялись сексом. По крайней мере я, на месте Джеймса, точно бы поступил так. Мэри была слишком красива, чтобы не сделать этого. Но на тот момент я и не догадывался о существовании Мери Винстон или кого-либо еще. Тогда я не знал о Джеймсе ровным счетом ничего. Тем не менее этот факт не помешал мне рассказать ему ту информацию, которой обычно не делятся со случайными людьми, по воле судьбы оказавшимися рядом. Но в Джеймсе что-то было, и я доверился ему. Самое главное, в тот момент мне казалось, что ему действительно не все равно. Я не пожалел об этом, не разу. Иронично, но если бы не тот разговор, то, возможно, событий, навсегда изменивших мою жизнь никогда бы, не произошло.
