Семь грехов и ни одной добродетели

Обжорство трудно осознать, Когда вся жизнь в ключе едином. Куснуть, сжевать, сглодать, глотать в своём довольствии унылом. © Сакра Терра - Ночь ангела

      Голод ползёт по венам, крепкой сеткой оплетая желудок и застревая комком в жаждущем насыщения горле. Нестерпимо хочется заполнить чем-то вкусным пустой рот, но Чан лишь сглатывает набежавшую слюну и старается думать о хореографии, а не о сочном курином мясе, посыпанном пряными, чуть горчащими специями. И нет, он абсолютно точно не хочет большой молочный коктейль с шоколадной крошкой и тягучим карамельным сиропом. И вообще не представляет огромную кастрюлю рамёна вперемешку со свежей, хрустящей на зубах зеленью.       Мемберы группы часто шутят на тему того, что живот старшего – большая Чёрная дыра, затягивающая в себя всё живое и неживое. Джисон и Чанбин понимающе кивают головами, вспоминая голодные времена стажёрства, Сынмин поправляет очки и начинает вещать про ускоренный метаболизм, а Чан лишь смеётся вместе со всеми, внутренне холодея и молчаливо сожалея о застрявших в голове мыслях.       Никто не должен знать о том, что он хочет укусить Уджина.       Это, в конце концов, ненормально.       Ненормально - Чан ясно это понимает, но всё равно жмётся ближе, когда старший обнимает его за талию посреди ночной кухни. Они делят на двоих огромный шоколад с апельсиновой цедрой и у Бана откровенно сводит зубы, потому что эта сладость уже десятая за последние двое суток, но голод по прежнему силён. Уджин подсаживает лидера на столешницу, устраиваясь поудобнее между разведённых коленей, и Чан откровенно залипает на то, как дёргается под кожей старшего аппетитный кадык, когда Ким слизывает с пальцев подтаявшую плитку.       В голове воет настойчивый голос, демоны внутри Бана начинают скрести нутро и грызть сердце упрямым желанием: облизать, укусить, съесть. Чана трясёт, он боится испортить всё прямо сейчас, под обеспокоенным взглядом Уджина и с каплями резко загорчившего шоколада на собственных губах. Лидер утыкается носом в чужое плечо и тихо скулит от резко нахлынувшего страха, шепча объяснения вперемешку с мольбами о прощении, и даже поглаживающая спину ладонь не становится для Бана облегчением. Старший не поймёт его странной болезни, так что пусть лучше бежит, убирается прочь, ведь Чан едва держит себя в руках и «Ты такой вкусный, хён, я не могу устоять». Бан просит оставить его навсегда, потому что он любит, но любит извращённо и так, что хочется прокусить чужую кожу, ощутив на языке солоноватый вкус крови, так что беги, хён, спасайся, пока есть возможность…       Но Уджин лишь тихо смеётся, прерывая полубезумный монолог, плотнее прижимается бёдрами и вынуждает Чана поднять голову, смотря глазами в глаза.       В зрачках Кима – что-то зовущее, тянущее, безумное, жаркое, толкающее на странные поступки и убивающее страх. Утром, когда они разойдутся по комнатам в надежде урвать пару часов драгоценного сна, бёдра старшего будут покрывать засосы различных оттенков алого, а насытившиеся демоны Бана на время затихнут, перестав грызть нутро.       Уджин не может понять странные порывы Чана, но может облегчить его страдания.       Уджин болен по своему.