он говорит что видел Смерть

Иногда Смерть устаёт быть костлявой старухой с косой, потому что каждому хочется нравиться людям. Тогда Смерть надевает тело красивого юноши и идёт в Мир чтобы нравиться. Тело сидит замечательно, нигде не жмёт, не вызывает неприятных ощущений. Девушкой Смерть пробовала быть, но в юношеском теле ей куда уютнее и спокойнее. Смерть спускается в Мир и вдыхает непривычный, слава тьме, всё так же не нужный воздух полной грудью. Мир пахнет пряно и сладко, солоно и кисло, холодно и перечно, Мир пахнет людьми, их голосами, подкроватными тайнами, страхами, пересудами, молитвами и мечтами – Смерть закрывает глаза и запоминает каждый нюанс. Обычно Смерть приходит в Мир ненадолго: выпивает, танцует так, словно от этого зависит судьба всей вселенной, потом собирает свою жатву, и возвращается к себе. Старик Харон, как всегда, кисло улыбается, безучастно спрашивает «ну как там, хозяйка?», да отталкивает лодочку от покатого берега, уперевшись в него старым, как сама жизнь, шестом. Смерть хмельно смеётся в глубине своего капюшона, перебирает в костяных пальцах новые чётки, но говорит с искренней мягкой брезгливостью «шумно там, Хар, ничего не изменилось». Кормит Цербера, ссыпает собранные огоньки жизней в подставленные ладони Ангелов-распределителей, и уходит в свои покои, где тьма и тишь, тишь и тьма. Смерть надевает тело красивого высокого юноши, расправляет его плечи и идёт в Мир. В Мире – вино, сыр и виноград, весёлая музыка и люди. Бесконечные люди. И каждый из них однажды встретится с ней, и будет смиренен и тих. Это только пока живы, они ничего не боятся и верят, что её, Смерти, точно нет, по крайней мере, так думает каждый именно про себя. Хмельная Смерть идёт по ярко освещённой улице бездумно выбранного городка, заглядывает в окна, собирая дозревшие и уже потухающие огоньки. В этом городе их оказывается немало - Ангелы-распределители будут довольны. - Привет, - говорит человеческое отродье, безобразно юное, непозволительно живое, возмутительно бесстрашное. Просто говорит, так, словно не чувствует беды. Впрочем, бывают и такие, почти слепые, как новорожденные котята. – Давай знакомиться? Как тебя зовут? Смерть усмехается, чуть растянув чётко очерченные губы в лёгкой улыбке, и смотрит на отродье с едва уловимым интересом. Пожимает плечом, поправляя капюшон так, чтобы было видно её – его – почти идеальное лицо в свете уличного фонаря. - Ты очень красивый, - ошарашенно выдыхает человек, и выглядит несмышлёным щенком. - Опасный, - уточняет Смерть. – Уносил бы ты ноги, пока жив. - От тебя и смерть принять не страшно. Смерть смеётся, гулко и бархатисто, обнажая ровные зубы, открывая беззащитную в любом теле шею, а человечье отродье смотрит, не отводя восхищённых глаз. Это неожиданно приятно греет. - Как тебя зовут? – повторяет человек, и то ли пробует улыбнуться, то ли пробует улыбку сдержать. - Можешь придумать любое имя, - тянет Смерть, - любое будет равнозначно чужим. Истинное моё имя тебе предстоит узнать ещё не скоро… раз уж мы разговариваем с тобой. Смерть смотрит на почти угасший огонёк в его груди, упорно и весело разгорающийся заново огонёк. Никогда прежде Смерть не делала таких щедрых подарков своим спутникам. Никогда не уступала Жизни. - Ты как принц из сказки. Смерть надменно фыркает, но продолжает стоять рядом, улыбаться и смотреть. Человеческое отродье и правда похоже на щенка, на преданного щенка, из которого может вырасти по-настоящему достойный пёс. - В моей сказке нет принцев. - Как она называется? Смерть усмехается и снова прячет лицо в густой тени капюшона. - Всегда вам нужно всему дать имена. Открою тебе секрет, мальчик. Легенда о том, что дав чему-то имя, ты делаешь это своим и безопасным – вздор и пустословие, не имеющее ничего общего с реальностью. - А как мне сделать тебя своим? - Всему своё время, мальчик. – Смерть смотрит в спины удаляющимся троим, которым было суждено отдать Смерти в полноправное владение огонёк этого щенка, но которым так же было суждено не исполнить предначертанного. – Однажды. Обещаю. Смерть уходит, превращаясь в уличную темноту, не разрезанную фонарями, оставляет помилованного человека одного. Смерть ходит между людей, в какой уже раз ходит между людей, и всё пытается понять: за что же каждый смертный держится столь яростно. Что настолько ценного между Ничем и Ничем, из которого приходят и в которое уходят души-огоньки. Пытается распробовать Жизнь, и всё ей кажется, что вот-вот, что она на грани, ещё шаг, глоток, звук, вкус – и она поймёт. И не может понять. - Как тебя зовут? – спрашивает человеческое отродье, спасённое, бесстыдно живое, а улыбается так, что Смерть невольно останавливается и смотрит ему прямо в глаза. - Дай мне любое имя. Какая разница, каким словом ты меня назовёшь? Человеческий детёныш, возмутительно юный, горячий, живой, склоняет голову на бок, думает. - Может, Сонхва? Смерть пожимает округлым плечом и кивает. - Пусть так. Мне нет дела, я уже говорила. - Ты же юноша, - смеётся человек, - а юноше пристало говорить о себе «говорил». Ты что, иностранец? Смерть смеётся, коротко и горячо, потому что предположение кажется ему более чем забавным. Смерть смеётся, откинув голову, да так искренне, что привычный капюшон спадает на плечи, обнажая изумительно солнечного цвета волосы. Человеческий детёныш выглядит так, словно в одно мгновение безвозвратно потерял разум, потому что смертные не рассчитаны на то, чтобы видеть подобное. - Ты даже не представляешь, насколько я иностранец. - Ты смертельно красив, - выдыхает человеческое отродье, и Смерть отвечает почти ласково: - И снова ты даже не представляешь, насколько ты близок к истине, Чон Юно. - Откуда ты… - Я очень мудрая… мудрый, если тебе угодно. Смерть смотрит на отродье, и мягко проводит по его округлой щеке самому себе непривычно тёплыми пальцами. Смерть смотрит на непростительно юного мальчишку, ещё не разменявшего свой третий десяток земных лет, и молчит. У Смерти ничего нет, поговаривают некоторые романтики, что её и самой-то не существует, что она – выдумка, страшилка, пережиток прошлого… А значит, у неё нет и сердца, чем оно хуже прочего ливера? Сердца нет и никогда не было, да только теперь его действительно нет, нет, нет, потому что этот бессовестный наглец его украл. - Не многие могут взять то, чего не существует… - тянет Смерть, наречённая глупым именем Сонхва, и смотрит на того, кого впервые не смогла забрать. И огонёк его разгорается, почти пылает. – Не многие могут избежать неизбежного. - А я смог? - Ты смог, - кивает смерть. Человеческое отродье улыбается, искрится искренним, неподдельным счастьем, когда смотрит на свои ладони, словно и сам видит в них украденное сердце, бесконечно старое и совсем юное одновременно. Смерть позволяет детёнышу себя поцеловать. Её новое тело восхитительно чувственное и чувствительное, а раньше, сколько бы не ходила в Мир, таким не развлекалась. Целоваться Смерти нравится даже больше, чем пить вино и слушать живые песни неумолимо к ней идущих людей. - Ах… Смерть выдыхает едва слышно, прикрыв глаза, и дыхание её пахнет промозглой стынью, инеем, болотной травой. Пахнет последней брусникой, хвощом и горькой хвоей. - Я люблю тебя, - жарко говорит человек Юно, глядя на Смерть, лежащего под ним на холщовых простынях, на отсветы оплывших свечей на его бледной коже, прижав его своим телом к казёной постели в казёной комнате под самой крышей на одной из окраинных улиц города, на одной из окраин Мира. – Я люблю тебя. Смерть снова смеётся, густо и лениво, как хмельная, бесстыдный и абсолютно спокойный – когда знаешь, что твоё сердце в надёжных, но смертных руках, беспокоиться не о чем. Всё временно. Смерть снова смеётся, а человеческое отродье выглядит, как раненый зверь. - Тебе всё равно? - Что ты. – Мурлычет Смерть. – Просто ты непозволительно глуп… впрочем, в столь юном возрасте простительно и не такое… так горишь, дитя, смотри, как бы тебе не сгореть. Человек Юно хмурится, сверлит тяжёлым, ищущим взглядом, храбро смотрит прямо в чернючие Смертины глаза. И не боится. Ничерта не боится. - Что у тебя внутри? - Болото и стынь, морошка и вереск, вербейник и прошлогодняя листва. Тебе ли не знать, ты же такой зрячий, моя душа. Смерть тянет к себе, целует ласково и горячо, не забирая ни толики света пылающего огонька. - То есть, - тянет Смерть, и закрывает глаза, - ничего. Ничего внутри. Человек Юно слушает и долго молчит. - Сердце? - У тебя. - Душа? - Ты. - Это признание? - Это обещание очень долгой жизни. - Мне кажется, я знаю, кто ты. - Вздор, - улыбается Смерть, и обнимает так, как обнимала бы человеческая женщина – трепетно и обжигающе хорошо. Человеческое отродье покорно молчит, проглатывает несказанные слова, но надолго ли может хватить беспокойного счастливого щенка? То-то и оно… - Как я должен был умереть? – спрашивает он тихо, когда одна из оставшихся трёх свечей гаснет, догорев. - Тебе незачем это знать. Смерть не удивляется даже, потому что всё идёт так, как суждено. Как суждено. - Скажи. Я хочу знать, от чего ты меня спас. Смерть молчит немного, а потом треплет мальчишку по волосам, поворачивается на бок и сама смотрит в глаза. - Нож под рёбра. Они были пьяны, их было трое, у тебя был кошелёк. - Я люблю тебя. - Пустое, - говорит Смерть, и язычок пламени последней свечи отражается в его глазах. – Пустое, раз ты всё знаешь. Вообрази себе человека, что будет столь же пылко признаваться в любви к твоей рубахе. Это моё тело – не более, чем одежда. Надоест – выброшу, надену другое, когда захочу. - Но у меня твоё сердце, - вдруг неприкрыто лукаво улыбается человек Юно, и тянется Смерть целовать. – Я дал тебе имя, и теперь… - … ничего не изменилось. Мы встретимся снова, и я провожу тебя к Ангелам-распределителям, а потом… - Что ждёт меня там? После… тебя? Смерть пожимает обнажённым плечом, и последняя свеча гаснет, оставляя в крохотной части Мира только голоса и слабый запах зрелой морошки. - Не знаю. Я там не бывала… не бывал. Я – лишь проводник, моя душа. Я – лишь проводник. - Я люблю тебя, - жарче прежнего шепчет человек, и огонёк его сияет ярче всех свечей, - возьми меня с собой. - Не могу. - Можешь, - целует человек Юно ртом в рот, - можешь, любовь моя. Я подружусь со стариком Хароном, приручу Цербера, с Анубисом буду играть в карты, пока ты будешь нести свою службу. Смерть молчит, и ей кажется, что она чувствует, как бьётся сердце. Настоящее, живое, пусть и не в груди, а в заботливых тёплых руках смертного мальчишки, осмелившегося познать Смерть, не умерев. - Соглашайся, - просит он. – Соглашайся. Мы будем счастливы теперь, и навсегда. Смерть молчит, и ей кажется, что это тело продержится больше, что прийти в Мир было хорошей идеей, и что нравиться людям совсем не интересно, когда тебя любит один человек. Один-единственный человек. - Тогда… припаси для Харона монетку. Он очень привержен традициям. OWARI