500 miles

Джо встретил его уже таким. Прямо там, в центральной кофейне – поджимающим губы после глотка слишком горячего чая, водящим кончиками пальцев по книге и недоверчиво поднимающим брови, когда Маццелло подсаживается к нему, начиная тараторить что-то про вкус местного кофе. — Ты совсем не умеешь флиртовать, приятель, — в голосе у парня столько сарказма, что хватило бы распихать по всем карманам пальто, неуклюже наброшенного на спинку его стула. — Но я заинтересован. Джо, вообще-то, не силен в анатомии, но с уверенностью может сказать, что ухнувшее камнем вниз собственное сердце, стучащее где-то на уровне желудка – это за гранью нормы. Все, что он успел считать, когда впервые увидел этого странного блондина за соседним столиком: нацепленные на нос темные очки, горчичный потертый свитер с винным пятнышком у самой горловины и строчки из точек вместо обычных букв на страницах в руках. Все, что он успел считать, спустя две минуты начав разговор: перед ним сидит самый большой засранец из всех, что ему доводилось встречать. — Надеюсь, лицо у тебя не очень, — он говорит, — потому что по голосу и запаху ты просто блеск. Я Бен. Джо, вообще-то, не силен в хирургии, но думает, что самоиронии этого парня срочно необходима ампутация. Если поначалу Маццелло удивляется его манерам, то спустя неделю уже отчетливо понимает: Бен – не беззащитный слепой котенок, ищущий помощи. Бен – нахальный, самоуверенный придурок. Он носит темные очки в любую погоду не потому, что стесняется своих белесых глаз, а потому что дневной свет вредит роговицам, гений. А еще – я же выгляжу в них как Джоуи Рамон, разве нет? Бен чешет бигля за ухом и говорит, что Фрэнки – его лучший спутник, хотя Маццелло всегда был уверен, что поводырями выбирают лабрадоров. Бен смеется, когда узнает, что Джо – фотограф, и просит показать ему свои лучшие снимки. Маццелло даже спустя несколько недель по привычке ведется на это. Пока Джо натирает рукавом объективы камер и восхищается фотосетами Ричардсона, Бен издевательски говорит, что работы Терри – лучшее, что он видел в жизни. Но затем все равно идет с Джо на выставку, где мужчина восторженно комментирует каждую вывешенную фотографию, пока парень будто бы со знанием дела поддакивает и улыбается себе под нос. В кармане у него всегда гремит портсигар, доверху набитый сигаретами разных марок и перечномятными леденцами – «на случай, если ты вдруг захочешь меня поцеловать». Джо нервно смеется, теребит пальцами край собственной кофты и надеется, что в следующий раз Бен предложит это не прямо в центре людного кафе. Жизнь вслепую, по словам Харди – как поездка в Диснейленд. Только все горки там – заржавевшие, скрипят и грозятся обрушиться каждый раз, когда ты садишься в вагончик. Бен спрашивает: — Не хочешь прокатиться со мной? — ведь ему нравится рисковать. А еще – якобы случайно хватать руку Джо, когда они оказываются на эскалаторе в метро. Харди не любит общественный транспорт, поэтому большую часть времени они ходят пешком. Джо кажется, будто они прошли уже минимум полмира, по ощущениям – еще и босиком. Но из раза в раз он терпеливо ждет, пока Бен болтает со знакомой официанткой в кафе, гладит закидывающих на него лапы незнакомых собак на аллеях, медленно обходит каждую знакомую трещину в асфальте без его – Джо, – помощи. Парень терпеть не может все эти жесты доброй воли и предложения помочь. Когда Маццелло впервые открывает перед ним дверь в магазин, Харди картинно кланяется ему под удивленные взгляды продавцов, а Джо по-мальчишески краснеет. Когда мужчина предлагает ему донести покупки до квартиры, Бен называет его денди недоделанным и просит только нажать на кнопку вызова лифта. А еще парень ненавидит, когда его собеседники молчат, поэтому Маццелло и сам не замечает, как отучивается от кивков головы и многозначительных взглядов, бессмысленных жестов и хмыканий. Вместо этого он бесконечно может описывать, как в детстве впервые нашел полароид на пыльном чердаке, как упал с велосипеда, как долго у него заживала рука в гипсе. И прерывается только на глоток ледяной шипучки из банки непривычно сосредоточенного Харди. Бен – первый в его жизни человек, кто действительно слушает, а не ждет своей очереди заговорить. Бен – последний в его жизни человек, который разрешил бы себя фотографировать. Поэтому Джо не может поверить в происходящее, когда Харди спокойно сидит перед объективом его камеры и даже почти не отпускает насмешливых комментариев, вроде кажется, я моргнул или поубавь вспышку, я здесь не хочу ослепнуть. Маццелло любит искусство – поэтому, наверное, медленно влюбляется и в Бена, с его точеными кистями рук и неидеальной улыбкой; с зимними глазами, неожиданно более живыми на пленке, чем у всех его натурщиков до этого вместе взятых. Они сидят на лавочке в ночном парке, когда Харди неожиданно рассказывает, как раньше любил играть в местном театре. А затем делает глоток имбирного пива, морщится и говорит: — Нахуй искусство, оно для зрячих. Говорит: — Когда дети в магазинах громко спрашивают у мамочек, что у этого дяди с глазами, главное – вовремя поднять очки. Иначе точно не заревут. Джо все пытается разглядеть в нем хоть намек на слабость, но парень упорно поднимает нос кверху, отпускает шутки про самого себя и совершенно не заботится о том, что его рубашка сегодня не подходит под цвет обуви. Они ходят в кинотеатры, и под конец показа люди вокруг них уже устают шикать, ведь Джо постоянно описывает Бену картины, происходящие на экране. Харди ни черта не слушает – только облизывает карамельные от попкорна пальцы, а затем говорит, что французы все равно не умеют снимать кино. Бен наугад выбирает пластинку из собственной коллекции, на ощупь вставляет ее в проигрыватель и в шутку приглашает Джо на медленный танец. И Маццелло не жалуется, когда Харди наступает ему на ноги, ведь крутить вальс под Игги Попа довольно сложно. Бен наизусть знает реплики из того фильма Финчера про взрывы зданий и драки в клубе, но уже не помнит, как выглядит Брэд Питт. Бен утверждает, что о человеке намного больше говорит запах его тела и вкус в научной фантастике, чем цвет глаз или форма ушей. Харди втягивает носом воздух рядом с Джо и шепчет, что тот пахнет домом. А еще, на удивление, хорошо разбирается в фантастике. Маццелло без раздумий позволяет Бену дотронуться до своей щеки, когда парень спрашивает разрешения узнать его лицо. Харди изучает его кончиками пальцев в мельчайших деталях, запоминает, пока колени Джо трясутся от непонятного волнения. Вдруг – не понравится? А Бен только улыбается, проходясь по чуть отросшей щетине, доходя до чужих губ. Дотрагивается осторожно, обводит каждую трещинку и удивленно выдыхает, когда Джо неожиданно целует кончик его большого пальца. А затем – губы напротив, и Маццелло может поклясться, что лучше поцелуя у него за всю жизнь не было. Бен сначала теряется, а затем хватается за его плечи, как за спасательный круг посреди толщи воды. И губы у него чертовски мягкие, отдающие шампанским, пустая зеленая бутылка от которого сейчас валяется где-то у них под ногами. И трясет парня так, будто Джо вот-вот вынесет ему смертный приговор. И говорит Бен потом то, чего точно не ожидаешь услышать после первого поцелуя: — Ты же понимаешь, что это навсегда? И указывает подрагивающей рукой на глаза. — Понимаю. Тогда Бен облегченно выдыхает, словно от ответа Маццелло зависела вся его жизнь. Последнему же кажется, что именно с этого момента вся его жизнь будет крутиться вокруг сопящего куда-то ему в шею парня, с его вечной тягой к крику о том, какой он независимый, как он не нуждается – до сорванных связок и покрасневших щек не нуждается в жалости. — Это не жалость, — Джо как-то поправляет, почти задыхаясь, пока с боем натягивает ему шапку до самых бровей. — Это забота, сукин ты сын. Харди в итоге всю прогулку дует губы и недовольно трет красные – наверное, от холода – щеки, но шапку больше не снимает. — Если я что-то разобью, то сразу извини, — Бен ведет рукой по стене, пока другую сжимает ведущий его Джо. Маццелло думает, что даже если бы парню пришло в голову вывернуть все его шкафы с одеждой, опрокинуть штативы или развести костер прямо на полу спальни, – он не был бы против. Потому что Харди, впервые осторожно ступающий по паркету его квартиры, смотрится в ней лучше, чем любой гость до этого. Когда Бен нащупывает ладонью стенд с развешанными свежими фотографиями и спрашивает, что на них, Джо малодушно благодарит бога, карму и что угодно за то, что парень не может увидеть снимки. Потому что Харди наверняка взбесился бы, узнав, что на сорока из пятидесяти четырех – его лицо. (На остальных Джо удалось запечатлеть только руки, полы пальто или взлохмаченную макушку). Маццелло думает, что все закономерно: он и раньше фотографировал то, что казалось ему красивым, и поэтому теперь в его фокусе только Бен, Бен и Бен. Через неделю Харди в его квартире ориентируется лучше, чем ее хозяин. Пока Джо задевает мизинцами дверные косяки, теряет среди всеобщего хаоса все кофейные чашки, парень каким-то удивительным образом увиливает от острых углов и легко находит пропажи. Намазывает на хрустящие тосты тройной слой черничного джема, не оставляя за собой ни капли на столе; открывает бутылки эля зажигалкой и искренне ужасается, когда узнает, что Маццелло пьет безвкусный чай из пакетиков вместо настоящей заварки. И Джо уже не вздрагивает каждый раз, когда видит в руках парня чайник с крутым кипятком или кухонный нож, ведь знает: Бен в этом доме меньше всех нуждается в помощи. Зато, кажется, в помощи с каждым днем все больше нуждается сам Маццелло, когда с закрытыми глазами легонько водит подушечками пальцев по ямочкам на пояснице Бена, пока тот спит. Чертит маршрут по линии позвоночника вверх, путает пальцы в мягких волосах, и перестает только тогда, когда боящийся щекотки Харди начинает ерзать и что-то неразборчиво бубнить в подушку. Джо не может понять. Поэтому спрашивает его однажды, каково это – спать с человеком, совершенно ничего не видя. — Очень просто, — Бен стряхивает сигарету, ни разу не промахиваясь мимо стеклянной пепельницы. — Просто, но ты как будто горишь, и кровать горит, и все в огне. Ощущения намного острее. Джо и представить не мог, что можно любить вот так. Сумасшедше. Удивительно. Вот так – не видя, только смутно представляя себе внешность человека, с которым уже почти каждую ночь делишь постель. Вот так – выгибая спину до хруста позвонков, отдаваясь полностью. Бену, конечно, это доказать трудно, но лицо парня, когда он в руках Джо доходит до пика, до точки невозврата – его лицо лучше любого перфоманса, любого произведения искусства. Маццелло стирает потом с его живота и груди белесые капли и чувствует, будто сжег этой ночью половину Лувра. И он готов закрыть глаза даже на то, что каждый раз ему приходится мерзнуть, ведь Бен перетягивает на себя все одеяло. На то, что после душа парень гордо шлепает в одном полотенце на кухню, оставляя за собой мокрые и скользкие цепочки следов. Или вовсе голышом, ведь смущаться, по его же словам, нечего, когда ты не видишь себя со стороны. Джо, кажется, любит каждый сантиметр его тела, о чем и сообщает вслух, с улыбкой смотря, как Бен от неожиданности впервые роняет чашку на мягкий ковер. Маццелло знает, что парень в нем не нуждается так же, как в помощи и жалости, но все же просыпается, когда слышит тихие всхлипывания с другой половины кровати. — Бен? — в полутемноте находит парня, с головой зарывшегося под одеяло и задерживающего дыхание. — Мне снилось твое лицо, — он говорит, а затем утыкается в предплечье Джо, и последний чувствует, насколько тяжело и часто бьется сердце парня. — А теперь я его снова не вижу. Джо целует его взмокший лоб с напряженной складкой между бровей, целует соленые щеки, припухшие веки и клянется, что это совсем неважно, что Бен может изучать его тело вдоль и поперек сколько угодно, и что выглядит Маццелло все равно так себе, а Харди посмеивается и шепчет, что в этом он и не сомневался. И перед тем, как заснуть, в очередной раз аккуратно ощупывает его лицо, будто на проверку, будто удостовериться, что они все еще рядом. Только после этого успокаивается и говорит уже в полусне, что Джо – все, что у него есть. И что он сам, конечно, ни в чем не нуждается, но совсем не против, чтобы Джо продолжал фотографировать его и дальше.