пожалуйста, хватит

… огосподибожемойзачтомнетакоенаказание… Герка — однозначно сумасшедшая ебливая сучка, которая, блядь, совершенно ничего не знает о правилах приличия. То, как он сжимает в этих тонких губах сигарету; то, как убирает за ухо отросшие волосы, — всё это настолько, блядь, заводит, что Миха вынужден жрать собственные губы, чтобы не пялиться. Но он пялится. — Хватит смотреть на меня. Этот голос — противный, прокуренный донельзя, насмешливый (такой, блядь, шлюший, если честно), Михе хочется выебать его голос, Господи, что этот мудак делает, Господи, Герка, перестань… Герка падает назад, откидывается в пустоту ночи, цепляясь этими паучьими пальцами пианиста в облезлые перила ограждения (Господи, пусть он упадёт, вода изуродует всё, даже его смазливую ебучку, даже эти девчачьи пальцы, от которых за километр несет никотином, Господи), и улыбается как ебаный романтик, как ебаная семилетняя девчонка, которая в первый раз увидела океан. Отче наш, зачем ты создал его таким?.. Михе хочется выдернуть его блядские глазища и заставить смотреть только на себя. Но приходится пялиться в воду, на блёклые отблески мёртвых звёзд, таких же пустых и холодных внутри, как и ебаный Герка. — Эй, Миш… — он старается не поднимать глаз — вода такая безумно интересная, надо же! — не хочешь сдохнуть вместе?.. Герка смеётся, заразительно и полубезумно, и тянется к бутылке. Щёки у этого выблядка мокрые, будто от слёз, но Миха твердо уверен, что под рёбрами там точно нет никакого сердца, — это наверняка просто морская вода. Где-то в городе завывают собаки. Где-то в море завывают киты. Михе кажется, что он тонет — тонет в этой тёмной воде, тонет в смехе Герки, тонет в ебаной неге, разливающейся по телу после каждой полуулыбки этих губ и полувзгляде, направленном не на эту ебаную воду и не в этот бескрайний космос (Господи, пожалуйста, хватит создавать столько пустых, но прекрасных вещей). — Герман, хватит… — он не может больше, не может тонуть, не может не тонуть, не может, блядь, быть, а Господу, кажется, всё равно; Отче, куда же ты смотришь; я ведь тут, ты слышишь, это я, Миха… Герка — мудак, Герка по-шлюшьи болтает ногой в воздухе, и улыбается невинно, так, будто собирается превратить весь этот четыреждыблядский океан в вино, или, например, в водку, и Миха умирает. В стотысячный раз. — Ладно, — пожимает наконец плечами этот ублюдок, и спрыгивает с перил. На его руках — куски краски, он цыкает, отряхивая их об и без того замызганные джинсы, и замирает. Миха молчит, наблюдая, как в чужих глазах рождаются сверхновые. (Отче наш, прости меня за все грехи мои, хватит мучать меня, аминь, пожалуйста, да светится пусть имя твое.) — Миш… — Геркины глазища смотрят куда-то мимо, в чёртов одному ему известный дивный новый мир, смотрят так мечтательно и наивно, что хочется удавиться. Этот светловолосый выблядок подаётся вперед — Миха чувствует его дыхание где-то на висках, чувствует, как маленькой птичкой бьётся под ребрами несуществующее наверняка сердце. Герка безбожно пьян. — Герочка, хватит… Но Герочка не «хватит». Герочка смеётся голодным шакалом, Герочка пытается унять безбожно трясущиеся руки, сплетая пальцы в молитвенном жесте. «Герочка» больше не любит Миху, он любит дешевое пойло, дорогущие сигареты (кто вообще придумал тратить на курево столько денег?!) и резаться, как тупая пиздёнка лет четырнадцати; все его запястья в блядских червяках шрамов; Миха ненавидит всё это, Господи, как он всё это ненавидит. — Хватит. Губы Герки горячие, пересохшие и дрожащие, после них на лбу остается жгущий кожу отпечаток; Миху трясет (Господи, хватит, мы и так измучены, пожалуйста, хватит играть!..). И он умирает в сто тысяча первый раз.