Цветы и песни хозяина красных чернил

      Так говорят ур-Соединяющий и дыхание Чармы,       что действительно знают Дарителей жизни...       Там слышу его слово, действительно его,       Дарителю жизни отвечает птица-издающая-тон.       Он поет, предлагает цветы, предлагает цветы.       Как раскрошенная яшма и перья крикуна,       сыплются его слова.       Может быть, там удовлетворяется Даритель жизни?       И это есть единственно истинное на земле?

                    1       Наставник Гилвот ведет урок.       Это невысокий мер с резкими, словно из камня выбитыми чертами лица и морщинами, похожими на трещины в этом камне.       У него достаточно вычурных титулов, а смысл в них один: кена Гилвот делает из небытия бытие, из невнятных, условно безымянных и бесполых теней меров – меров, имеющих лицо и голос.       И меров, имеющих лицо и голос, он может заставить затворить уста и утратить имена.              Старший из детей Тейрана, Сунгта, расположился ближе всех к наставнику. Слушает он внимательно, но делает вид, что нет. Обманывать младших сиблингов относительно своего интеллекта – старая, во многом остодоевшая, но всё ещё важная игра. Он не доверяет никому, кроме отца, и знает, что придёт время, когда это если не спасёт ему жизнь, то выиграет несколько лет.       Косой осенний луч солнца, проникающий в окно, вызолачивает медь двемерских доспехов.       Затянутый в алый шёлк Морвин сидит чуть позади-слева, почтительно склоняет голову над записями, но все знают, что по делу там ровно половина – аккуратные абзацы текста перемежаются стихами, рисунками, портретами окружающих и вовсе странными, небывалыми картинками, например стилизованными гуарами, пожирающими свои хвосты, или даэдротами, выгрызающими друг другу горло.       Ворин зато сидит рядом с ним со спиной, прямой, как палка. Пишет мало, зато как-то очень по делу; значки даэдрика у него ровные и такие же однозначные, как осанка. Выбирать одежду ему ещё не дозволено, потому это обычный белый лён.       Ирет, что на занятиях кутается в расписную накидку, положено находиться от мужчин подальше. Потому Ирет устраивается как можно плотнее к Ворину и следит, как тот структурирует информацию. Рисовой бумаги им дают не так чтобы много – как ей хочешь, так и распоряжайся. Морвина спасают убористый почерк и скоропись, Ворина – лаконичность слога, Ирет – наблюдательность, Сунгту – повторение пройденного.       Эндаса спасает только память: ему ни бумаги, ни пергамента, ни письменных принадлежностей не положено, хотя писать он умеет – научила мать.       Он уже счастлив, что Консул разрешил, и можно устроиться в Доме Чернил и слушать, не ожидая каждую секунду, что стража изловит его, сидящего у стены или на крыше, и выставит вон.       Сегодня Гилвот ведёт речь о посвящении. Инициации для кимера из такого богатого и старого Дома, как Дагот, особенно принадлежащего к верхушке – дело долгое. Поэтапное.       Сперва получаешь дыхание – это нетрудно, мать просто рождает тебя. Потом имя. Потом лицо. Потом сердце и наследие. Потом голос.       Имеющий имя лишь существует - в рамках своей семьи, своей касты или судьбы, что клан определил ему.       Имеющий лицо отвечает за свои слова и поступки. Этого состояния мер достигает в тринадцать лет, пройдя соответствующее испытание.       Имеющий сердце может вступать в сражения и является полноправным членом своего клана. Он может выбирать одежду, рабов, утварь и необходимые ему оружие и принадлежности. Таким мер становится, преодолев испытания тела и ума.       Имеющий наследие вправе заводить любовные отношения открыто. Таким мер становится после того, как жрецы Мефалы проводят с ним три ночи, открывая то, что каждый велоти должен знать о любви и смерти.       Имеющему голос дозволено высказывать свою волю перед другими, спорить, задавать вопросы, нарекать своих детей и распоряжаться имуществом, что создал или приобрёл. Таким мер становится к тридцати годам и только после одобрения Консула.       Всё это, конечно, касается живых.       Такие, как Эндас, ритуально нечисты и посвящены Прядильщице - потому их запрещено видеть, запрещено разговаривать с ними напрямую, иметь какие-либо контакты, давать им свою посуду, деньги или вещи. Это особенные меры, Тени Мефалы, изнанка её пряжи; пути их - тайна, а те, кто тронет их - нарушают замысел Принца Тайн.       Убивший подобного мера вырывает узлы из гобелена судеб, а потому должен немедленно занять место убитого.       Сунгта позволяет себе фыркнуть и сказать: что за варварство! Нет смысла в старых чарах крови, подобранных в скитаниях велоти по землям дикарей и недов! Нет смысла творить столь изощрённые печати против мертвецов! Разве не смешны мрачные и запутанные культы даэдра, разве нет народов, что обходятся без помощи “чужих предков”, “усыновителей”, крови Падомая?       Гилвот сидит в пяти шагах от него, но пощёчина, которую наставник даёт сыну Консула, ощутима так же, как и невидима глазом: Сунгта только головой дёргает, да на щеке у него расцветает алое пятно.       - Мы на земле лишь на время, полудвемер, но время это долго. Глупец будет ссориться с небом, землёй, предметами или мимолётностью. Ты оспариваешь существующее в угоду удобству и гордыне ума, который есть всего лишь один из множества. Истреби подобное понимание.                     2.       Эндас смеет украсть несколько листов бумаги, чтобы зарисовать схемы строения Аурбиса, оказывается пойман и получает после занятия свою порцию наказания – а именно отправляется помогать бальзамировщикам трупов на другой конец территории Когоруна.       Велоти хоронят мертвецов разными способами, но у Даготов свои обычаи. Трупы знатных меров их Дома не могут быть сожжены, пока в них остаётся магия, а потому должны быть мумифицированы и положены в склеп, где хранятся определённое количество лет или до особенного случая. Трупы простолюдинов, рабов и перебежчиков сжигаются.       Трупы некоторых преступников консервируются особым образом – для сохранения возможности допроса духа. Привязка духа к трупу – не по методике Призрачного Предела, о нет – тоже часть наказания. Эндас присутствует при отвратительных ритуалах подобного толка. Это ещё не некромантия, но уже и не то, что иные народы считают допустимым.       Он терпеливо переносит смрад и ритуальную нечистоту подобного занятия. Ему уже бояться нечего – Эндас и так полон скверны даже более, чем каста Раздевающих Плоть. Сперва ему не доверяют ничего, кроме как выносить отбросы и менять раствор в длинной, предназначенной для вымачивания бинтов и просолки органов посуде, но потом подпускают к наблюдению за различными операциями.       И он смотрит, и видит, и затем повторяет, когда получает разрешение.       Бальзамировщики единственные разговаривают с ним свободно. С тех пор, как мать увезли, Эндас мало от кого слышит обращённые именно к себе слова – если ему хотят что-то сказать, говорят словно в пространство, а он должен понять, что имелось в виду.       Заметить Печать – значит, прикоснуться к её мерзости.       Здесь, в Доме Печали, скверной пропитано всё, но и ограничений потому нет. Эндас учится анатомии, препарированию, составлению рассолов и смесей, чарам, что затягивают даже мёртвую плоть, и чарам, что её отверзают. Он учится рисовать краской на неживых лицах так, чтобы они казались лицами спящих, и ворует пигменты, чтобы на своём изобразить всякое.       Он учится открывать мертвецам уста и вызывать духов, что говорят, но не бальзамировщики преподают ему эту науку. Знание приходит само, как и многое: голоса в ночи, или способность заставлять животных двигаться, как Эндасу хочется.       Дагот Ревас умирает не своей смертью. Его тело доставляют в Дом Печали к вечеру – и Эндас, оставленный там ночевать и бдеть, вовсе не читает положенных ритуальных формул, напитывая окоченевшее тело нужными чарами. Он развлекается, заставляя – сам не зная как – застывшую кровь разогреваться и течь, а труп напыщенного жреца ходить по залу, дёргаться и ломаться в дурацкой пляске.       Утром, конечно, тот уложен в подобающей позе, но нельзя не заметить специфических повреждений.       Те, Кто Раздевают Плоть, выгоняют сына Тейрана из Дома Печали.       Тому и обидно, и смешно: неужели они не поняли, в чём веселье?       И он считает своё наказание выполненным и снова приходит на уроки Гилвота. И не только на уроки: обычно кена Гилвот занят хирургией.       Магия исцеления хороша, но не там, где вырваны или сожжены куски плоти и сломаны кости.       Эндас подсматривает и тут. Его никто не гонит – не до мальчишки.       Насмотревшись на то, что делает дядюшка, и вспомнив то, что видел ещё, Эндас уходит на неделю в скалы. Находит там трупы гуаров, возится с ними, препарирует, рисует охрой на камнях, как расположены органы.       Вонь и яд его мало волнуют – даже отпугивают от него чужаков.       Набравшись храбрости, он отгоняет кагути от полупридушенной жертвы, и залечивает гуару разорванную лапу, накладывает шину на кость.       Тогда он возвращается, и крадёт некоторые инструменты, и уходит обратно.       Лечит. Экспериментирует. Проводит за этим делом почти месяц, пока Гилвот лично не является в избранную им для житья пещеру, не опаляет пламенем все её стены с зарисовками и не уводит за собой Эндаса, ковыляющего словно на чужих ногах – тот и не знал, как дядюшка на самом деле силён и что может.              3.       Гилвот давно перестал быть для Эндаса дядей.       Жрец, Заставляющий Других Обретать Лицо. Знающий Вещи по Своему Опыту. Так-говорящий. Посвящённый Мефалы и Боэты.       Ходят слухи - по силе он равен Тейрану, с которым у них одна мать, а по мудрости, может быть, и превосходит. Только вот у Тейрана есть дети, а кена Гилвот детей иметь не может.       Потому Консул - Тейран. Или почему-то ещё. Ненужные слухи отстреливают, словно птиц. На вид этот невысокий, крепко сбитый и совершенно непохожий на брата мер не производит никакого угрожающего впечатления.       Главное не смотреть ему в глаза.       Эндас - смотрит. Чего терять?       - Охотники уже с ума сходят, встречая тварей с ветками вместо ног и перебинтованных лианами, - сообщает ему Гилвот, хотя Эндас ждёт порки или чего похуже.       - М? Сэра? Вы со мной говорите? – тот сперва озирается, потом удивлённо таращится на наставника. Да, правила он нарушил первым, так вот откровенно пялясь взгляд-во-взгляд, но… может быть, жрецам можно говорить с “нечистыми”?       - С тобой, Последний из Несуществующих. Ты привлекаешь внимание. Ты не должен привлекать внимания. Ты не до конца тот, кем должен быть. Твой отец велел обучить тебя, чтобы ты не приносил вреда из незнания, управляя своей и чужой кровью. Отныне ходи ко мне в ночные часы; знания, которые положены такому, как ты, не для ушей Живых По Эту Сторону.       Эндас падает перед ним на колени, утыкается лбом в пол, подметая его нечесанными волосами с вплетёнными кусочками костей и каменных бусин.       Он готов слушать. Он готов принять что угодно от этого мера теперь.       И все последующие ночи на протяжении долгих лет он слушает молча, запоминает накрепко, повторяет в точности.       «Это лучший из моих скальпелей», хотел бы сказать Гилвот, но он молчит тоже, если не разговаривает по существу вопроса.        Есть тайны в доме Дагот, которые не рассказывают себя сами.               4.       Тейрану Даготу доставляют шпиона.       Новый раб-мастер, что изготавливает зачарованные стрелы, купленный вроде бы за золото, оказывается свободным, да ещё и знающим куда больше языков, чем позволено рабу. Татуировки и клейма его поддельны, а душа оказалась защищена особенными чарами.        Даготы имеют территории не только на острове; контролировать их сложно, но Тейран следит за всем родом, всей кровью, всей сетью жил, артерий, капилляров, что есть Нерушимый Дом. Ур-Дагот, Консул - сердце, его собственная семья - аорта, его ближайшие советники и побратимы - сосуды и вены, домочадцы и подданные их - мельчайшие нити крови, что составляют тело и дыхание Когоруна.       Не стоит вонзать ножа в эту метафизическую плоть: Тейран чувствует всё, и дурное, и доброе, и моментально обращается к месту, что было поражено.       Шпион желал украсть некоторые документы, но зачем - остаётся загадкой.       Арайнис, жрец-Мастер Ответов, забирает его в Дом Иззубренной Боли. Но впервые за долгое время умений Арайниса, что передаются в его семье издревле, чуть ли не с Саммерсета, и впитали в себя много нового от айлейдов и от фалмеров, от недов и от редких цаэски, даже от маормеров и слоадов - не хватает.       Шпион молчит, лишившись нескольких частей тела, век, ногтей, молчит с медленно истекающей душой и развороченными гениталиями.              Консул находит Эндаса сидящим во дворе и лениво наблюдающим за тренировками стражи. Дни для Эндаса теперь - скука и пустота, не та Пустота, о которой Гилвот рассказывает ему в промежутках между анатомическими штудиями или увёртками алых цветов, а самая обычная - ленивая и порожняя.       Появление отца, ещё и не при параде, заставляет пустоту сдуться, наполниться, затрещать от напряжения, захрустеть, словно свежий кожаный ремень.       Консул делает повелительный жест рукой,и Эндас следует за ним - впервые входя в Дом Иззубренной Боли. О, он видел тела тех, кто ВЫХОДИЛ оттуда, вернее, был доставлен бальзамировщикам, в каком-то виде. Мысль от том, чтобы спуститься вниз, раньше казалась ему пугающей, но сейчас - сердце стучит в виски, но не от страха.       Эндас достаточно уже поднаторел в загадках плоти, чтобы не страшиться того, что может встретить там. Загадочнее иное - к чему бы Консулу вести с собой неприкасаемого?       Когда Эндас видит пленника и то, что делает с ним Арайнис, Мастер Ответов, то понимает: Мастер Ответов лишь читал о том, как нужно совершать некоторые вещи. И это не упрёк. Просто Арайнис не умеет трогать чужой крови, не умеет говорить с нею и приказывать ей.       Время упражнений на гуарах кончилось. Эндас отвергает инструменты, что предлагают ему; о, он помнит, как,ещё только лишь получив лицо, почти ребёнком, в пустоши голыми чарами изломал все кости какому-то изгою, что вздумал напасть на него.       Эндас просто подходит поближе и касается груди шпиона открытой рукой.       И тот начинает кричать.              5.       В руках у него - клочья чужой кожи с татуировками, на плечах - синяки от пальцев Арайниса, что в восторге наблюдал то, о возможности чего мог лишь мечатать.       Эндас равнодушно сидит, рассматривая вязь символов на всё ещё кровоточащем обрывке. Они ничего ему не говорят. Так же, как и информация, что он вытащил наружу - вместе со многим другим.       Тейран и Арайнис обсуждают, что узнали, но Эндас слышит лишь сотрясение воздуха.       Тело пленника он бы не взялся восстанавливать, возжелай кто для него погребения: вернее, может быть, и смог бы решить задачу… но охота ли снова слушать о том, что даже в работу осквернённых привносишь богохульство и яд?..       Он не знает, понравилось ли ему всё это, скорее нет. Но ощущает себя, впервые, нужным, и это- незнакомое чувство, хоть и есть в нём что-то горькое, словно корни, чей отвар пьют от слепоты.       - Отнеси это своему дядюшке, - усмехается Тейран, длинным когтем нанося ему на грудь тонкие знаки. - Я знаю, что он пригрел тебя, по своему желанию и моему приказу.       Эндас выходит под солнце - не заботясь о том, как выглядит, поскольку роскошь быть замеченным не для него - проходит сквозь толпу, идущую в храм, нарочно марая кровью и нечистотами всех, кто решает исполнять предписания буквально и толкает его.       О, эта грязь вовсе не физическая.       В его пальцах окружённые чарами кровь и гхартоки.       В его пальцах последний выдох убийцы, что умел прятать слова в оболочку сердца, а сердце - в кулак забвения.              6.       Гилвот долго изучает чужие символы.       Тени от жаровен делают его лицо - треснувшим деревом, волосы - линиями тушью, глаза - углями Забвения.       - Тот, кто дал жизнь этим гхартокам, знал не меньше, чем я знаю. Телванни искусны. Есть только один способ понять до конца, что они означают. Готов ли ты?       Эндас молча садится и протягивает руки.       Гилвот берёт костяную палочку, обмакивает в смесь золы и крови, чертит по коже ученика. Конечно, ничего постоянного - но для того, чтобы запустить и понять, хватит. Эндас начитывает под нос защитные заклинания, а потом, когда работа закончена, а Гилвот завершает начатый Тейраном узор на его груди, пьёт залпом настойку грибов и канита.       Гилвот оставляет его одного на крыше дома Врачевателей, и затворяет ворота особенным знаком. До полудня никто не посмеет нарушить целостность печати - и Печати.       Эндас ждёт, пока настойка окажет своё действие, а потом желает, чтобы временные татуировки-символы ожили.       Жгут кожу, жгут язык криком, заставляют вертеться на каменных плитах, желают быть сцарапанными, смазанными - но Эндас удерживается, упрямо смотрит на них, сквозь них…       Побеждает, в конце концов. Потом просто лежит.       Ждёт, но уже не того, что нужно Дому.              7.       Да, да, да, в сумерках они приходят - не впервые, но впервые Эндас понимает их слова.       Раньше духи являлись как шумы, и вздохи, и ветры, и холод в животе, и тошнота, и стук в уши, и немота пальцев. Сейчас они ходят через его тело, но не могут пройти, а потому начинают говорить.       - Надо же, ты обрёл уши.       - Ты сын своей матери, ты сын своего отца, ты сын своей крови.       - Скажите мне, что истинно на земле?..       - Мы не знаем.       - Скажите мне, хотя бы, кто вы?..       - Мы заперты в тёмном зале, изломаны твоими руками, залиты нефтью. Но мы можем опьянить тебя, вырвать тебя из сна узнавания, заставим видеть то, что другие не видят. Мы вели тебя, сын Тиа, мы вели тебя дорогой распускающихся цветов. Разбрасывай их, задевай ими! Ибо ничего нет у тебя, кроме мимолётности, ничего нет у тебя, кроме слов, лепестки смыслов осыпаются с них в чёрную воду; ничего нет у тебя, даже тебя самого, и потому ты - зеркало семнадцати перекладин, что не имеют оси.       Эндас таращится в подбрюшье Секунды и Массера, размышляя, какой тип сохранения плоти был применён к Лорхану - и знает, о чём он попросит кену Гилвота.       О том, о чём Тейран никогда не попросил бы своего брата.       Взять кость, и кровь врага, что ещё неизвестен, и белую золу из кости жертвы, что ещё не выбрана, и дать жизнь тем гхартокам, что он укажет сам. Эндас уже представляет сочетания линий и спиралей, символов и завитков фигур, что оплетут его тело: каждый чёток и совершенно неясен тем, кто не видит. Цвет войдёт под его кожу, и тогда духи останутся с ним навсегда - в коже, под кожей, под нёбом, за зубами, в горле, в чреслах, под ногтями. О, это будет праздником по Ту и Эту сторону.       Духи зовут его, и Эндас падает в черные воды их шёпота и холодных касаний.       Дядя был прав: есть то, чему можно научиться, и есть то, что прорастает сквозь тебя, как ломаные и жгучие укусы алых чернил. Мастер татуировок учится несколько лет, но тот, под чьими руками рождаются подобные вещи, приходит лишь сам. Эндас бы мог сделать всё, как привык, своими руками, но работа слишком тонка и неудобна на собственном теле.       Потому он попросит, как просят живые. Один раз из трёх, что ему дозволен.              Сумерки становятся рассветом, но солнца нет -лишь туман и мокрая пыль.