Цветы и песни хозяина красных чернил

      Ты знаешь, что вам отмерено лишь столько встреч, сколько пальцев на одной руке – не больше и не меньше, а дальше тебе не положено видеть.       Ты знаешь слишком много о каждом, кто попадается на глаза, и НЕ знаешь только одного – как твоя собственная душа ещё держится в теле. Теле, которое по какой-то случайной жестокости всё-таки смеет надеяться на закравшуюся в числа ошибку.       Меры проходят перед тобой, и недийцы, и те, у которых звериные морды – и ты читаешь по сбивчивому пульсу их сердец, и ни одно не хочешь слушать дольше необходимого, ведь Его ритма нет среди них - а ты помнишь, как быстры и ловки с натянутыми жизнями барабанов Его руки.       Ты занимаешь себя чем только не – но у каждого дня есть ночь, день и ночь складываются в сутки, сутки – в недели, недели – в месяцы, а те – в годы.       Ты не умеешь столько ждать; ты был счастлив однажды – и потом снова, но сколько длились несколько сумасбродных вспышек по сравнению с пустотой до и после? И… что теперь делать, когда тебя поманили призрачной надеждой понимания – несбыточной, украденной… как и все мгновения, в которых ты действительно участвовал.       Ты мечтаешь о Советнике до тяжелого бреда, до разорванной ткани, за которую цепляешься, потому что ласкать тебе некого; да и хочется подойти не к каждому. Ни к кому больше не хочется подходить, кроме Него… Ты разбрасываешь подушки, разрываешь на ленты простыни, наматываешь обрывки себе на пальцы, затачиваешь когти о камень; трогаешь мягкое, шершавое, деревянное, гладкое; трёшься лицом о щербатый пол гробницы; ты стараешься не снимать той жалкой одежды, что носишь, не вспоминать, как и кто видел тебя полностью обнажённым. О, если бы лишь страсть душила тебя - страсть всегда можно поймать, и излить, и запечатать, но иные семена проросли сквозь рёбра, и ты чувствуешь себя распятым, врастающим в течение времени и свою одержимость.       Ты днями, и сутками, и месяцами шепчешь старую молитву-скороговорку, отсекающую мысли, но потом бросаешь эту привычку, потому что она не спасает от наваждений. Белые волосы, в которые так упоительно зарыться лицом, частично распущенные, частично заплетенные в косы; подрагивающие ресницы; разные радужки - и зрачки, расширяющиеся от удовольствия; запах комуники с горчинкой вредозобника; изумительные линии кистей рук, длинной шеи, губ, которым ты готов посвятить самые жаркие строки из написанных чернилами любого цвета… звон браслетов, переливчатый смех, и… когда ты думаешь о его члене, входящем в твои рот и горло, ты раздираешь себе плечи: тебе бы хватило просто доставить ему радость, выслушать, как он дышит, как ласково-требовательно сжимает пальцы в своих волосах и... Правда, тебе бы хватило, ты бы умолял - только кого?..       Ты даже не знаешь, умеешь ли сделать всё хорошо.       Но Его улыбка излучала искренность и благодарность; Он наслаждался твоей близостью; не бежал, как делали все, не использовал, как орудие мести самому себе или другому; более того, он приходил трижды и искал тебя сам.       Он принял в себя твою скверну и ушёл с нею.              Когда становится совсем невыносимо лишь ПОМНИТЬ всё это, ты идёшь прочь.       Идёшь со стучащим сердцем.       Идёшь туда, где все Они творят великие и глупые вещи, туда, где твой брат продолжает плести паучьи сети, где дочь даэдра исторгает нездешний огонь, а нынешний хортатор заливает всё неистовым светом. Туда, где сражаются плечом к плечу твои собственные день и ночь: день согрел тебя однажды, ночь оттолкнула навсегда.       О, они и правда куда теснее знают друг друга, чем часы в сутках; между ними – Сумерки, но и только, а то их нет.       Ты смотришь, не открываясь и не отрываясь, как день смешивается с ночью, и едва можешь это вынести; однажды ты стоишь совсем рядом, когда они говорят, и потом проклинаешь своё любопытство, ведь они не только разговаривать пришли в уединённое место - но Ночь может учуять тебя и прогнать, и потому ты уходишь сам.       Если есть что-то, что ты ненавидишь больше Сумерек, то это Власть.       Ты возвращаешься в Когорун с осколками льда, которых хватит на какое-то время.       Но и они растают. И жажда вернется – касаться хотя бы взглядом. Красть хотя бы обрывки смыслов и присутствия, ведь в следующую настоящую встречу ты должен будешь уйти к тем, кто ждёт тебя так терпеливо и настойчиво...       День был жарок и опалил до ожогов, что сошли и оставили новую кожу, которой и от ветра больно; ночь ударила тебя морозом, и рубцы всё болят и болят, не желая сходить.       Ты хочешь просто жить, но у тебя есть не то и не другое; не жизнь и не смерть, лишь переход - и скитаясь в нём, ты ловишь чужие отражения.              …Однажды тебе отвечают.       Вермина не желает даровать тебе благословения, потому вторжения в свои грёзы ты определяешь почти сразу; сон прерывист и очень странен, но ощущения слишком реальны. Ты пугаешься и сбиваешь всё, а потом не можешь ни успокоиться, ни уснуть, изводя себя вопросами, кто или что научилось входить в твой разум помимо ур-Дагота. И лишь через неделю снова – пробуешь.       Потянуться, открыться…       …увидеть и замереть, потому что Он изменился, а ты – нет.       Он стал словно чуть выше и утончённее (так – бывает?); голова его обрита, как у монаха, но окутана сиянием, а кожа почему-то наполовину выкрашена пеплом… и у тебя захватывает дух – наверное, стоит лишь дотронуться, сон снова растает.       Как снег…       Снег в руках, вот что такое любовь для тебя. Тронешь – жжёт, приносит облегчение твоему собственному жару, но исчезает, не насытив жажды. Там, где тебе ДОЗВОЛЕНО быть, и вовсе – не существует…       Ты протягиваешь руку, и пальцы, ждущие наткнуться на ничто, неожиданно скользят по горячей коже. Под ней знание о том, каким мир будет после твоей смерти. Под ней странная, сияющая кровь, над которой ты бы не мог иметь власти, но всё это тебя не интересует – ты отчаянно, словно подохнешь уже, если тебе запретят, по-животному льнёшь всем телом к этому существу, потому, что душа его не изменилась, да и тело всё ещё знакомо; пытаешься слизать серый пепел, измаравший левую сторону, но чувствуешь только пульс под губами, и знакомый вкус, и лёгкий запах комуники, и шалеешь.       Он похож на бога, но у Него остались мелочи, что ты помнишь – изъяны, шрамы, родинки, капельки пота, проступающие вот здесь и здесь, если потянуть за кожу зубами; ты помнишь всё – каждое касание изящно-артистичных рук ты восстановил в памяти, и потому новые обжигают бичом. Кто бы ни был тот, дарящий этот сон, иной, чем мёртвые сны, он жесток и милостив одновременно.       Ты несмело поднимаешь глаза, цепляясь за чужую набедренную повязку и не решаешься сразу её стянуть, потому что стоишь на коленях, ноги тебя не держат; встречаешь такой же больной взгляд, какой наверное, у тебя самого – но тут же тонешь в тех излучениях и смыслах, что это существо воплощает в себе…       Это новое существо – твой Советник?..       Имя так драгоценно, что ты не позволяешь себе его произносить. Может, оно уже непочтительно? Твоя робость, кажется, забавит и огорчает Его; он совершенен – и жесток – и милостив, милосерден…              Ты просыпаешься, сгорая от стыда, потому что разум твой насыщен картинами плоти, а на руках и бёдрах остаются свежие отметины. Горло у тебя саднит, потому что ты всё-таки сделал то, что хотел, но не только – а может быть потому, что ты опять кричал всю ночь, хоть от такого сотрясения воздуха ничего и не изменится – а ты знал ту, что умела рвать жилы шёпотом.       Ты НЕ знаешь, явь ли, морок тебя благословил - и откуда отметины.       Весь день ты не находишь себе места, а на закате уединяешься так далеко, как только можешь – и смеясь от неверия и отчаяния, приводишь своё тело в порядок так, словно ждёшь Его на самом деле.       Он не приходит.       Горечь разъедает, кажется, сами стены пещеры, и ты забираешься в ледяную подземную воду, смываешь с кожи масло и плачешь – не от жалости к себе и не от обиды, просто тебе некуда девать чувства, и они раскалывают тебя, как кувшин.       Там, на берегу, продрогший, вмерзающий в ледяное море, ты всё-таки засыпаешь, и наступает День.              Сияющий солнцем, что есть Его сердце, Он пронизывает тебя своим светом, своим великолепным оружием, своим присутствием, раскрывает, как ты и не думал, что можешь быть открыт. Ты уже понимаешь, что каким-то чудом ухитрился полюбить бога; и что есть нечто неверное в Его божественности, некая тень в самый полдень – о, ты понимаешь в тенях, и когда ты замечаешь это, то обретаешь власть над сном тоже.       Великолепие больше не ослепляет тебя, и ты можешь вынырнуть на поверхность моря; можешь осквернять Его своими касаниями, можешь быть на равных, хотя Он – лишь видение будущего, где тебя нет.       Он рад и той скверне, что есть в тебе; ты провел столько времени среди разверстых тел и боли, что теперь просишь о странном, и вы делитесь открытыми ранами, и они зарастают; и всё, вытащенное на свет, оказывается исцелённым - вы надеетесь, что когда-нибудь выйдет и правда вычерпать все чёрные воды.              Сны уходят так же резко, как начались, но отныне на твоих губах иногда расцветает полубезумная усмешка – ты догадываешься о вещах, что выше любого мера, были, есть и всегда будут, но не всё ли равно.       Он вернулся к тебе – или ты окончательно сошёл с ума, есть ли разница, если дни складываются в месяцы, месяцы – в годы, и рассматривая обсидиановые мерцающие паучьи сети, ты находишь ту точку, в которой скоро увидишь Его наяву – и будешь помнить, а он нет, и вы поменяетесь местами.              В полдень исчезают все тени, и ты тоже должен будешь исчезнуть, когда солнце Его славы окажется в самом зените. Но тебе ни капли не жаль.       Ты так часто трешь пережатое Им запястье, что синяк не сходит неделями.       Ты наконец-то по-настоящему ждёшь, ведь у тебя есть страннейшее из обещаний - зыбкое, как туман, и читаемое лишь для того, кто привык считать пропущенные такты.