Слава, который кричал:«Волки!»

Первый раз Слава говорит ему не специально. Про это. Ну, как не специально… — А у меня пизда есть, — говорит Слава в чужое ухо, ухо у Оксимирона горячее, даже через несколько миллиметров спертого плотного воздуха между ними Славе обжигает губы, как же здорово будет смотреться на видео, когда выложат, да. В первый раз Слава говорит про это без далекоидущих, коварных и прочих других планов, без умысла — просто чтобы отвлечь. Или, скорее, привлечь обратно, привлечь к себе судорожную плывущую цепкость чужих зрачков, широких, охуенно размазанных по радужке. Вернуть к себе чужое внимание и голос, столько лет, столько твитов, и ради чего — чтобы послушать про пьяные откровения Чейни, да Слава с ходу вам столько фирменных откровений от Денчика навалит — заебетесь внимать. Ухо у Оксимирона горячее, от него (от всего Оксимирона, не только от уха) болезненно разит жаром, только пальцы ледяные, в волосах, на плече, везде, на голову Славе пальцы — очень, блядь, приятно. Очень по-баттловому, блядь. В первый раз Оксимирон его не слышит и продолжает читать про книгу. Ну, Слава пожимает плечами — видит маленький уебищный бог хип-хопа — он сделал все что мог. Слава-то сделал, в отличие от. После баттла у Славы остаётся во рту кислый непонятный привкус. Он не смывается пивом и не смывается внутривенно, не смывается поцелуями красивых девочек и не очень красивых, зато старательных девочек — не смывается тоже. Этот привкус не имеет отношения к итоговому счету, розовой мятой рубашке, хуевому тексту и детскому какому-то, несолидному нервяку. Как бы Слава ни убеждал себя поначалу, как бы ни старался — во рту кисло и противно перекатывается осознание: не услышал. Он тебя не услышал, Слав, завали ебало, закатай губу — ему похуй. Оксимирону на тебя настолько поебать, что окажись ты пришельцем с планеты Нибиру, ты не окажешься в поле зрения, в фокусе лупоглазом, больше никогда не окажешься. — Эй, Оксимирон! — Ну кто сказал, что Слава реально завалит, закатает, забудет, да? Кто так сказал, тот Славы не знает нихуя, вот и все дела. Император всегда окружён свитой — ну поссать-то он до сих пор в одиночестве ходит, нет у них в концертном агенстве «рэп-эскорта и прочих сомнительных услуг» такой должности, чтобы императорский хуй держать за этим делом. Слава очень надеется, что нет. — Эй, Оксимирон! — говорит Слава в чужую спину бодро и весело, — а у меня пизда есть, шаришь? А в сортире кроме них двоих — никого, Слава подготовился, распланировал, вот он какой ответственный. А спина у Оксимирона не дёргается даже, не застывает, как будто Оксимирон никого не боится, ничего — валькирия залупоглазая, Оксана-воительница... — Че ж ты так со своей девушкой, — говорит Оксана-воительница в зеркало, Оксимирон смотрит не на Славу, а куда-то ему за плечо, Слава оборачивается встревоженно, но там пусто. В сортире клубном никого, кроме… — зачем, Гнойный, невежливо же? Слава матерится про себя, а вслух Слава тоже матерится, но громче. — Да почему ты тугой такой, а?! Говорю же, по буквам, блядь: пизда. Есть. У меня, послушай… — А у меня, — улыбается, плечом не задевает, все равно — от его плеча у Славы под ключицей фантомно, воспоминанием — жарко, а он Славу аккуратно обходит, к выходу, — у меня жена была, я выиграл, Гнойный. И уходит. Из сортира, в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей чуть нетрезвой походкой. Ну, теперь это дело принципа. Дело чести, и Слава берётся за дело всерьёз. Номер у него, конечно, есть дофига и больше времени как, но использовать это сакральное знание Слава готов только сейчас. К сожалению, Мирон (рука дрогнула, и номер Слава давным-давно подписал «Мирон». Вот так пошло, обыкновенно, хуй знает) блокирует его уже после первого сообщения. Нервный какой — Слава и пишет всего-то: ЭТО СЛАВА. А ХОЧЕШЬ ФОТКУ ПРИШЛЮ? Надо было сразу слать, наверное. С другой стороны — а как бы Мирон понял, что это от Славы, у него такого контента завались, и Славу до глубины души ранит одна мысль о том, что его… можно сказать сердце и душа на блюдечке затеряются в императорском виртуальном гареме. Обидно, грустно, запас левых симок у Славы не бесконечный, но он все никак не может найти верного тона. Верного слова. Мирона на продолжение диалога не вдохновляет ни медицина (ВЛАГАЛИЩЕ), ни сомнительный порно-стафф (ДЫРКА), ни отбитая кулинария (ПИРОЖОК). Мирон меняет номер на ПЕЛЬМЕНЕ, из чего Слава делает заключение, что готовка — не императорское занятие. На новый номер Слава присылает жалко-вопросительное КИСКА?, ему стыдно перед всеми кошачьими на свете, ныне живущими, их предыдущими поколениями и будущими потомками усатых-полосатых, но. Но остановиться уже никак нельзя. На самом деле, Слава и сам не знает твёрдо — зачем ему это. Зачем ему признание факта наличия у Славы Карелина пизды — именно от Мирона. В роддоме и доктор признал, и акушерка, мама, ещё по мелочи всякие люди, всякие люди были — ну и зачем, Слав… Когда Мирон меняет номер в третий раз за неделю, от острой несправедливости жизни и подкатывающего под горло отчаяния Славе хочется записать трек. Трек с длинным названием «И все чего я хотел, это чтобы мою пизду признал Мирон» и без капли иронии, чтобы всё на грани жизни и смерти, буквально. Личную аудиенцию в сортире больше спланировать не выходит — его императорство дает временный обет трезвости и воздержания, что ли, у его императорства реформаторский бред достигает некоторой вершины — Слава смотрит выпуски четвёртого Фрешблада и неиронично плачет глубоко-глубоко внутри. На съемки фрешки его не зовут, но и не выгоняют, когда Слава скромно притуляется (притупляется) подальше от камер. После энергичного охуевания за невозможный блеск голубиной нищеты (и скудоумной нищеты второй половины зоопарка тоже, Слава абсолютно беспристрастен, так-то) ему легко выцепить Мирона за острый даже под дутой мерчовой хуйней локоть. — Эй, — говорит Слава, — эй, а… — Да пусть тебя выебут в неё всем антихайпом, — Мирон дергает своим острым локтем у него из руки, — пизда у него есть, ты охуела совсем, Сонь? Слава терпит до дома, ну — почти. Он просит таксиста остановить возле круглосуточки, особо страждущим там отбивали бухло действительно круглосуточно, из-под полы, с тройной накруткой, но сегодня у Славы есть повод. Наверное — есть. Сообщение с третьего за неделю номера приходит не то чтобы слишком вовремя — Слава едва не поскальзывается на мохнатой кошачьей жопе, с акробатическим изяществом уберегает от встречи с полом пакет с бутылками, а локти и колени не уберегает. Локти и колени у Славы ноют привязчиво, сильно, а диафрагму Славе кто-то сжимает в кулак, когда он читает: «сорри, на кураже был». Когда он читает «а ты че ушёл, потом Смоки», то потом Слава не читает. Дальше. Ему глубоко насрать делается на Смоки и на все, потому что в следующем сообщении приходит адрес. И вопрос «хули толку пиздеть, мэн — покажешь?» Слава не то чтобы готовится снимать штаны на пороге, но вот Мирон, вот на пороге пустовато-темноватой хаты он странно-подслеповато щурится снизу вверх, и проводит забитой кистью по шуршащему колкому затылку с наждачным звуком, и пялится на Славу, и молчит. — Выпить не хочешь? — спрашивает у него Мирон и просто уходит куда-то вглубь квартиры, в темноту и гулкую пустоту стен, и Слава вспоминает про пакет с разнокалиберными бутылками у себя на кухне, вспоминает, что не выключил на кухне свет и говорит «нет». Свет Мирон не зажигает даже в спальне (ну, тут определенно есть кровать), но шторы неуютно отдернуты, и света от рекламной растяжки за окном столько, что Слава может сосчитать количество жидовских ресниц. Не может, кстати. Несмотря на то, что света хватает с лихвой. Ресницы у Мирона как будто ненастоящие, нарисованные в пространстве предположительно-спальни с использованием компьютерной графики, Славе нехорошо от этих лупатых глаз в обрамлении ненастоящих ресниц. Славе душно, Славу тошнит, мелко-мелко потряхивает, Слава хочет домой (желательно домой в Хабаровск) и… Мирон трогает не там, где… нужно. Мирон трогает его за лицо, как слепой, холодными — все ещё дурацкими и холодными пальцами, трогает за лицо, но не целует. Вот Мирон трогает его за лицо, как будто по щекам и губам у Славы шрифтом Брайля написано, кто на свете всех умнее, всех прекрасней и белее, а ещё полубог в рэпе. А вот Мирон опускается перед ним на колени, немного торжественно, сейчас здесь кого-то посвятят в рыцари рэперского стола, да ну нахуй, Славу трясёт уже всерьёз. Мирон очень внимательно смотрит на Славины трусы, и не на лого Бэтмэна, а на то, как оно оттопыриваются вперёд. Крылья Бэтмэна выпячиваются бугром. — Убейте меня, — говорит Мирон задумчиво, — если это обещанная древними пророчествами пизда, а не… Слава перешагивает через сползшие к херам джинсы. Славу больше не трясёт. — А я разве говорил, что у меня нет хуя? — Слава быстро облизывает губы в расплывающейся улыбке. — Ты на память не жалуешься случаем, Мирош? Я говорил… Без бельишка Мирон оставляет профессионально, конечно, ничего не скажешь. Незаметным движением. Слава от неожиданности хватается за его колкую горячую макушку и пропускает тот момент, когда Мирон видит… Не, ну уверенно стоящий хуй он, ясен пень, видит сразу, мошонка у Славы поджимается, подтягивается сама собой, а вот дальше, за ней — Мирон выдыхает длинно, сквозь зубы. Мирон не отшатывается, не говорит «фу, блядь, че это за хуйня», у него не кривятся брезгливо морщинки с внешней стороны лупатых и смешных глаз. Мирон уже реагирует иначе, чем девяносто пять процентов «удостоенных». Слава не уверен, что это можно назвать «реагирует лучше». Как можно «лучше» отреагировать на мужика с хуем и пиздой, Слава давно не моделирует — ни в мыслях, ни на словах, ни в розовом дневничке с навесным замочком. Слава переступает с ноги на ногу, как бы это, конечно, всё… Слава смеётся. — Ну все, посмотрел? — Слава смеётся, чтобы не обрыдаться от мерзкого, поганого, липкого… Смеяться, в принципе, легко, если привыкнуть. — Тогда я пойду, я… Мирон не смеётся и как будто его не слышит. Мирон легко, без нажима поднимается холодными пальцами по его ногам, от коленей все выше и выше, вслед за чужими холодными пальцами по ногам у Славы бегут острые мурашки. — Пойдёшь, Слав? И Мирон спрашивает это так серьёзно, как будто не у хуя Славиного спрашивает. И Слава понимает — выпнет за порог только так. Отпустит, в смысле, уберёт холодные пальцы, уберёт из-под Славиной ладони колкий затылок, встанет, уйдёт — вот так просто. Никто его не держит. Ни с драгоценной пиздой, ни без неё, никак. Хочешь — оставайся, хочешь — вали. Мирон просто дышит тёплым и серьёзным «пойдёшь, Слав» ему в бедро. Просто. Дышит. Не берет в рот, не лезет пальцами, языком, никак — а у Славы поджимаются яйца, и Слава делается не прям мокрым, нифига это не так, просто Слава знает — внутри у него теперь скользко. Вот знает и все, и Мирон, наверное, не хочет, чтобы он свалил, да? У Мирона широко раздуваются ноздри, а у Славы не получается даже с ноги на ногу, неудобно теперь. — Ну и че мы с тобой будем делать, — говорит Слава и ему пиздец как не нравится стыдная неуверенность в собственном голосе. Мирон поднимает абсолютно непроницаемое ебало: — Да я вот думаю, если ты мне на лицо сядешь, то раздавишь нахуй, — и в животе у Славы что-то лопается. Его прорывает, выносит с этой вселенской мудрости. Слава немножко обмякает, он ржет долго, с непонятным бесконечным облегчением, а Мирон ждёт. Мирон его не отпускает, не убирает руки, Мирон смотрит на него и гладит — колени, бедра, несильно царапает ногтями, сжимает. Когда Мирон поднимается, чтобы раздеться, Слава продолжает остаточно всхлипывать смехом, но ему уже скорее холодно, чем смешно. Без Мирона — холодно, без его дурацких пальцев и макушки, и даже нарисованных ресниц, Слава тянется к нему через смех и стыд. У Мирона стоит. У Мирона стоит на Славу или у Мирона стоит на мужика с пиздой, это сейчас не важно, хотя вообще — в принципе — важно, так, чисто для статистики, да. — Ну что, — Слава откидывается на спину, кровать не скрипит, никакого звукового сопровождения, — «я мало что умею хорошо в этой жизни»? Про делать рэп ты напиздел, конечно, давай проверим второй элемент хип-хопа… — Завались, Слав, — говорит Мирон, а Слава вместо этого раздвигает ноги. Ну, как раздвигает — больше сгибает в коленях, подтягивает к себе, у Мирона загорается на ебале хищное, некрасивое выражение, но у Славы резко пересыхает во рту — Слава очень неправильный человек. Даже не потому, что у него двойной набор «радостей жизни». — Не целка, не порвусь, — Мирон разводит пальцы до невыносимого медленно. Мирон трахает его пальцами, а когда Слава открывает рот, Мирон несильно кусает его за колено, сука, несильно, а почему тогда ебашит разрядом до позвоночника, почему под пальцами у Мирона стыдно и громко хлюпает, а Слава этого не слышит — потому что на пальцах Мирона Слава стыдно и громко стонет. Стонать он, объективно, не умеет: то пускает нелепого петуха, то пытается в рык, кто бы знал. Слава стонать не умеет, поэтому пробует говорить, — но ты поосторожнее все равно, нет, давай ещё, бляяядь. Мирон облизывает пальцы с нечитаемым выражением инопланетного ебала, а Слава бьется головой об подушку, пожалуйста, блядь. — А залететь ты можешь, опытная женщина? — спрашивает Мирон, у него все-таки меняется голос, всё-таки он не может перестать смотреть — трогать — два, три пальца, другой рукой Мирон зачем-то осторожно давит ему на живот, игнорируя стоящий Славин хуй, конечно, хуй у Мирона и свой есть, а вот такой интересной штуки… — «Залететь»? — повторяет Слава бездумно, — за… Знаешь, я вот не планирую проверять прямо сейчас, поэтому за гондоном пиздуй, Казанова хренов, и вообще… И что «вообще» Слава не договаривает. Как-то не до этого вдруг делается, гондон извлекается Мироном словно бы из воздуха, с факирской легкостью, а потом Слава думает, что вот все-таки не хуй красит человека, а человек — хуй. Человек-Мирон делает хуем правильные вещи. В Славе. Очень даже приятные, и без «блядь», а потом человек-Мирон проезжается своими ресницами ему по щеке (а хуем проезжается где-то правильно и глубоко внутри), а напряженным животом он проезжается по головке Славиного члена, и все это как-то накладывается одно на другое… — Ты пиздатый, Слава, — говорит Мирон потом и вытаскивает из-под Славы одеяло. — Не пиздатый, а с пиздой, — весело зевает Слава отсылочкой и забирает себе половину одеяла. Судя по тому как Мирон обреченно стонет и тянет одеяло на себя, отсылочку «к раннему окси-периоду» он разгадал. Ну и заебись, че.