Дом

***

Снова полночь. Изуку не смотрит на часы, просто чувствует, торопливо топая с тетрадью в руках. Тетрадь — его путеводная нить, ее нельзя терять, поэтому он сжимает ее, перебирая пальцами острые уголки. Дорожка под ногами соленая, как всегда — Изуку сам рассыпает соль через каждые тринадцать шагов, чтобы Мохнатый не нашел его по следам. В прошлый раз это плохо закончилось, а повторения совсем не хочется. Ему все равно опять никто не поверит — сам Мохнатый тем более. Со всех сторон наползает туман — стелется у самого асфальта, заполняя собой дорожные стоки, мягко окутывает белым одеялом столбы фонарей, приглушая уличный свет. Очень тихо. И пахнет сыростью — похоже на мокрые тряпки или болото. Всплывает мутное воспоминание: на болоте Изуку тоже как-то был. Заблудился и вышел к темной трясине, где его не ждали. В тот раз ему повезло, что водяной был сыт и расщедрился на болотный огонек. В его тетради есть об этом — о скользкой на вид зеленой коже, натужно-скрипучем голосе и о нестерпимом желании влезть в болото следом за светящимся шариком. Мама тогда плакала даже Снаружи, а Дедушка-с-чердака укоризненно качал головой, когда он вернулся домой. Заброшенное офисное здание внезапно выступает из тумана темной громадой. Изуку тормозит напротив него и ежится. Наверное, именно его он искал? Мысли привычно путаются, цепляясь друг за друга маленькими крючками в вакууме — неважное отходит на задний план. Темные провалы окон зло щерятся, будто готовясь накинуться, а обшарпанная кирпичная кладка и отломанные перила у входа не добавляют виду дружелюбности. Забор обступает его, беззвучно вылезает из-под земли мотками колючей проволоки, но ворота — большие и массивные, без единого украшения — приоткрыты. Тут живет Высокий, вдруг ниоткуда вспоминает Изуку. И сегодня особенная ночь. Кажется, он слишком давно за ним охотится, чтобы так просто уйти — все равно бродит уже целую вечность в этом бесконечном туманном лабиринте. Луна на пыльном небе огромная и неестественно яркая, прилипшая к черноте желтым раскрашенным диском. Её тусклый свет стекает струйками сквозь туманную взвесь, проникает повсюду, кроме зачарованного здания — Изуку может протянуть руку и набрать полную горсть. За высоченными окнами так темно, что снаружи они кажутся плоскими, нарисованными — как неправдоподобная декорация. Здание смотрит на него. Изуку чувствует его пристальный оценивающий взгляд каждой частичкой своего тела, от этого ощущения влажные волосы на затылке встают дыбом, и по шее бегут мурашки. Вся пустая улица послушно затихает, замирая в ожидании вместе с Изуку — даже привычные для этого места Ползуны куда-то попрятались. Только туман лениво клубится над асфальтом, и любопытно косится луна. Тишину ломает щелчок, а затем — протяжный скрип. Звук пролетает мимо твердой острой лентой, со свистом разрезая воздух прямо под ухом. Изуку не вздрагивает, прищуриваясь. Тяжелый замок на ручке повисает, раскрывшись. Приглашающе распахивается ржавая железная дверь — в проеме по-прежнему ничего не видно, все секреты надежно спрятаны от посторонних глаз. Войди сам — и узнаешь, будто подсказывает здание, и Изуку охотно поддается. Пусть это все и напоминает пассивную агрессию. Один шаг, второй, третий — красные кроссовки несут его по растрескавшемуся асфальту, любопытство тянет сильнее веревки. Даже страх, затаившийся где-то в горле, отступает под его напором — быстрее, быстрее, внутрь, посмотреть, что там. Разобраться, почему так плачет по ночам каждый кирпич, почему так тоскливо и грустно, почему это здание вообще появилось Здесь… Только оказавшись за порогом, Изуку понимает, как на улице на самом деле шумно. Внутри не шевелится ничего; даже воздух, кажется, стоит на месте. Сюда не проникают звуки и ветер, не дотягивается лунный свет. Все здание словно спит, укутанное в надежный кокон. Изуку осторожно осматривается, делая еще шаг по деревянному полу, и дергается, когда дверь за спиной гулко захлопывается. — Войдя однажды, обратно выйти не так-то просто, да? — с нервным смешком шепчет он себе под нос. В темном коридоре тускло светятся голубым крошечные плафоны, похожие на старые японские фонарики. Изуку прижимает тетрадь к груди, уперто проходит дальше и застывает, ошарашенно распахнув рот. Внутри все выглядит совершенно иначе — Изуку откуда-то знает, что раньше здесь находился геройский офис, и все было совсем не так. Даже если просто взглянуть снаружи — в обычном индустриальном здании не может быть таких странных витражей. Да и вряд ли оно могло вместить этот большой зал. Изуку смотрит во все глаза. По стенам развешаны те же фонарики, дающие мало света, поэтому зрение приходится напрягать, но это того стоит — зрелище впечатляет и отталкивает одновременно. На правой половине, черной и страшно обугленной, торчат неровными огрызками бывшие деревянные перегородки. Съеденный пламенем пол зияет пустыми провалами, с потолка, неровно уходящего вверх, клочьями свисают остатки покрытия и проводки, а у кирпичной стены валяется почерневшая и оплавленная штанга. Там же висит неожиданно целый цветастый плакат — глянцевый и ровный, как наложенная картинка. Изуку не может понять, что на нем нарисовано — то ли какие-то буквы, то ли человек, то ли все вместе. Изображение искажается и плывет, будто никак не определится с цветами и содержанием, вызывая смутные ассоциации с собственным детством. В остальных, застывших темными тенями силуэтах Изуку больше ничего не узнает — или не хочет приглядываться, чтобы не узнавать, что прячется в жутковатых громадах. Одна из них напоминает ему большой комод, а другая — сгоревший котацу. В третьей угадываются очертания футбольных ворот, но Изуку встряхивает головой, отгоняя эту мысль — что бы им делать в такой традиционной японской обстановке? Тем более они маленькие, как будто детские — ужасно неуместные. Он только сейчас замечает, что кто-то очистил от копоти и попытался восстановить часть стены — самый дальний угол красуется мазками свежей голубой краски, заботливо нанесенной поверх. В некоторых местах она идет неаккуратными пузырями и облупляется, словно чернота неохотно поддается реставрации, уступая лишь по крошечному клочку. Левая половина зала напоминает обыкновенный дом из тех, в которых живут благополучные семьи. Посреди уютной аккуратной гостиной стоит диван, перед ним телевизор, сбоку притаилась кадка с незнакомым крупным цветком — Изуку плох в ботанике. За тонкими бумажными перегородками по-домашнему шумит вода. Изуку всматривается и никак не может понять, что кажется ему странным во всей этой идиллии. А потом внезапно осознает — от нее, как от выставочной экспозиции на зимней улице, веет холодом. Живым — Изуку чувствует это, ошарашенно выдыхая облачко пара, когда холодный сквозняк вдруг ерошит его челку холодными пальцами. Каждая поверхность покрыта едва заметным слоем блестящего инея, словно волшебный замок, навсегда застывший в одном мгновении. А еще Изуку понимает, что смутило его больше всего: во всем здании совсем пусто — ни вездесущих надоедливых Ползунов, ни Пауков, ни говорливых Прозрачных. Пусто — неестественно и непривычно для этого места. И от этого неспокойно. В середине зала лестница — по ней проходит четкая полоса разделения, поэтому половина чернеет обугленными ступенями. Сначала кажется, что она никуда не ведет, а потом Изуку все-таки приглядывается, осторожно подходя ближе. В конце — высоко, за последней ступенькой — виднеется витражное круглое окно, наверняка ведущее на улицу. На нем изображена большая красно-белая птица, летящая по голубому небу, расправив крылья. Мелкие выпуклые стеклышки красиво переливаются на свету, и птица словно движется, красивая и сильная. Гордая. Изуку восхищенно улыбается. Невидимая стрелка часов громко тикает, и что-то неуловимо меняется, будто акт в спектакле. Журчание воды превращается в свист чайника, в глухой тишине почему-то особенно тревожный. Звук нарастает и нарастает, все громче — со всех сторон сразу, чтобы оборваться на самой высокой ноте. Изуку моргает, стискивая пальцами успокаивающе теплую тетрадь. Птица на витраже больше не кажется свободно парящей — она лежит, распластав крылья, на голубом блюде, а красное крыло сломано и испачкано кровью. — Тебе здесь не место. Изуку резко оборачивается, но за ним никого нет. — Уходи, — продолжает тот же бесплотный голос, — мне не нужна компания. Где-то в коридоре с грохотом распахивается дверь, фонарики на стенах хаотично мигают. Все вокруг вдруг покрывается белым пухом инея, таким же, как на левой стороне. Изуку ежится и крепче обхватывает себя руками, мгновенно замерзая. Кажется, он наконец нашел Высокого. Или это его нашли — в неподходящем месте и в неподходящее время, а Изуку даже не принес ничего к чаю. — Тут жутко, и ты совсем один, — бормочет он. — Я пришел подружиться. Знаю как это грустно, когда… Порыв холодного ветра летит в лицо, больно разбрасывая колючие ледяные иголочки. Они сильно впиваются в лицо, словно стараясь пройти насквозь, до самого мозга. — Мне не нужны друзья, — тихо шуршат стены. — Уходи. Изуку не успевает вдохнуть, как новая ледяная волна толкает его в грудь, все сильнее и сильнее, пока стремительно не выпихивает в коридор. Он пытается уцепиться за стены, но хрупкая бумага трещит и рвется под пальцами, ноги скользят по заледеневшему дереву, и удержаться на месте не получается. У самой двери ему удается схватиться за торчащий из деревяшки фонарик, и тот тут же гаснет, погибая в его руках. Зато это помогает остановиться и тверже встать на ноги. Где-то глубоко в душе тут же зарождается упрямое нежелание уступать, стойкое и размытое, но очень горячее — злость на всю эту картонную экспозицию, на проигрываемый раз за разом спектакль, на хозяина дома, чужого самому себе. Она почти обжигает изнутри непослушным пламенем — и Изуку чувствует, как лед под ним начинает таять. Будто оно и не его совсем, это пламя. Будто не из этого мира, но очень, очень правильное. Знакомое и родное — теплое, как огонь свечи в Рождество, как угли в камине и совместные вечера под котацу. Как тихие разговоры ни о чем и вовремя протянутая рука. — Уходи! — снова бьет его холодный воздух. — Здесь никого не осталось. Все давно ушли. Осознание приходит резко — следом за исчезнувшей картинкой с далекого витража. И ложится под сердцем там, где и было раньше, в другом, настоящем мире. Там, где самое место печальной гордой птице. Изуку тянется, ловя невидимые ледяные пальцы, и бережно сжимает, несмотря на жгучую боль. — Но ты же здесь, правда? Ты — это ты. Нельзя все время быть одному. Я останусь, — шепчет он замерзшими губами. — Останусь тут, ладно? С тобой. Можно? Пальцы нервно дергаются назад, но Изуку держит крепко. Если бы понадобилось, он снова переломал бы себе все руки, чтобы удержать — и еще раз, и два, и десять. Сотни, если бы это что-то решило. Потому что все это кажется невероятно важным — прямо сейчас, прямо как тогда. — Останусь! — упрямо повторяет он, бросаясь в рассыпающийся ледяной вихрь. И просыпается. В окно общежития бесконечным потоком бьются снежинки, и Изуку невольно передергивается. Щеку и зажатую ладонь покалывает от неудобного лежания на жестком подлокотнике, тело после сна знобит и не слушается, словно чужое. — Все в порядке? Тодороки обеспокоенно шуршит страницами, настороженно глядя с соседнего дивана. А потом встает, откладывает на столик книгу и поднимает сползший на пол плед. Осторожно возвращает его обратно — Изуку на ноги, и нерешительно выпрямляется рядом в молчаливом ожидании. Изуку долго смотрит на него, борясь с мутной бурей в душе и ища что-то необычное, и, наконец, с облегчением выдыхает — с Тодороки все нормально. Ничего не изменилось — никакой прозрачности и инея на черном свитере. — Просто странный сон, — неуверенно говорит он, пожимая плечами. И потягивается, отвернувшись к окну. Сон не отпускает, тревожит, цепляясь ледяными колючками за частящее сердце, и хочется сделать что-нибудь неловкое — например, потрогать Тодороки и убедиться, что он реальный и осязаемый. Живой. Метель оставляет на стеклах капли, от сильного ветра ползущие по диагонали — снежинки тают, едва коснувшись. Потому что внутри, в холле, тепло, тут работают обычные человеческие обогреватели, которые они с ребятами полдня таскали из кладовки, когда похолодало. — Ты тут еще… останешься? — наконец, решается Изуку, глотая еще несколько совсем неудачных вопросов. Не время и не место их задавать из-за собственных глупых страхов. — Да, — ровно отвечает Тодороки, кажется, расслабляясь. Прикрывает глаза, помедлив, и возвращается к дивану, по пути забрав книгу. — Я еще не дочитал, тут свет ярче. Пойду, когда закончу. Изуку натягивает плед повыше, устраивает голову обратно на подлокотник и незаметно улыбается, зарываясь носом в пушистую ткань — слова Тодороки звучат как оправдание. На столике, около телефона, лежит тетрадь. А на обложке книги Тодороки нарисована красивая парящая птица.