Цепь традиции

Если вы до сих пор считаете Японию самой странной и безбашенной страной, то вы просто плохо знаете ту, в которой живёте. Пьяные и трезвые русские вытворяют такую дичь, что японцам и не снилась. У всего рода России есть та самая стереотипная смекалочка. Иногда, старший сын просто поражался отцовскому соображению и догадливости, находил странными дедовские традиции и вкусы обоих предков. Но помимо смекалки и нелогичного мышления, эту семейку объединяло любовь к алкоголю, песням, и конечно же то, чего пока несовершеннолетний Рашка не знал. СССР долго не хотел рассказывать сыну о довольно необычной семейной традиции, которая существовала только между отцом и старшим сыном. РИ давно говорил, что внук-то уже не маленький, и должен знать, почему он ничего не знает о матери. Союз-то и сам о ней, ничего не знает, как и о своей матери. Женщины у них долго не задерживались, так как нужны были только для продолжения рода. Союз вообще предлагал отменить эту глупую традицию, но мысль о том, что его нагибали, а он нет, заставила его передумать. Возможно, так думали и его предки, когда их посещала мысль об отмене этой традиции. — Я не могу. Он же мой родной сын! — убеждал себя СССР, сидя на диване рядом с отцом. Империя, в отличии от Союза, не видел в этом ничего необычного. Пока совок собирался с мыслями, не зная, как объяснить сыночку, что скоро его нутро заполнится белой жижей, его отец спокойно перелистывал страницы пушкинского томика, закинув ногу на ногу. РИ это прошёл давным давно, и в отличии от Союза, монархист не заморачивался, сказав всё как есть, и показал на практике. Коммунист тогда был сильно напуган, но не мог не признать, что ему понравилось. Союзу, к слову, было меньше, чем России на тот момент, так что федерацию ещё пощадили. РИ выдохнул, сняв очки в тонкой оправе, и посмотрел на сына. СССР любил Россию слишком по-отцовски, хотя не раз признавался, что находил его привлекательным и аппетитным. — Хочу напомнить тебе, что и ты не приёмный. Ты слишком его жалеешь, ты даже прекратил телесные наказания. Хотя я бил тебя до того момента, пока ты не ушёл служить. Детей нужно воспитывать методом кнута и пряника. Когда наказывать, а когда поощрять. Ты же прощал ему практически всё, и посмотри на него. Что из него выросло? Что-то толковое? Нет. Ты тоже, конечно, не подарок, но ты достойный меня преемник, мне есть чем гордиться.  — сказал Империя, протирая мягкой тряпочкой стекла. — Ты сил на меня не пожалел. До сих пор дурным словом тебя вспоминаю. — фыркнул СССР. — И как видишь, не зря. Ты мерзавец, но ты именно такой, каким я и хотел тебя видеть. У моего внука отсутствует армейская дисциплина. Он не может выполнить простые команды! Он даже не знает, какой рукой осуществлять воинское приветствие! — Ему не с кем воевать. Он хочет решать всё цивилизованным путем. — Словами он ничего не добьётся. Решать вопросы надо силой. По-другому люди не понимают. Ты и сам это знаешь не хуже меня. Потому и зародилась наша традиция. Мы не можем никому так доверять, как родителям или своим детям. Между нами нет секретов, даже очень личных, а между тобой и Россией будто стена. Он не видит в тебе достойного отца. — Всё сказал? — Это только вершина айсберга. Мне понадобится год, а то и больше, чтобы описать все его недостатки. — А положительные качества? — На это уйдет не больше минуты. — Ты мнителен, отец. Ты не дал мне возможность выбирать, а я своего ребенка не ограничил. — Ну и дурак. Что из него вырастет? Страна, потерявшая уважение к себе. Если детям дать слишком много свободы, они начинают наглеть. Поверь мне, своему отцу. Я не давал тебе поблажек, ты с самого рождения не имел ни своего слова, ни своего мнения. Я уже не жду от тебя никакой благодарности, я знаю, что поступил правильно, и это лучшая награда. — Ты никогда не услышишь от меня ласкового слова в свой адрес. Ты подарил мне жизнь, ты дал мне всё, что положено: образование, лечение, обеспечил средствами для комфортного проживания, но ты не дал мне одного. Свободы, отец. Мне не нужно было ничего, кроме неё. — Дав я тебе свободу, ты был бы таким же, как и Россия, идиотом. Ни ума, ни фантазии. Хотя, у России ещё есть хоть какие-то шансы осуществить мою мечту. — Можешь забыть о ней. Со мной не получилось, с ним и подавно. — Вот видишь, ты уже сам признаешь этот провал. А теперь иди и поговори со своим сыном. Думаю, ему уже пора привыкать к резким переменам. — сказал Империя, вернув очки на место, снова уткнувшись в свою книгу. У всех разные мечты, разные цели, мы идём к ним, не замечая преград, слепо веря, что это правильный путь, правильная дорога, совершенно забывая хоть иногда смотреть себе под ноги. Союз не выбирал, за него выбирали, но если бы была возможность, он бы воплотил в жизнь всё, что с трудом уместилось в его голове. Он был целеустремлён, настойчив и верен. Это помогло ему добиться успеха, и принять поражения. Падая, он поднимался, и продолжал идти. Даже когда силы покидают его, он не останавливается. Проявляя мужество и стойкость, он заработал себе уважение и любовь. Россия не был таким. В нём не было желания изменить всё в лучшую сторону, не было желания расти и развиваться, не было желания жить. У СССР не хватало времени на депрессию, ведь у него день был расписан по минутам, и такого понятие как «личное время» вообще не существовало. Плакать было некогда. А вот у России времени хоть отбавляй. Преемник Союза постоянно был в отчаянии, постоянно говоря, что у него ничего не получается. Наверное, неправильное это было решение — позволить подростку выбирать что-то. Россия и сам не знает, чего он хочет. Федерация восхищался своим отцом. В его годы совок уже командовал полками, а он? Даже отжаться от пола нормально не может. Он пытался заниматься тренировками, историей, пытался полюбить литературу, заняться собой, но всё сводилось к тому, что он терпел неудачу. История не получалась, литература слишком скучна, а военные тренировки не для его здоровья. За что бы не брался Россия, у него ничего не получалось. СССР не винил его в этом. Федерация был другой. Мягкий, робкий. Конечно, иногда он казался и настоящим хамом, но такое бывало лишь в случае, когда он был прав, а ему доказывали, что нет. Россия очень раним, и любая критика, даже сказано любовно для него воспринимается как упрёк. Он и сам понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать. — Сынок, — прервал тяжкие думы СССР, зайдя в комнату федерации. — Нам нужно поговорить. Россия отложил свои дела, и встав, придвинул рядом с собой стул, чтобы отец мог сесть. Кивнув, Союз воспользовался предложенной услугой. Федерация же вернулся на кровать, продолжая раскрывать конфеты из кулечка и кидать туда же фантики. — У тебя живот болеть не будет? — спросил Союз, глядя на количество съеденных сладостей. Россия отрицательно помотал головой, складывая пополам обёртку и кидая её к остальным. — Нет. Я уже пообедал, и съел не так много. Тут просто ещё с прошлого раза осталось. Так о чём ты хотел поговорить? — А? — Союз поднял голову, перестав смотреть на пол. — Ах да, точно. Ты должно быть знаешь, что у нашей семьи много странных и необычных традиций. — Знаю. Я люблю наши обычаи и традиции, они забавные, хоть и странные. — Да-да, и среди них есть такая традиция... — Когда отец и сын делят постель? — перебил Россия, попутно раскусывая карамельный слой, кончиком языка собирая кислую начинку. — От-откуда ты знаешь?! — Я…случайно узнал. У дедушки в кабинете. Я правда узнал по воле случая. У него на столе папирус исписанный, и вот… Но разве такая традиция правда есть? — К сожалению, это правда. Мы не отменяем её, так как существуют свои причины. Сказать какие я тебе не могу. Придет время и ты сам всё узнаешь. — Понимаю. — кивнул Россия, отложив пакет, содержащий в себе пятьдесят процентов фантиков. — И как давно пошла эта традиция? — Как род наш на свет появился. От отца к сыну. Я уже прошел этот период, потому что у меня появился ты. Когда у наследника появляются свои дети, он перестаёт спать с отцом уже навсегда, и занимается своими детьми, продолжая эту длинную цепь. — И что, никто так и не ввёл запрет на эту традицию? — Увы, нет. Но об этой традиции знаем только мы. Я, ты, и РИ. Твои братья и сестры не должны знать об этом. — И когда понимают, что сейчас самое то время, чтобы спать со своим сыном? — Когда цветочек созревает, грубо говоря. Всегда по-разному. Я вот например прозрел рано, мой отец ещё раньше, но хотя по тем меркам это даже поздно, а вот ты задержался. — И ты… переспишь со мной? — А смотря с какой целью ты интересуешься. — Хорошо, тогда скажу прямо. Я тебя привлекаю, как человека, которого бы ты…ну…ты понимаешь. — Нет. Ты привлекаешь меня как человек, о котором хочется позаботиться. Но ты симпатичен, не скрою. — А ты докажи мне это. — А ты что, геометрия, чтобы тебе что-то доказывать? — А ты не словами, а делом докажи. Я хочу узнать… насколько я зрелый. СССР усмехнулся, оценивая сына взглядом. Что ж, раз морально Россия готов, можно приступать. Не снимая теплой одежды, СССР перебрался со стула на кровать, наблюдая, как сын, будто читая его мысли, отползает назад к подушкам, и удобно устраивается там. Россия не думал, что отец такой тяжёлый. Ещё и эта одежда… она прибавляла плюс пять к весу, нежели теплу. Когда Союз плавно опустился к губам сына, тот в свою очередь положил ладони на его плечи, сжав мягкую ткань. Во рту у России был целый мультифрукт! СССР не знал, что за конфеты ел его сын, раз вкус был какой-то тропический, но это его устроило не меньше, чем если бы он ощутил знакомый привкус любимых ирисок. Сынок был чистой воды девственник, и даже не умел целоваться как следует, просто лежал, не отвечая, не протестуя. Совка умиляло это забавное явление: сынок, казалось бы, взрослый, понятия не имеет как целоваться. В следующую секунду, Россия почувствовал, как отец начинает давить на его губы, прижимая плотнее к подушке. Большим пальцем, СССР надавил на подбородок, заставляя нижнюю челюсть открыться, и дать языку коммуниста спокойно войти внутрь. Подростку видимо не очень нравилось, что его рот так грубо и бесцеремонно исследуют, но пути назад уже не было. Отец был раз в десять сильнее его, к тому же, опытен в таких вещах. Язык внутри него прошёлся по нёбу, затем соскользнул на бок и забрался под уздечку, заставляя чужой язык выйти из своего тропического укрытия. Оказавшись в плену отца, он чувствовал, как его язык больно посасывают, или зажимают между зубами и тянут. Зажмурившись, Россия почувствовал, что его выпустили, и слегка приподнялся на локтях, желая сказать отцу, что он больше не хочет это продолжать. Но было поздно. Его схватили за запястье и прижали к кровати, не позволяя пошевелиться. Весил СССР не мало, но пока ещё не давил, и лишь придерживал сыночка, чтобы тот не думал отступать, а принял то же, что и он когда-то. Но видимо Россию это испугало сильнее, чем Союз предполагал. Но это должно было когда-то произойти. Опустившись к шее федерации, коммунист зубами схватил воротник кофты, и грубо потянул, растягивая, чтобы тот не мешал. Когда полосатая ткань на шее повисла, Союз без препятствий смог припасть губами к ней, втягивая кусочек кожи возле гортани, ощущая покалывания на кончике языка. Отстранившись, он стал любоваться получившимся творением. Алые, багровые, фиолетовые цвета смешивались, словно небо после заката, создавая кровавые оттенки, плавно переходящие в более тусклый, пока не станет совсем черным, лишь с белыми дырками вдалеке. Отпустив запястья России, СССР одним движением снял верх сына, оголив его худощавое тело. Не липнет к нему ни жир, ни загар. От своего «неба после заката», СССР сделал дорожку таких небольших творений, кисель или краску в банке. Когда губы отпускали кожу, она отдавала блеск из-за слюны, придавая этим шедеврам более приятный вид. Жаль, что потом это всё потемнеет и будет напоминать лишь последствие расчесанной кожи. Снова вернувшись к сладким губам, СССР стал стягивать с сына мягкие, домашние штаны, и носивший их явно был против такой процедуры. Схватившись за руки отца, Россия промычал в поцелуй, умоляя остановиться, но Союз лишь дёрнулся, заставив сына добровольно убрать руки. Но Россия не слушался, активно сопротивляясь, не смотря на то, что поцелуем его уже вдавили чуть ли не до матраса. Когда спустя десять минут возьни терпение отца кончилось, он снял ремень, скрепив руки сына, и нехитрым узлом закрепил их у изголовья кровати. Покончив со штанами, СССР решил расстегнуть тяжёлую накидку. Наклонившись, Союз покрыл поцелуями живот России, потираясь щекой о нежную кожу. Россия дергался, когда мех ушанки щекотал его плоский живот. — Так как я тебя люблю больше, чем меня любит отец, я снова дам тебе поблажку. Отец делал это практически в сухую, а я тебя пожалею. — сказал Союз, сняв перчатки. Набрав на пальцы вазелина, СССР слегка растер холодную мазь, а потом и осторожно погрузил в сына. Россия вскрикнул и прогнулся, пытаясь слезть, но ему это не удавалось. Затем к нему присоединился ещё один палец в вазелине, растягивая колечко мышц России, выслушивая стоны и нечленораздельные фразы. После не самого лучшего в жизни России массажа, пальцы оставили задний проход федерации в покое. Схватив бедра сына, коммунист развёл их в стороны максимально широко, и уже потом начал расстегивать ширинку. Россия зажмурился, не желая знать, какой размер органа, который в него сейчас войдёт. А размер не малый. Почувствовав нутром головку, Россия задрожал, постукивая зубами от страха. Его губы снова оказались в тепле чужих, но уже более нежно и ласково, с целью успокоить Россию. Головка проходила туго, каждый раз федерация выкрикивал, стоило члену пройти немного глубже, как по щекам набегали слёзы. Когда он оказался полностью в нём, Россия сглатывал образовавшуюся слюну, всё ещё тихо поскуливая. Руки затекли, а тело всё ныло, словно Россия на каменоломне день провёл. Когда дырочка перестала сильно сжимать и сопротивляться, СССР начал двигаться, даря двоякое ощущение сыночку. Сначала это был дискомфорт и боль, а потом боль и похоть. Он просил отца ещё, но тот боялся наращивать темп, ведь мог порвать Россию, и тому это явно не понравится. Отстегнув ремень, Союз дал свободу рукам России, когда был уже почти на пике. Россия обнял рукою свой член, стараясь догнать отца, чтобы кончить вместе. Федерация немного перестарался, потому что кончил первым, а за ним отец, в него. Глубоко дыша, Россия развалился на своей кровати в одних носках и шапке. СССР, сняв теплую одежду, лег рядом, накрыв сына одеялом, почувствовав его голову на своем плече. — Знаешь, я никогда не заведу себе наследника. — сказал Россия, прикрыв глаза. — Ты дурак что ли? Почему? — возмутился Союз. — Я хочу, чтобы эта цепь традиции остановилась на нас…