Если тысячу лет - молчание

        Несколько мгновений паники дорого обошлись Кромешнику. У кошмаров скверный характер, пожалуй, даже хуже, чем у их Повелителя. Он сумел их утихомирить, и теперь они ласковыми кошками крутятся рядом, — но на это ушли все силы без остатка. Действительно без остатка, так что он лежит, оперевшись спиной на бок терпеливого коня-кошмара, и то бездумно разглядывает теряющийся в сумраке потолок, то проваливается в забытьё.         На третий день в пещеру просачивается лунный свет — вопреки физической возможности, вопреки всему.         — Ты опять… — вздыхает серебряная тень. С сожалением, немного укоризненно, но без злости.         — Тебя стучать не учили? — огрызается в ответ Кромешник, скрывая удивление. Даже не удивление — изумление, почти шок. Он не мог не узнать гостя. Он не ожидал его увидеть в своём подземелье, да и вообще не ожидал увидеть. Сколько прошло лет: тысяча, две, — с тех пор, как они разговаривали лицом к лицу? Произошедшее тогда трудно назвать ссорой, — какая может быть ссора между врагами? — но после этого их пути разошлись чересчур радикально, чтобы оставить возможность для разговоров.         — Как только найду у тебя входную дверь — непременно постучу.         Этот обмен репликами заменяет приветствие, потому что говорить «здравствуй, старый враг» было бы немного странно. Наверное. Хотя Луноликий и «странное» сочетаются хорошо.         Мантия Кромешника после его столкновения с кошмарами превратилась в неопрятные лохмотья. Это, да ещё бледная кожа и худоба делают его похожим на узника, проведшего несколько лет в застенках.         Луноликий выглядит, как сказочный менестрель. Похоже, его ничуть не волнует, что внешний вид совершенно рассинхронизировался с модой человеческого мира. Может быть, ему нравится одежда грани Средневековья и Ренессанса, а может, он просто забыл, что нужно меняться... Так что на нём котта до середины бедра, узкие штаны, остроносые ботинки, худ с резным краем и длинным хвостом, а поверх неровно обрезанных кудрей — сбитый набок берет с пером. Нет необходимости описывать цвет деталей одежды в отдельности: всё — мягкое серебро, почти такого же оттенка, как волосы, на два тона темнее кожи.         Луноликий останавливается рядом с тёмным духом и пристально рассматривает его, а затем спрашивает таким тоном, будто это самый подходящий в данной ситуации вопрос:         — У тебя тут кровать есть?         Приняв короткий кивок за подтверждение (Кромешник реагирует исключительно потому, что ошарашен), он подаёт ему руку.         — Встать можешь?         Кромешник равнодушно пожимает плечами: наверное, может. Но не хочет. Тогда Луноликий хватает его за запястье и тянет вверх, заставляя подняться. Он считает, что валяться на полу, используя вместо подушки кошмара — не лучшая идея, если уж имеется кровать.         — У тебя ведь есть жилые комнаты, так почему ты в них не живёшь? — удивляется он, когда вместе с Кромешником, недовольной тряпкой висящим у него на плече (отчасти забавная картина, потому что тёмный почти на голову выше), наугад добирается до этих самых комнат. Чёрно-песочные твари тянутся следом, не спрашивая разрешения.         — Не хочу.         Лунный дух тихо фыркает: похоже, что не верит, однако доискаться до другого ответа не пытается. Он опускает Повелителя Кошмаров на кровать, чуть не повалившись следом, когда тот не успевает вовремя отпустить его плечо. Критически осматривает получившуюся композицию: полуживое тело в изодранной чёрной мантии на белоснежных батистовых простынях, — и вздыхает:         — Полагаю, спрашивать, есть ли у тебя, во что переодеться, бесполезно?         Кромешник снова только пожимает плечами. Материальность одежды — понятие относительное, так что со временем она придёт в изначальное состояние. Его «гость», по идее, тоже это знает. Видимо, лохмотья оскорбляют его чувство прекрасного.         Кошмары избегают прикосновений серебряной фигуры, хотя Луноликий не пытается их гонять — просто запускает пальцы в струящиеся гривы и гладит. Но им не нравятся касания того, кто не боится. Отчасти Кромешник их понимает. Спрашивает немного недоумённо:         — Ты вообще способен испытывать страх?         — Да, конечно, — Луноликий тихо смеётся. — Все испытывают страх. За себя, за других, просто так — тебе ли не знать.         — Тогда почему?..         — Не здесь. Не с тобой.         Он не объясняет: мол, понимай, как знаешь.         Кромешник не хочет переспрашивать. Может быть, чтобы позволить себе немного самообмана. Может быть, ему просто всё равно. Он откидывается на подушку и смотрит, как по пыльному балдахину скользят тени.         Луноликий зажигает тонкую белую свечу на столике у изголовья. Смысла в этом нет: Повелитель Кошмаров видит в темноте, а он, лунный дух — свет сам по себе. Однако он всё же зажигает свечу и наблюдает, как рыжий огонёк отражается бликами в жёлтых глазах. Через некоторое время предлагает:         — Я могу прислать кого-нибудь, чтобы присмотрели за тобой. Они не откажут.         — Нет! — Кромешник выкрикивает это резко и хрипло. Он не хочет, чтобы хоть кто-то видел его в таком состоянии. Особенно те, кто был причиной этого состояния. Пусть и, — если быть до конца честным, — не первой и не основной причиной. Он просто их ненавидит.         — Ладно, — легко соглашается Луноликий. — Я сам с тобой посижу.         — Не нужно.         — Нужно, — он говорит таким тоном, что ясно: возражать бесполезно. Можно, конечно, попробовать, вот только выставить его из комнаты получится, разве что взяв за шкирку. Он не уйдёт, потому что решил, что должен остаться.         Кромешнику стыдно за то, что от этой мысли он испытывает что-то, похожее на облегчение. Он всё-таки пытается поспорить:         — Шёл бы лучше к своим Хранителям, раз уж удосужился материализоваться.         — Им не нужно со мной встречаться, — Луноликий отвечает тихо и серьёзно. — Не нужно, чтобы они рассчитывали на мою помощь. Они ведь могут справиться со всем сами. А я только советую, — в мягком голосе сквозит эхо тысячелетней печали. А потом лунный дух резким порывистым движением взлохмачивает кудри, — берет от этого чуть не сползает окончательно, — и с улыбкой предлагает: — Хочешь, почитаю тебе что-нибудь?         — Нет, — единственное, чего Кромешник сейчас хочет — спать. Правда, это не мешает ощущать подкрадывающуюся бессонницу. Безумно неприятно, когда хочешь заснуть, но не можешь. Такие вот издержки перерасхода сил. От усталости его знобит.         Луноликий вытягивает из-под Повелителя Кошмаров одеяло и укрывает его, подтыкая края, будто укладывает спать ребёнка. Смотрит на осунувшееся бледное лицо и вздыхает:         — Всегда рискуешь, выжимаешь себя до последней капли… Зачем?         — Из-за тебя, — тихо отвечает Кромешник, не уверенный, что его услышат. Не уверенный, что хочет, чтобы его услышали.         Луноликий наклоняется к нему и вглядывается в глаза: пристально и близко, чересчур близко, чтобы это было случайностью. Касается губами лба, — Кромешник застывает, как застигнутый врасплох зверь, — и обеспокоенно говорит:         — У тебя жар.         Потом, когда тёмный, напоенный молоком с мёдом и укутанный в пару одеял, всё-таки засыпает, Луноликий садится у изголовья постели и достаёт из ниоткуда лютню. Медленно перебирает струны, и в мелодичный перезвон вплетается горьковато-нежный шёпот:         — Я знаю.

28-29.04.2013