Дормамму, я пришёл договориться

«Дормамму…» «Дормамму, я пришёл…» «Дормамму, я пришёл договориться!» Стивен Стрэндж, специалист по знахарству, персона грата в магических рядах и не самый приятный тип по мнению непримиримого большинства, всегда записывал все свои мало-мальски важные дела в личную записную книжку. Это было удобно — нет, он, конечно, и без этого от и до помнил всё, что должен был помнить, — но всё же при современном темпе жизни (тем более в таком быстротечном городе, как Нью-Йорк) иметь при себе ручку и лишний листок бумаги никогда не казалось лишним. Обычно это были небольшие пометки вроде «напомнить Вонгу купить новую швабру» или же «помедитировать 2 ч.», а ещё малозначимые детали и сведения из жизни, записанные пляшущим, трясущимся почерком и обычно лишённые надобности в масштабах целой Вселенной, но в таких вот бестолковых мелочах Стивен находил внутреннее удовлетворение, дзен, нирвану, или как там ещё эмоциональную стабильность называют эти чёртовы маги. И, может, ведение органайзера и было абсолютно бесполезным занятием для него, как для Верховного мага, но зато вполне соответствовало характеру Стрэнджа-доктора, то есть той его ипостаси, с которой он жил и мирился задолго до. Он не мог припомнить, когда конкретно начал носить в кармане ручку, но даже спустя внушительный период времени (уже после того, как ему пришлось получить докторскую в магии и надеть на себя зелёный камешек) она привычно оттягивала карман брюк. Использование канцелярских принадлежностей помогало тренировать порванные мышцы — в качестве дополнительного бонуса — и вселяло надежду на то, что однажды он снова сможет использовать полный функционал своих рук. Работа нейрохирургом давно научила его разграничивать работу и личную жизнь, чтобы окончательно не увязнуть в метафоричном кошмаре из врачебных будней, и выход в астрал никак не ревизовал его точку зрения на этот счёт. Изменился характер работы — но вот себя он изменить так и не смог. Но всё это было гораздо позже (там, где он так и не успел побывать), а вот сейчас — сейчас он стоял с Оком Агамотто в руках и смотрел далеко вперёд. Далеко впереди — и речь тут шла вовсе не про привычные человеку единицы измерения — он видел два фиолетовых бездонных глаза и себя. Стивен так и не смог понять, что послужило спусковым крючком — то ли это были Вонг с Мордо, узнавшие о том, что он без разрешения использовал древний артефакт, и пришедшие по его душу, то ли зелёное пламя, слегка обжёгшее трясущиеся руки, — но Око он в тот момент из резко ослабевших от страха пальцев едва-едва не выронил. Как же так! Единственное в своём роде, найденное среди морей и звёзд, многовековая коллекция, гарантия качества — и чуть не проворонить из-за собственного любопытства… Речи в тот вечер о любопытстве даже не велось. «Время покажет, как я тебя люблю», — гласила изнаночная сторона треснувших часов, но время показало ему лишь два фиолетовых глаза от минус пустоты до плюс пустоты, измученного себя и первородную тьму. Дормамму, я пришёл договориться. В голове после импровизированного путешествия на недели вперёд ещё долго-долго набатом билась мысль: «Не зря человечество упорно игнорирует создание машины времени, ой не зря», и руки не слушались даже больше, чем обычно. Вонг и Мордо смазывались в цветные волны, приглушённый библиотечный свет лопала без закуски вечерняя темнота, а будущее казалось пугающе трагичным — и капельку неизбежным. В момент потери временных ориентиров он постарался отогнать возникшее марево-видение, через силу заставил себя подняться с пыльных полов Камар-Таджа, повесить Око на мелко искрящиеся сакральные цепочки и, игнорируя возмущённые восклицания вокруг, добраться до другого конца библиотеки. Мир вокруг размывался и блестел фосфорно-зелёными пятнами, пока он шёл через бесконечные стеллажи с древними фолиантами, а перед глазами всё вспыхивали и вспыхивали и вспыхивали фиолетовые пустоты и я пришёл с тобой договориться… Эту и другие ночи он провёл, по уши зарывшись в современные учебники по праву — он никогда не умел договариваться с людьми в силу своей эгоистичности, но ради них же должен был заключить соглашение с тем, что по существу являлось чистой мистической энергией без физической оболочки. С чем-то, что было сложнее привычной совокупности клеток, костей, кровеносной системы и хромосом. «Мои условия — отзови своих зелотов, оставь мою вселенную в покое и не возвращайся!» В школе за общественные науки у него всегда была стабильная «три», а возиться с документами он терпеть не мог, но жизнь, словно в насмешку над его прошлым и жалкими попытками это самое прошлое удержать, вынуждала Стивена постоянно что-то в себе переосмысливать. Из всех возможных цен за все возможные грехи — смена квалификации. К несчастью, работающие рациональные мозги для познания любых юридических тонкостей и преград у него были всегда. Продать свободу, чтобы купить время. Продать свободу, чтобы купить жизнь. Он не боялся умирать — потому что уже умирал, — но время по-прежнему его пугало. Время могло отсрочить, и оно же могло сократить. Оно могло закольцеваться и надёжно связать. Оно могло спасти. В учебниках по праву об этом не говорилось. Но зато в них детально описывалось составление договора купли-продажи, а ему нужно было найти общий язык с тьмой, что собиралась уничтожить весь мир. Двухсторонний договор, написанный от руки, скреплённый подписями обеих сторон и имеющий полную юридическую силу — вот и всё, что он мог предложить. Для спасения мира нужно было всего лишь аккуратно вывести на бумаге своё имя в нужной графе. Что ж, он тренировался. А ручка — ручка у него итак всегда была при себе.