duende

— Бабуле сегодня семьдесят, хочу порадовать её, поэтому откажусь от твоего предложения, хён, — спокойно проговорил Джисон, отказываясь от похода в скейтпарк вместе с Чанбином после школы. Да, он дорожил своими друзьями, искренне любил их, но сегодняшний день был очень важным для парня. Его любимая бабушка отмечает юбилей. Для Сона она не просто женщина, мать его матери, она самый близкий для него человек. Когда у него были проблемы с учебой, она не грозилась запереть его дома без способов связи с миром, как обычно делали родители парня. Когда он опаздывал и приходил вечером домой чуть позже чем должен был, она не закатывала скандалы, частыми словами в котором были "Ты отвратительный сын!" и "Боже, зачем же рожала такое бессовестное существо", как реагировала миссис Хан. И даже когда он признался в своей нетрадиционной ориентации, она не выгнала его из дома с кучей матов и самых обидных слов в спину, как поступили родители. Она всегда понимала и понимает Джисона, любит любым и даже когда ругается (обычно это не крики, а спокойная, монотонная, до боли тяжелая и заставляющая задуматься обо всем на свете, речь) не пытается задеть словами и унизить парня, а наоборот, помочь и рассказать, как нужно поступать и как не ошибиться в следующий раз. За это парень благодарен настолько, насколько вообще возможно. Он бы хотел подарить ей весь мир, но денег пока что хватает только на что-то более маленькое, чем огромный шар с миллиардами маленьких людишек на поверхности. Бабушка Джисона всегда любила красивые и дорогие вещи. Нет, она не была алчным человеком, ставящим деньги превыше всего, даже наоборот, она умела распределить деньги и сэкономить, когда требовалось, но все-таки старые большие часы, отбивающие каждый час, привезенные другом из Англии, были  её любимой вещью в небольшом, но очень уютном, доме. Именно поэтому, в этот сентябрский жаркий день, уставший и полностью измотанный Джисон направляется в антикварную лавку на другом конце города  прихватив с собой все сбережения, накопленные за год. Он добирается на автобусе минут за двадцать, что достаточно быстро. Вход в магазинчик не выделяется чем-то ярким и примечательным, но выглядит очень красиво и, если смотреть только на витрины и входную дверь, можно подумать, что Джисон сейчас где-то в Риме времён Эпохи Возрождения, а не  в двадцать первом веке на окраине маленького тихого городка в Корее. Парень несмело толкает дверь и проходит внутрь всего на пару шагов. Оглянувшись на все триста шестьдесят, он находит взглядом прилавок и, видимо, продавца, увлеченно читающего "Божественную комедию". Сначала Хан немного смущается подходить, ведь отрывать человека от дела не очень прилично, но простояв в ожидании около пяти минут, он решается тихо подойди к прилавку и немного прокашлятся в кулачок. Продавец поднимает голову, видимо, немного испугавшись чужого присутствия и взгляду Джисона открывается очень красивый молодой парень с кошачьими глазами и бейджиком "Ли Минхо". Минхо всегда звали странным. Он и сам считал себя таковым, только вот кто сказал, что быть странным — плохо? Сейчас "нормальными" людьми называют бессердечных богатых тусовщиков, которые плевали на внутренний мир, душевные богатства и чистые чувства с высоченной колокольни, поэтому, когда в миллионный раз на Минхо вешали ярлык "Не такой как все", он гордо молчал и улыбался, ведь понимал, что на самом деле он тут один из самых нормальных. Во время каких-то дискотек и тому подобных мероприятий Ли читал книги, а из школьных предметов гуманитарные были самыми любимыми. Он душой чувствовал (и до сих пор чувствует), что поступить после школы на факультет истории искусств было самым правильным решением в его жизни. Вторым по правильности было уйти подрабатывать за копейки в антикварную лавку одного дядюшки и проводить там почти все свое свободное от университета время. Минхо нравилось восседать за прилавком среди запыленных предметов антиквариата, читать книги или делать задания, которые дали в универе, и ждать отнюдь не частых покупателей, один из которых сейчас смотрит Ли прямо в глаза. — Ох, простите, не хотел напугать, но вы не могли бы мне помочь, — Джисон ловит взглядом бейджик, — Минхо? — неловко, но очень искренне улыбается Хан. Минхо немного суетливо захлопывает книжку и, быстро мотая головой и приговаривая "конечно, конечно", вылезает из-за прилавка. — Могу, естественно могу, зачем же я еще здесь, — говорит Ли как-то необычно радостно и активно, — а что вам нужно? У нас есть всё: от часов до сервизов, от настольных ламп до... — Джисон,— парень бестактно перебивает только начавший разогреваться монолог и, получив немного недовольный вопросительный взгляд в ответ, продолжает, — Меня зовут Джисон, давай перейдем на ты? Не люблю официальность, она ставит в неловкое положение в некоторые моменты. — Хорошо, Джисон, я, на самом деле, тоже не люблю это, но я же работаю продавцом и всегда должен обращаться к покупателям на Вы, поэтому терплю,— Ли немного ухмыляется и даже невооруженным взглядом видно, как его напряжение ушло, — Так что, тебе нужно что-то конкретное? — старший (Хан уверен, что Минхо старше) повторяет свой вопрос. — Понимаешь, у моей любимой бабушки юбилей и я хотел подарить ей что-нибудь бесценное. Что-то, что покажет насколько я дорожу ей , насколько я благодарен за всё то, что она делала и делает для меня,и насколько сильно люблю, — Ли даже сам полностью проникся чувствами к бабушке от того, как искренне младший о ней отзывался и как горели его глаза. К слову, очень красивые и добрые глаза. — Кажется, я знаю что тебе нужно, Сони, — сказал Минхо и, оставив Джисона прийти в себя после нежного обращения, ушел в глубь всего "антикварного хаоса". Он вернулся через десять минут с чем-то (было не разглядеть, так как оно было покрыто какой-то тканью) в руках. — Вот, — старший подошел к прилавку и, сняв ткань, поставил небольшую статуэтку на него, — Думаю, что ты сможешь показать всё, что хранишь в душе, через эту инсталляцию. Эта скульптура называется... Джисон перестал слушать Ли, он был очарован. Инсталляция, как выразился старший, была покрыта перламутровой краской и переливалась всеми цветами радуги: начиная розовым и заканчивая светло-зеленым. Сама "идея" произведения искусства заключалась в том, что маленького мальчика окружали волны и будто затягивали в глубокую и темную пучину моря, но мужчина, похожий больше на дедушку, всеми силами вытаскивал его и прятал за собой, отдавая себя в жертву океану. Хан понял, что это действительно то, что ему нужно. — Беру. — говорит парень, не отрывая от статуэтки взгляда. Минхо, прерванный уже второй раз за час, но уже, как ни странно, привыкший к этому, отходит к прилавку, — Сколько я должен за неё, у меня не так много денег, но я надеюсь... — Ничего, даже если не хватит — занесешь потом, — старший решает, что не один Джисон может перебивать людей, — Сколько там у тебя? — Двадцать тысяч вон, — улыбается и, совсем немного, залипает на старшего Хан. Минхо вообще очень приятный и располагающий, думается младшему. И пахнет от него вкусно, парфюм наверняка дорогой, а еще глаза подведенные совсем чуть-чуть. Кажется, за столь небольшое время, Джисон изучил всего Ли вплоть до мелочей. — Ах, какая жалость, — старший наигранно выпячивает нижнюю губу и выглядит от этого невозможно мило, — Но эта инсталляция стоит двадцать тысяч и сто вон, тебе придется зайти и как-нибудь потом их отдать, — под конец старший улыбается, не скрывая удовольствия от сложившейся ситуации, ведь младшего он бы хотел увидеть хотя бы еще один раз. — Хорошо, хён, — Минхо немного передергивает от этого милого и даже немного радостного "хён", — Я приду и отдам, честно-честно, — он смотрит на приближающегося старшего и забирает у него из рук статуэтку, прижимая ее к груди. — Я верю тебе, — почти шепчет старший, внезапно оказавшийся в двадцати сантиметрах от Сона, — Но телефончик, на всякий случай, всё-таки оставь. Бабушка действительно поняла, что хотел донести Джисон, и даже немного расплакалась, поблагодарив внука. Она была чрезмерно рада такому чувственному и очаровательному подарку, который нес в себе целостную историю. Но, младший остался сегодня самым счастливым — так ему подумалось сразу после того, как на телефон пришло короткое, но от этого не менее значащее "Доброй ночи, милашка Сони"