Навсегда твой,

...Их разговор с Дамблдором на вокзале Кингс-Кросс подошел к концу. В последний раз Гарри посмотрел на исчезающего директора, и ему показалось, что он заметил что-то еще в дымке, растворяющей силуэт мужчины. Но спустя мгновение он снова лежал на сырой земле и вдыхал запах леса. Последнее видение быстро исчезло у него из головы.

***

С момента битвы прошла неделя. Гарри все еще не хотел покидать стены Хогвартса, он помогал убирать и восстанавливать замок, успокаиваясь, увлеченный этим монотонным и умиротворяющим занятием. За стенами школы его ждал бушующий ураган ликующих волшебников. Он был не готов. — Гарри, — к нему подошла профессор МакГонагалл, которая также все дни проводила за восстановлением замка, — я хотела бы поговорить с вами. Мы можем сейчас вместе подняться в кабинет Дам… В мой кабинет? Очевидно, новоиспеченная директриса Хогвартса еще не могла привыкнуть к нынешнему статусу. — Конечно, директор, — Гарри улыбнулся ей и направился следом. В кабинете мало что изменилось за прошедшую неделю, разве что, на столе был порядок, а все бумаги разложены по стопкам. И очень не хватало вазочки с лимонными дольками. — Гарри, — МакГонагалл первой нарушила тишину, — я не стану задерживать вас надолго. Женщина прошла к одному из шкафов и взяла с полки небольшую шкатулку. Она осторожно поставила ее на директорский стол, но не стала открывать. — Профессор Дамблдор незадолго до своей смерти оставил мне эту шкатулку. Он сказал, что я могу распорядиться ею, как захочу, потому что больше ему самому она не понадобится, а уничтожить содержимое у него, как он признался, не поднялась рука. Гарри все еще непонимающе смотрел на директрису, не улавливая, к чему та клонит. МакГонагалл вздохнула и продолжила: — Я не стала детально изучать все содержимое, но в ней несколько фотографий, на которых он совсем молодой вместе с Геллертом Гриндевальдом, какой-то кулон и еще несколько, на мой взгляд, непримечательных вещей. Думаю, это было что-то очень важное для Дамблдора. Я бы хотела, чтобы шкатулка хранилась у вас, Гарри. Предупреждая возражения уже начавшего было открывать рот Поттера, профессор добавила: — Я думаю, профессор Дамблдор был бы рад этому. Но есть и еще кое-что… Спустя несколько дней после его смерти, в его кабинет прилетела сова с письмом из Нурменгарда. От Геллерта Гриндевальда. Не знаю, почему, но я не стала отправлять его назад, а положила в эту же шкатулку. Я, разумеется, его не открывала. МакГонагалл вновь взяла шкатулку в руки и протянула ее Гарри. — Но я тоже не знаю, что мне с ней делать, профессор. — Просто храните ее, мистер Поттер. Гарри, ждущий одобрения или же наоборот возражений, обернулся на портрет Дамблдора, но рама оказалась пуста. Он вздохнул, поблагодарил директрису и вышел из кабинета. Самым резонным вариантом было бы просто спрятать ее подальше от чужих глаз, наложить заклинания, защищающие от пыли, солнца и сырости, и больше никогда не трогать. Но всегда плохо контролируемое любопытство, из-за которого Гарри не раз попадал в переделки, взяло верх. Как раз настало время обеда. Поттер направился в Большой зал, захватил там пару сэндвичей и поспешил на свежий воздух из пыльного после разрушений замка. Теплый майский ветер приятно обдувал лицо, а солнце светило ярко, но не припекая. Гарри направился к озеру и на берегу уселся прямо на землю, спрятавшись за большим валуном. Шкатулка была явно очень старая, но хорошо сохранившаяся. Из темного дерева, резная, со множеством тонких узоров и завитушек. Он прошелся пальцами по крышке, наслаждаясь ребристой текстурой под своими ладонями, а затем открыл ее. Изнутри она была обшита бордовым бархатом, и в ней лежало несколько вещей. Гарри достал странный кулон в виде узорного ромба, который был словно пронзен насквозь через противоположные углы небольшим шпилем. В центре кулона было пустое круглое отверстие, словно когда-то в нем что-то было. Повертев его немного в руках, Поттер вернул кулон в шкатулку. Затем он достал фотографию. Это было тот же самый снимок, который он видел в биографии Дамблдора, написанной Ритой Скитер. Два молодых и красивых юноши стояли рядом, счастливо улыбаясь. Гарри долго вглядывался в фотографию. Он не понимал, что хотел на ней увидеть, но так и продолжал смотреть. С самой битвы его не покидало ощущение, будто он что-то упустил тогда на вокзале Кингс-Кросс. Вряд ли что-то очень важное, но назойливо требующее внимания. Какая-то незначительная деталь, что-то неуловимое. Гарри не мог отделаться от этого чувства уже неделю. А теперь оно обострилось еще сильнее. Теперь он взял в руки запечатанное письмо. О чем мог писать Дамблдору Гриндевальд, еще и, очевидно, прямо перед самой смертью? Неужели они поддерживали связь все эти годы? Или это было единственное письмо? Поттер крутил в руках конверт. Он сам не понял, что подтолкнуло его разорвать плотную бумагу и достать сложенный в несколько раз свиток пергамента. Разве имел он, Гарри, хоть какое-то право читать это письмо? Совесть вопила сиреной, но он упорно ее игнорировал. Как будто бы сейчас он узнает ответ на мучившую его загадку. Он развернул пергамент. Почерк был острый и жесткий, хоть и местами, казалось, слова были написаны дрожащей рукой. Совсем не похожий на тонкий, со множеством завитков почерк Дамблдора. Строки сами притянули его, и Гарри погрузился в чтение. «Здравствуй, Альбус. Твое последнее письмо поселило во мне тревогу. Ты никогда не пишешь коротких, наспех набросанных писем. Ведь ты знаешь, что только они заставляют меня держаться, и ты увлекаешь меня очередной историей или потоком своих мыслей, изложенных на таком длинном пергаменте, что его конец достает до пола, когда я беру его в руки. Но всего несколько строк на обрывке бумаги и твои слова в самом конце… Альбус, это то, о чем ты предупреждал меня? Почти год я с опаской смотрел на конверты, принесенные мне совами из твоей школы, и каждый раз они были увесистыми, хранящими в себе длинные пергаменты от тебя, что заставляло меня облегченно вздыхать. Я никогда тебе в этом не признавался. Но теперь пришло время оставить недосказанность, написать, о чем молчал все эти десятилетия, боясь встречи со своими же чувствами лицом к лицу. Я так боюсь, что уже слишком поздно, что ты никогда уже не получишь это письмо, и в то же время куда легче облекать мысли в слова, зная, что они улетят в никуда. Ты писал всегда мне так много, но ловко уходил от по-настоящему важных событий, и теперь, по сути, у меня нет ничего, кроме твоих обрывочных упоминаний, таких же витьеватых, как и твой почерк. Ты ничего не рассказал о проклятье, убивающим тебя, но все же не стал давать надежду, что я даже свою смерть встречу с новым письмом от тебя. Ведь здешние условия, сам знаешь, не располагают к сохранению крепкого здоровья. Каждый новый день, просыпаясь, я с удивлением обнаруживаю, что все еще жив, мое сердце все еще бьется, а легкие продолжают делать вдох за вдохом. Но глупо отрицать, что даже дышать мне дается все труднее. Я чувствую, что мои дни на исходе, Альбус. И это так отвратительно несправедливо, что я умудрился пережить тебя. Когда-то мы вместе хотели поработить саму смерть, но потерпели сокрушительное поражение, и теперь, как и все остальные, как маги и маглы, смиренно склоняем голову под ее замахнувшейся косой. Но она в наказание заставила нас доживать последние месяцы в тягостном ожидании неизбежного конца. Я все же не могу лишить себя надежды, что ты успеешь прочитать это письмо, но, вместо того, чтобы как можно скорее закончить его и отправить назад с твоей совой, я все никак не могу остановиться. И я все еще не подобрался к самому главному. Ты спрашивал меня, раскаялась ли хотя бы крошечная часть моей души в содеянном, смог ли я по-настоящему отказаться от своих убеждений, признать их жестокими и по-настоящему чудовищными? Я всегда уходил от ответа, не так мастерски, как ты, конечно. И ты, я уверен, очень хорошо это замечал, но никогда не высказывал предположений о моем нежелании отвечать на этот вопрос. Но что же ты думал на самом деле? Считал ли ты, что даже спустя полвека, что я гнию в Нурменгарде, во мне теплятся былые надежды об «общем благе»? Или ты боялся, что это действительно так, и поэтому не настаивал на ответе? Я слишком хорошо тебя знаю, Альбус. Я уверен, что ты ни на миг не терял надежды на мое раскаяние. Но ты не знаешь правды. А правда в том, что я все-таки монстр, потому что больше всего я жалею не о погибших по моей вине миллионах людей во всей Европе. Я жалею лишь о том, что был слишком самонадеян и ослеплен жаждой власти, раз по-настоящему верил, что тебе не хватит сил меня остановить. Я жалею, что выбрал тот путь, по которому пошел, потому что он уходил совсем в другую сторону, все дальше и дальше от тебя. И если бы тогда в мое сознание смогли пробиться хотя бы крупицы разума, если бы я лишь допустил иной вариант развития дальнейших событий, кроме своей победы, я бросил бы эту чертову палочку к твоим ногам, Альбус. Ведь ты всегда был сильнее меня. Годы, проведенные в заточении, заставляют переосмыслить многое. И еще десятки лет назад, когда эта камера не была покрыта толстым слоем плесени из-за вечной сырости, я с переполняющей меня горечью осознал, что все мои весьма сомнительные и варварские подвиги не стоили ничего, если рядом не было тебя. Я гнался за властью, желая избавиться от пустоты в душе, что разрасталась во мне все сильнее, я не понимал причины ее появления, игнорировал и… убивал. Но так и не смог признаться себе, что все это время ждал тебя, чтобы ты пришел и остановил меня. Я такой глупец, Альбус! Я готов умолять тебя простить меня за нашу несбывшуюся жизнь, и еще невыносимее и больнее сейчас мое сердце сжимается от понимания, что ты уже очень давно простил меня. Но я никогда не смогу снять вину с себя самого, слишком глубоко она въелась в меня. Если бы я только знал… Какими мы могли бы быть сейчас? Какой была бы наша совместная старость, если бы мы встретили ее под одной крышей? Но все, что нас соединяло все это время незримой и весьма хрупкой нитью – это воздушный путь, преодолеваемый совами из недели в неделю. Я потерял тебя, я потерял нас. Потерял! Потерял… И теперь я не могу перестать ненавидеть себя за это. Воспоминания былого триумфа от побед давным-давно стерлись и теперь я едва ли смогу восстановить в памяти эмоции, переполнявшие меня на самом пике своего мнимого успеха. Но каждый день лета 99-ого остался в памяти таким ярким, словно я прожил его на кануне. Я не могу забыть. Я не хочу забывать. Мы были так молоды, так горячи и амбициозны, мы утонули друг в друге. Ты помнишь? Я уверен, ты вспоминаешь о тех ночах, когда мы тайком сбегали вместе из наших домов, о том, как мы были свободны и счастливы, как мы упивались нашими чувствами. Сколько могло быть у нас таких ночей, не окажись я таким жаждущим власти чудовищем? Ты смог простить меня за все на свете, но не за нее… И я не в праве иметь на это хотя бы тени надежды. И единственное, о чем я прошу, поверить в мое раскаяние. Крошечный пергамент с твоим по-настоящему [множество клякс и линии, словно повело руку] последним письмом треплет сквозняк. Написал бы ты мне вообще, если бы не возникло необходимости предупредить меня о Риддле, который рано или поздно явится сюда терзать меня требованиями рассказать о палочке? Да, ты бы написал. Я знаю, Альбус. И мне бы досталась всего одна строчка [снова кляксы] «Люблю тебя. Прощай. Навсегда твой, Альбус». Я переписываю слова в надежде почувствовать то же, что чувствовал ты, когда небрежно и в спешке выводил их своей легкой рукой. Я жалок. Но ты можешь быть уверен, Риддл не узнает от меня ничего. Если это единственное, что я все еще могу сделать, я не подведу тебя. Я хочу, чтобы он убил меня. Смею ли я молить судьбу о быстром конце после всех своих деяний? Смею ли надеяться на снисхождение самой смерти? Спешить отправить письмо уже нет смысла. Я знаю, ты никогда его не прочтешь. Но мне стоит его закончить. Меня вывернуло наизнанку, и, если бы сейчас Круциатус вонзило в меня сотни игл, раздробило кости и сдавило сердце, боль не была бы и в половину такой же сильной. Я пишу тебе, но для себя. Я наконец-то позволяю огромному камню упасть с моей души и лелею надежду о том, что теперь мои грехи отпущены. Никогда не верующий и даже не думающий о боге, я исповедуюсь тебе, Альбус. Ведь только ты один способен это сделать. Люблю тебя. Прощай. Навсегда твой, Геллерт» Гарри уставился на озеро невидящим взглядом. Множество мыслей роем кружили в голове, но он не мог сосредоточиться ни на одной. Все это время они любили друг друга! Столько лет! Несмотря на их прошлое, несмотря на то, что Дамблдор нашел в себе силы наступить на горло своим чувствам и заточить в тюрьму любимого человека! Гарри был ошеломлен. Он никогда не задумывался, почему же директор не имел семьи, но и представить себе не мог, что ответ окажется таким… Поттер прислушался к эмоциям, возникшим после прочтения письма Гриндевальда. Горечь, тоска и боль. У них не оказалось будущего… В голове замелькал воспоминаниями их разговор с Дамблдором на вокзале Кингс-Кросс. Слова директора о том, как молодой Гриндевальд ворвался в его, казалось, окончательно загубленную жизнь, увлек идеями, смог воодушевить и заставить поверить в идеальный мир, где волшебники подчиняют маглов. О том, как юный Дамблдор закрывал глаза, отказывался признавать, какой была истинная сущность Геллерта. Там, в белизне вокзала, директор говорил, что так долго откладывал их поединок из-за страха узнать истинного убийцу своей сестры. Он боялся, что именно его заклятие угодило в Арианну. Поттер грустно улыбнулся самому себе. Действительно ли это было единственной причиной, почему Дамблдор так долго не решался на открытый бой? На сколько сложно было заставить себя поднять палочку против того, кого любишь? Гарри вспомнил еще один обрывок их разговора. Он удивился тогда, что Гриндевальд пытался отвлечь Волдеморта от поисков палочки, солгал, будто у него ее никогда не было. На что директор высказал надежду на раскаяние темного мага в своих зверских деяниях. Поттер усмехнулся. Даже во время их последнего разговора Дамблдор немного лукавил. Он никак не намекнул, что они поддерживали связь все эти годы. Никак не выдал свою любовь к нему… И тут он вспомнил. И все встало на свои места. Тот короткий миг теперь возник перед глазами и растянулся, словно в замедленной съемке. В тумане, окутывающем фигуру директора, в последний момент Гарри заметил еще один силуэт. Это был мужчина одного возраста с Дамблдором, в пальто с высоким воротником и зачесанными назад седыми волосами. Он был совсем не похож на того истощенного и болезненного старика из видения, который сидел на полу в темнице Нурменгарда. Он был таким, каким бы стал, будь все иначе. Мужчина положил руку на плечо директора, и они вместе растворились в дымке.