Blush / Румянец

       Хината постоянно касается кого-то, или кто-то касается его — Натсу часто хватается за его руку, и он чувствует, как та царапается, сжимая локоть вспотевшими маленькими пальчиками сильнее; мама кладет ладонь на шею или лоб, потому что он уже в который раз простужается; и сокомандники, которые одаривают его воодушевляющими хлопками в ладонь или пару раз по плечу после особенно хорошо выдавшейся тренировки. Поэтому это не должно быть странным, если после лучшего пробитого съема в его жизни (пока что лучшего) и когда его ступни приземляются на твердую поверхность пола, команда затаивает дыхание, подбадривают, кричат в восторге, а Кагеяма хлопает по затылку, а после яростно ерошит рыжие кудри. Суга делает это постоянно, такой жест от Даичи можно посчитать за редкую похвалу, и даже Тсукишима одаривает его случайным (вынужденным, скорее всего) хлопком между лопатками, и посему такой жест от Кагеямы, в принципе, не должен казаться странным.        Но его это серьезно выбивает из колеи.        Он приоткрывает рот, таращится на сеттера, и ладони сжимаются в кулаки, смяв темную ткань своих шорт, пока пальцы Кагеямы до сих пор ворошат волосы. И, кажется, Хинате всего немного, но хочется коснуться его в ответ, рискнуть так же разворошить волосы цвета вороньего крыла. Его лицо горит, слишком ярко горит, и до Хинаты вдруг доходит, что это совсем не так, как это делает Суга, и это уж точно не похоже на то, как ладони Натсу пытаются заплести из его апельсиновых кудрей косички. Это так непривычно, что его тянет рассмеяться, представив себя со стороны.       Кагеяма и сам чувствует себя странно. На деле у него жесткие руки, сам он смотрит напряженно, и по его брови пробегает капелька пота то ли после практики, то ли еще из-за чего-то. «Хорошо постарался», его пальцы тискают волосы чуть сильнее на секунду, а сам Кагеяма вдруг хмурится, а потом добавляет «придурок», будто он потеряет частичку своего темперамента, если не скажет это. Кагеяма отворачивается, и Хината на глаз отмечает, что спина у него твердая, плечи чуть выше среднего, и он вдруг отпихивает от себя ухмыляющееся лицо Тсукишимы, который демонстративно наклонился к нему, чтобы бросить ему в лицо что-то раздражающее. Хината не знает, что он сказал, но он абсолютно точно слышал «король» в конце предложения. И этого достаточно, чтобы раздражение внутри можно было ограничить сжавшимися кулаками. Это злит его, это навязчивое прозвище, хотя оно совсем неточно описывает его нынешнего.        Кагеяма громко и гневно рыкнул, а потом, тяжело дыша и дрожа, прижал ладони к горящим щекам, виня самого себя за такую резкую вспышку багрянца из-за ярости.        Это не делает случаи контакта менее странными, но Кагеяма касался его, пусть и мимолетно, но все чаще и чаще. Уже вошло в традицию то, что после почти каждой практики он ерошит его волосы, иногда даже дольше, чем он привык, и всегда сжимая пальцы, а потом он хмурился, будто чем-то огорченный. Хината не задумывался о причинах, да и если бы задумался, то вряд ли признал бы вслух, потому что это Кагеяма и он может треснуть по голове раз — кажется, ему это нравится. После этого у него кружится голова, щеки вдруг горят, а его всего трясет: будто сердце намеревается сломать ребра, но... это приятно. Но не делает это менее странным.        Он точно не смущается от касания сокомандников, от их подбадривающих хлопков, и, полный теплой энергией, отплачивает им тем же, но в случае с хмурой картошкой этого хочется даже сильнее.        Кстати говоря, волосы Кагеямы всегда выглядят очень мягкими, вы знали? Иногда он сравнивает их со своими: эти кудри у него колятся, легко путаются и приходится часто их мыть, не то, что у Кагеямы. Они прямые, зеркалом блестят, и появляется впечатление, будто они из шелка; Хината застает себя на мысли, что он очень хочет, чтобы появился хотя бы мизерный шанс дотянуться до Кагеямы и осторожно потрепать его в ответ. Только бы он был чуточку выше (или же сам сеттер вдруг окажется ниже, но лучше бы первый вариант, потому что Хинате также нравятся его длинные ноги, и лучше бы ему перестать думать об этом).        И все же, со временем, случайные касания Кагеямы, наконец, стали чем-то обычным. Хината до сих пор не верит, что забыл сегодня утром его обед, поэтому упрекал себя (причем громко и весьма красноречиво для себя) все утро, и, возможно, Кагеяме было жаль его, или же его просто раздражали эти крики, но вот он поднялся со скамейки, на которой обычно и обедал, и раскрыл бумажный пакет, от которого пахло...        — Мясные булочки! — Хината подпрыгнул с места, а потом обиженно надул щеку, потому что у Кагеямы были эти булочки, а у него — нет. Пакет плюхнулся на скамейку, и Кагеяма сел рядом, проткнув соломинку в отверстие коробочки молока и звучно сюрпнув. Хината смотрел с пакета на Кагеяму и наоборот.        — Прекрати пялиться и ешь, идиот, — Кагеяма пихнул тем же пакетом, и Хината вытащил оттуда мясную булочку, и снова посмотрел на Кагеяму. Он хотел было что-то сказать ему, но тот же, в свою очередь, в этот же момент хлопнул его по затылку и одарил хмурым взглядом.        — Я наедаюсь и одним, — хмыкнул Кагеяма, а потом быстро добавил, — и меня достало твое скуление, поэтому заткнись и ешь.        Хината молча подчинился, но осознание от поступка Кагеямы не оставляла в покое, и да, сейчас он совсем не думает о том, что Кагеяма на утренней тренировке сидел на его бедре, помогая так поттягиваться, и был к нему немного ближе, чем обычно. Совсем не думал, только откусывал кусочек с булочки и жевал.        Хината не отличался аккуратностью, и, в принципе, фраза «Эй, ты испачкался» не должна была вызывать удивление, хотя голос Кагеямы прозвучал внезапно. И то, что тот наклонится к нему и смахнет крошку хлеба с щеки большим пальцем, тоже оказалось неожиданным.        — У тебя что, рот дырявый? — хмурится он, но Хината просто смотрит на наполовину съеденную булочку и пытается полностью игнорировать наливающиеся румянцем щеки. Он не смотрит, но чувствует щипания — кажется, Кагеяма тянет его за щеки, и Хината сейчас отдал бы все, чтобы хоть заставить себя прекратить краснеть; Кагеяма этого и не замечает. Без напряжения и лишних мыслей, он так и посюрпывал молоко из коробочки и без особого интереса осматривал двор, будто ничего из ряда выходящего вон не случилось.        Хината замечает капельку молока на нижней губе, и его пальцы крепче держат булочку. Это трудно — игнорировать внутренние реакции на каждую мелочь в нем и руку, которой так и хочется протянуть и стереть маленькое белое пятно. Но когда Хината таки решается сказать, что он не лучше, придурок, ты тоже испачкался, Кагеяма слизывает капельку с губы, и Хината уже с более мощной волной пытается убедить, что это нор-маль-но.        Весь остаток дня мысли больше не метались от одной стороны в другую, даже когда Кагеяма резко прошелся по волосам после замечательного приема, или когда Даичи в этот особенный день расщедрился и купил всем мясных булочек, и даже тогда, когда Кагеяма проводил его до половины дороги домой, опустошая новый пакет с молоком. И не глядя на эти факторы, которые при обычных обстоятельствах точно напомнили бы дневную перемену, Хината дошел до дома с пустой головой, пока ночью не откинулся на кровать.        Это просто язык, это просто губы, и это просто Кагеяма и это ничего, по сути, значить не должно. Он ведь не должен вообще задумываться об этом, и его щеки не должны снова теплеть и тут не должно быть так жарко? Определенно, нет, рассуждает он, поддувая под ткань футболки, потому что стало действительно жарко от мысли о Кагеяме и его губах, и это нелепо, глупо, возмутительно.        Но что плохого в том, что он снова вспоминает руки Кагеямы в его волосах, что он начал снова представлять его язык? Лицо совсем покраснело, потому что до него вдруг дошло, что сокомандники вряд ли начали бы думать друг о друге вот в такой картинке. Снова и снова представляет, как Кагеяма касается его, как он хватает его за волосы, на секунду держит еще крепче, а потом опускает его голову, выдыхает в щеку и его язык едва касается губЫ; Хината подумал, что будь это взаправду, то происходило бы все именно так.        Есть множество вещей, которые заставляют Хинату краснеть: похвала и комплименты, дружеские шуточки и когда его сестра зовет его Шо при всех, когда ему кто-то что-то покупает ему и иногда, очень редко, когда он гладит очень-очень милого щеночка. И этот лист можно продолжать, но это займет немало времени. Хината думает, что перечислять можно будет много. Но быть тронутым Кагеямой абсолютно точно не входит в этот список.        Весь следующий день Хината избегал Кагеяму. Он опоздал в школу, во время дневного перерыва скрылся с одноклассниками; прячась между ними, временами поглядывал на класс Кагеямы, пока сам Кагеяма его не замечал. Лицо снова теплеет, он снова его прячет, расправляясь со своим бенто, перебарывая смущение и отгоняя противные мысли и образы блуждающих по нему рук.        Но не во время тренировок. На практике они максимально взаимодействуют, и Хината безустанно повторяет себе, что произошедшее прошлой ночью — это странный, необъяснимый сон, что это может произойти со многими парнями его возраста — гормоны, в конце концов. И, на удивление, это хорошо помогает, особенно после успешного блока против одной из мощнейших атак Асахи-сана. И все внезапно кричат в такт восторженному "Уооо!" Хинаты, и пальцы Кагеямы снова треплют кудри. Неожиданно он будто снова вернулся на кровать, держа руку под шортами и совсем погруженный в образ Кагеямы, проводящего по его шее мокрым языком; Хината ошарашенно пискнул, отдернул руку Кагеямы и опрятнул назад.        — Какого черта, Хината! — Кагеяма напряг плечи, сжимая кулаки, будто заставляя себя держать себя в руках, и Хината пытается отвернуться от пристального взгляда. Потянул за волосы на затылке и усмехнулся, совсем не веселой, а тихой, странной и чем-то убежденной улыбкой. Честно не знает, что и сказать, потому что все внимание зала было сейчас на нем, на них обоих, и он может чувствовать только, как становится больно на затылке; память будто назло снова показывает сценку, где Кагеяма облизывает губу, и нет, нет, нет, ему нельзя думать об этом на площадке. Кагеяма возненавидит его, если узнает об этом. Хината опустил взгляд, яростно сжимает ткань шорт и точно уверен, что он как минимум может избить его, если узнает, что эти руки творили в его фантазиях прошлой ночью, чье имя выдыхал в подушку, стонал и пытался заглушить поздней ночью.        Внезапно он почувствовал, что готов разреветься. Он пытается не думать, что Кагеяма даже и близко не будет подходить, не говоря уже о том, что он не будет по прежнему трепать его по голове, и Хината совсем боится представить жизнь, будучи ненавидимым Кагеямой.        Его лицо не остывает и на него смотрят слишком много пар глаз, он очень хочет на свежий воздух, выбежать из зала прочь, прочь от Кагеямы, от его рук, губ и языка, да и вообще от всех непрошенных мыслей далеко-далеко.        Снаружи тепло, почти жарко, но вот мягкая волна ветра приподнимает его кудри, играясь, охлаждает его горящие щеки, и он бежит, все дальше и дальше от спортзала, оставляя главные ворота школы где-то позади, пока ноги в состоянии унести его как можно дальше. Падает на траву и прячет лицо в предплечье. Вся голова сейчас пугающе полна Кагеямой, и теперь, когда он один, он прикусывает губу и закрывает рот, задыхаясь и заглушая рык.        Легкие горят, но, кажется, ему это и нужно.        Хината садится, вытирает пот с лица краем футболки и подумывает встать и пойти домой, потому что, эй, я уже на полпути туда, да и вообще, я не вернусь в спортзал этой ночью, потому что не хочу снова оказаться целью одиннадцати пар глаз и вопросов и вообще показываться Кагеяме.        — Какого, — Хината шуркнул травой под кроссовками, — хрена, — щеки краснеют, когда он снова представляет его изгибающимся в талии и глотками вдыхал воздух, будто он никогда не дышал ею всю свою жизнь, — ты только что, — Кагеяма дунул в горловину футболки Хинаты, — убежал?        — Зачем ты побежал за мной? — выдохнул (проскулил) Хината и откинулся на траву. Кагеяма плюхнулся рядом, так же лег и закрыл глаза рукой. Он слишком близко: он касается его боком, и он чувствует тепло, исходящее от него и ветра, крутящегося в волнах и заползающего под ткань. Он зажмурил глаза и подумал о котятах, о Тсукишиме, о старых женщинах из горячих источников, обо всем, лишь бы это не был Кагеяма.        — Потому что ты убежал, придурок, — отвечает, — что мне оставалось делать?        — Не знаю, дать побыть мне одному?        Кагеяма сел, облокотился на свои колени и скрыл лицо за локтями, и Хината поймал момент, глянул на него одним глазом и снова закрыл.       Кагеяма сейчас выглядел, словно картина: челка задвигалась от ветра и опустилась на глаза, и маленькие бусинки пота покатились вниз, к подбородку. Хината пронаблюдал за одной такой каплей, как она бежит вниз, все ниже и ниже, пока не останавливается на верхней губе, и Хината едва пришел в себя, потому что он будто представил эту каплю и у себя и попробовал его слизнуть. Он рычит, вскакивает, с силой хлопает себя по щекам и закрывает себе глаза.        — Придурок, — произнес Кагеяма и осторожно дернул за плечо, — в чем дело?        — Не трогай меня, — выдыхает Хината и добавляет тихое, жалобное "пожалуйста" в конце. Вес теплой ладони (такой теплой, теплее, чем он себе представлял, гладящая по коже его-.. стоп) исчез.        — Если у тебя проблемы, то тебе стоит об этом сказать, — Кагеяма сплюнул, и слова прозвучали так резко и агрессивно, что Хината опустил руки на шею и повернулся к нему. Щеки Кагеямы всего немного порозовели, и он смотрел на дорогу, подальше от Хинаты. — Кажется, ты не особо обращаешь внимание на то, как кто-то так делает, — Хината слышит нотку раздражения в его голосе, — но я думал, что ты понимаешь что-то об этих взаимоотношениях, раз сам в них состоишь.        — Я так и делаю, — Хината начал жалеть, что позволил себе произнести это, потому что Кагеяма так и смотрит на него, отчего он теряет секунду назад нахлынувшую уверенность объяснить свою проблему. Он спрятал свое лицо в коленях и обвил голову руками, выдыхая.        — Так в чем проблема?        Его щеки краснеют в ответ на тепло, исходящей из ладони Кагеямы на плече, которой он слегка дернул назад.        Хината промолчал, выглянув из под рук. Кагеяма так и не успел отдышаться после погони, и сейчас тяжело дышит, грудь поднимается и опускается в такт дыханию, и он облизывает губы. Хината жмурится сильнее, но не может оторвать от него глаз. Он снова чувствует тепло ладони, но уже на шее, чувствует на ней мокрые поцелуи, и это был бы самым счастливым моментом в его молодой жизни, если бы его представления хоть отдаленно были реализуемы.        Но это невозможно, заключил для себя Хината, и это заключение мучает его мысли.        — Ты ведь помнишь, — продолжает Кагеяма, — что сам настаивал на том, что мы друзья, и сам сказал, что друзья общаются друг с другом, разве нет?        — Так мы и общаемся, — Хината наблюдает, как он откидывается назад и облокачивается на локти, — мы разговариваем прямо сейчас.        Кагеяма легко пнул его носком кроссовка и покосился на небо.        — Ты знаешь, о чем я, — отвечает.        Конечно, знает, но упрямо не хочет говорить о своей ненормальной проблеме, не хочет говорить об этом вообще ни с кем, тем более — с Кагеямой. Наверное, ему бы стало легче, расскажи он ему все, что лежит на душе, но он чувствует себя грязным и виноватым перед ним и он боится, что больше не сможет посмотреть Кагеяме в глаза снова.        — Мы друзья, — произносит Хината, рьяно заверяя себе, что друзья не могут угробить друзей за такие мысли и его реакция будет не такой ужасающей, как он себе это представляет.        — Да, — и он чувствует тепло от такого ответа, а потом он вдруг осознал, что Кагеяма признал это впервые, так что на миг Хината возгордился собой, потому что это тоже считалась как маленькая победа для него. Но отложенные в сторонку мысли о вещах, о которых он хотел рассказать, быстро вспомнились, и Хината поник.        — И друзья могут рассказывать друг-другу о том, что их беспокоит, так? — моргнул, вновь выглядывая из под рук на Кагеяму, и Кагеяма на секунду замирает, широко раскрыв глаза, а после замедленно кивает.        — Так.        Слова замирают во рту, будучи слишком тяжелыми, чтобы их произнести, но Кагеяма терпеливо ждет, и лицо Хинаты теплеет и краснеет. Кагеяма вздыхает, облизывает губы, а в следующую секунду Хината целует его.        Он правда не планировал это делать, но Хината всегда имел склонность, будучи под давлением, совершать не совсем то, что хотел, поэтому секундой позже он жмурится изо всех сил, и ждет.        Но ничего не происходит.        Кагеяма теплый и его губы мокрые от того, что он их облизнул; ощущение поцелуя кажется непривычным и странным, но странным именно в хорошем смысле. Кажется, он начинает понимать, почему люди в фильмах так хотят этого, и он думает, что, наверное, снова повторил бы это с Кагеямой, потому что он пахнет свежей мятой, губы такие мягкие и да, это выше его представлении.        А потом до него доходит, что он сделал, резко отстраняется и с писком и заикающимися извинениями опускает взгляд на траву. Лицо охватывает огонь. А Кагеяма касается его затылка, одним таким жестом затыкая его. Пальцы скрываются в копне волос, слегка трепля, намного мягче, чем обычно, и Хината настолько впадает в осадок, что не замечает, как его притягивают вперед и накрывают теплыми губами его собственные. И на этот раз его веки вздрагивают, а после спокойно опускаются.        Со второго раза ощущения становятся ярче, губы кажутся мягче, и Хината выдыхает под ним, позволяя очень тихому стону вырваться с выдохом. Пальцы Кагеямы держат сильнее, толкают вперед, и Хината прижимается крепче, ладонями гладит его плечи и шею и вдруг чувствует, что между губ проскальзывает нечто горячее и мокрое.        Он и раньше замечал, как люди так делали в кино, которое обычно показывали в дневное время, когда дети в школе. Видел, но старался не думать и не засматриваться на такие сцены, а когда Кагеяма углубил поцелуй, Хината сообразил открыть рот шире.        Ощущать чужой язык, прошедший по нёбу и ряду зубов, непривычно до дрожи, но когда он слышит тихий, удушливый стон, Хината напрочь забывает об этом и теперь он уверен, что это самое лучшее чувство восторга, что он ощущал в своей жизни. Чем-то даже лучше волейбола.        Хината отстраняется, потому что дыхание затруднилось, а щеки все так же горят. Кагеяма так же краснеет, снова открыв глаза.        — Объясни, — голос Кагеямы звучит хрипло и тихо. Он наваливается на его лоб своим, их носы на секунду наталкиваются друг на друга, и он так близко, что Хината думает, что сможет снова его поцеловать. Наверное, сможет.        — Объясню, — выдыхает в ответ он, и Кагеяма снова касается кончика его носа своим, облизывается. И за вечер они не произнесли и слова.

***

       Почти месяц прошел со дня, когда Хината наконец объяснил свою проблему и когда они оба рухнули на кровать Кагеямы: усталые, потные, оба тяжело дышащие и слегка дрожащие, потому что в этот день они впервые совершили нечто больше, чем поцелуи. Ничего смущающего после такого и до того, что будет в будущем, быть не должно, но он продолжал краснеть и временами запинаться при рассказе одного случая. И когда он заканчивает, Кагеяма осыпает его ключицы поцелуями, зарываясь пальцами глубже в волосы на затылке.

***

       Есть множество вещей, которые заставляют Хинату краснеть: похвала и комплименты, дружеские шуточки и когда его сестра зовет его Шо при всех, когда ему кто-то что-то покупает ему и иногда, очень редко, когда он гладит очень-очень милого щеночка. И этот лист можно продолжать, но это займет немало времени. Хината думает, что перечислять можно будет много. Но быть тронутым Кагеямой абсолютно точно не входит в этот список.