Холод и апатия

Монохромная Панси со светлыми глазами — какого чёрта они светлые? Больше бы подошли угольно-чёрные, как её душа — а она есть вообще? Скалится, как акула, и цедит-выцеживает яд / Для Гермионы лучше бы битой по ребрам с размаху, а у Паркинсон имя на руке печёт, будто выведено на белой коже, сквозь которую явственно проступали голубые просветы вен кислотой/, у девочки в клетчатом пальто по щеке влажная дорожка и багровые пятна на горле от цепких пальцев. Грейнджер, у которой вместо кофе по утрам панические атаки, пытается хоть как-то систематизировать мысли, но они снова сбиваются в кучу и возвращаются к Панси, которая просто отмахивается от неё, как от назойливой мухи, шепчет "отвали" и бьёт каблуками лаковых туфель лёд, уходит, не оборачиваясь. Паркинсон ведь на самом деле безапеляционно одержима гриффиндорской грязнокровкой с глазами, словно дешёвый шоколад, и редкими веснушками на лице. Слизеринская принцесса хмуро смотрит из-под коротких ярко-накрашенных ресниц, резко переводя взгляд. У неё несколько сотен улыбок, маска отвращения — этот чёртов ты-даже-внимания-моего-не-достоин взгляд на все случаи жизни, и плотная вишнёвая помада по вторникам. Мать кричит и вновь хватается за палочку, а под потоком слёз дорогая подводка размокает, стекая уродливыми пятнами под глаза. Твоя подводка дороже всех твоих принципов, и от этого по настоящему горько. Ненавидеть буквально всё — уродливые дешевые буквы, что на запястье складывают золотое ненавистное "Грейнджер", и э тот чёртов мир, что стоит на пороге войны, в твои неполные шестнадцать насквозь пропах страхом и отчаянием. Панси цепко обхватывает сырыми пальцами горячую ладонь Грейнджер, и у той перехватывает дыхание, а непослушное сердце пропускает сотню ударов, зрачки на всю радужку. У неё просто не хватает силы на сарказм, дающей хоть какую-то возможность на дальнейшее существование в сторону едкой, как горький дым её же сигарет, вьевшийся в бледные руки с кровавыми полумесяцами. Хищная девочка-февраль замораживает одним адским взглядом, одним прикосновением. На самом деле глубоко-глубоко горит неукрощенное обжигающее тепло, где-то мёдом течёт в подреберье. Вызов, мол, попробуй доберись. Сломай брезгливую ухмылку, растопи на сердце лёд. Сама не умеет, не может, не показали, не научили.