Герой-любовник

Весенние сумерки быстро сгущались над лесом. Нагайна внимательно вгляделась в лицо нервного молодого человека, который сидел на замшелом валуне напротив нее. Выглядел тот, прямо скажем, неважно — левую щеку то и дело сводило судорогой, выцветшая одежда порвалась и истерлась во многих местах, а на сползшем тюрбане сбоку живописно примостился репей. — Квиррел? — шурша прошлогодней листвой, змея подняла голову и напряглась, готовая броситься на пришельца. — Н-н-не К-к-квиррелл. Ре-ре-реддл, — мрачно откликнулся молодой человек. — Докажи! — Д-да брось, кто бы еще стал с тобой тут разговаривать? — Не знаю. Идиотов нынче много. Вы, волшебники, настырный народ, захотите — не то, что до змеи, до чайника докопаетесь. — Она помолчала, грустно глядя куда-то вдаль, а потом вдруг наклонила голову набок и потребовала: — А ну, вызывай патронуса! Молодой человек встал со своего места, и, буквально дрожа от натуги, стал совершать странные пассы руками, больше похожие на танец тяжко разбитого артритом киборга. Лицо у него при этом было настолько напряженное, будто ему в жизни не доводилось совершать более тяжелой работы. — Экшпекто патронум! — шипел он сквозь плотно сжатые губы, весь обливаясь потом — Экшпекто патронум! Экшпекто патронум!!! Минут пять Нагайна внимательно следила за этими попытками, и наконец, кивнула: — Да, это мой дурень. — Все, мечта логопеда, можешь больше не мучаться, и так с тобой все понятно. Тот-кто-не-был-Квирреллом, как подкошенный, рухнул там, где стоял, и минуты две задыхался, глядя в темнеющее небо. — Ведь говорили же тебе миллион раз, голова садовая, не «экшпекто патронум», а «экспекто» — не «ш», а «с», — ворчала змея, покуда Реддл пытался восстановить нормальное дыхание. — И что ты каждый раз из кожи вон лезешь? Так ведь и надорваться недолго. Это заклинание, по идее, должно быть приятным. Ведь сто раз тебе говорили, как это правильно произносится, а ты все туда же — «Я сам формулу рассчитывал, там не может быть ошибки!». Ладно-ладно, не дергайся, приводи себя в порядок, после поговорим. Тишина воцарилась еще примерно на полчаса. Нагайна терпеливо наблюдала, как Реддл возится с маленьким походным чайником, разводит под ним огонь и кипятит воду для чая. Когда он уже дважды опустошил большую помятую жестяную кружку, и даже вроде бы унял дрожь в руках, из-за которой половина налитого оказывалась у него на одежде, она возобновила беседу. — Ну и как поживает наш великий ловец Волдемортов? — Д-д-да пошел он, К-к-квиррелл! Чтоб ему п-п-п-пусто было! — Ты что, заикание от него подхватил? Не знала, что это заразно. — С-с-спасибо, что не инфаркт. Вполне м-м-мог бы. С м-моей-то наследственностью. — Даже так? Что же он вытворил такого? Волдеморт плюнул и тихо выругался. — Влюбился он, этот дурень. — Ш… ш-што ты сказал? — Вот именно, — лицо Реддла исказилось злобной гримасой. — Влюбился. Самым нахальным образом, — он помолчал и отхлебнул еще чаю. Говорить стало легче. — То есть, сначала-то все по плану было — ловил он меня, ловил, да сам и попался. Неприятно, конечно, было в чужом теле жить, но после злосчастного визита к Поттерам я и такому был рад. Но потом выяснилось, что это только цветочки. Увидел он это маггловское отродье, Катрин, будь она неладна — и голову потерял. Совсем стал неуправляем. Что, ну вот что такого в ней можно найти? Квиррелл неглупый ведь человек, а как заметит ее издали — тут все, туши свет. Встанет столбом посреди улицы, смотрит ей вслед пылающими очами и что-то бормочет горестное себе под нос. Есть перестал, сна лишился, одним словом, стал совершенно неспособен сделать что-то толковое, как ему было велено. Я было попытался его вразумить, чтобы он в ее сторону даже не глядел, не отвлекался от главного, но куда там! От этого он и вовсе соображение потерял, ночами в подушку стал плакать, все повторял, что я прав — не полюбит его такая красавица, и не пойти ли ему по этому поводу утопиться. «Э, нет,» — думаю — Он, значит, утопится, а мне опять нового дурня в лесу ловить? Я те утоплюсь, говорю. Пригрозил Круциатусом. А ему что — лопочет опять свою романтическую невнятицу, что ему, дескать, так даже лучше, и что телесные страдания помогут заглушить душевные муки… Что с таким безумцем прикажешь делать? Попытался быть гласом разума, приводил разные доводы, спрашивал, на что он со своей Катриной жить собирается — все бесполезно. Я уж совсем растерялся. Как тут быть? Пришлось этому идиоту сказать, что если он себя до истощения доведет, на него никакая Катрин даже и не взглянет, потому что бледная немочь никому не нужна. И, представляешь — сработало. Стал есть. Правда, через силу, и только когда ему напоминают. И прихорашиваться начал с каким-то нездоровым упорством. Я бы даже сказал, маниакально. — А было ради чего стараться? Неужели, девица и впрямь попалась настолько красивая? — Да я-то откуда знаю?! — Волдеморт со злости швырнул кружку об ствол ближайшего дерева. — Я ее видел со спины, и то мельком — этот дурень меня все время шляпами закрывал, из бандан и платков сооружал немыслимые конструкции, короче, умом тронулся, я же сказал. Покупал ужасные галстуки, оранжевые жилетки, малиновые брюки и носил их с зелеными или желтыми ботинками. И ведь всерьез считал, что это его красит! Последние деньги свои за это отдавал. И чихать он хотел на все мои приказания. Пошлешь его за серебряным кинжалом для ритуала, так этот идиот лент для своей зазнобы накупит — «они же ведь такие красивые, не мог пройти мимо!» С изготовлением снадобий и того хуже. Один час! Один единственный час в ночь перед равноденствием у нас был, чтобы собрать росу горячавки и сок чемерицы для зелья, но нет — букет для Катрины, конечно, нарвать важнее. Бегал по лесу до рассвета, болезный, репьев набрал, больше чем в том лесу росло, еще и у меня, над каждым кустом наклоняясь, спрашивал — подойдут ли по цвету такие цветы или нет. И плевать ему было, дубине стояросовой, что я букета не вижу, а вижу только небо в алмазах, потому что теперь до следующего ритуала еще три месяца ждать. И главное — все без толку. Он ведь не то, что цветы вручить — взглянуть на нее издали боялся. Только Катрина мимо пройдет, а он уже всякое самообладание теряет. Все у него от смущения из рук валится, слова в голове путаются, хорошо, если сам герой-любовник в лужу не рухнет. Да что говорить… — Реддл махнул рукой, — у меня на его счет давно и проклятия все закончились, повторяться начал. Это же надо — вместо того, чтобы правильное время для Гордеева обряда расчитывать, эта сволочь засела любовные стихи писать на всю ночь. И какие стихи! Сперва и двух слов горе-поэт связать не мог, рифмовал что-то вроде «кровь-любовь», «розы-морозы», так что даже мне было за него стыдно. Тут Волдеморт откашлялся, достал из-за пазухи смятый листок и прочел: «Дорогая моя Катерина, Взгляд твой жгуч, будто доза стрихнина Твои губы краснее рябины, А характер мягчее, чем глина» — Каково, а? Или вот еще шедевр: «Косы моей Катрины, Как ночь осенняя длинны, Глаза, как ясные звезды, Как дырки в арбузе ноздри, Зрачки будто кабачки, И сверху еще очки!» — Кошмар, — ужаснулась Нагайна. Да любая человечица за такое живьем придушит. — Именно! А он такого бреда написал за ночь еще пятнадцать страниц. Но тут я уж решил промолчать. Испугался, а вдруг он и про меня что-нибудь намарает? С него станется… Но это еще не самое ужасное. Самое страшное началось, когда он наконец своей зазнобе решил признаться и все эти баллады у нее под окном пропеть. Сперва он для гарантии хотел ей любовного зелья подлить. Но тут уж я не смог смолчать. — Ты хоть знаешь, — говорю, — кто в результате таких экспериментов на свет появляется?! Сил у меня было мало, чуть-чуть концы не отдал, а всё же устроил ему урок — он у меня после неделю пластом лежал, не мог даже пошевелиться. И — вот ведь чудной — больше всего ему не от боли было плохо — его, видишь ли, огорчало, что он теперь может не поправиться и Катрину свою не увидеть. Но, что есть, то есть — в конце концов, он от этой идеи отказался. Сказал я ему, что если уж так неймётся кого-нибудь отравить, то пусть сам и пьет Феликс Фелицис. Нагайна встревоженно посмотрела на воспитанника. — Том, радость моя, а ты сам часом головушкой не тронулся? Ну кто так делает, а? Неужели неясно — что для Квиррелла — удача, для тебя в таком состоянии верная смерть. Или ты думаешь, ему в радость было пассажира носить в затылке? Да он, небось, спал и видел, как бы поскорей от тебя избавиться, а если ему еще и удача сопутствовать начала… Но Реддл только вздохнул: — Так в том-то и дело, что спал и видел он не меня, а свою Катрину! Причем с таких ракурсов, что я быстро понял, что пока он ее не завоюет, мне от него не будет никакого проку — одни хлопоты. Мерлин, и почему я? Не кто-нибудь, а я должен был этого недоумка учить как с барышней обращаться? В общем, выбрал он день, когда ей объясняться пойдет. Напялил свои ярко-желтые ботинки, сиреневый галстук в красную крапинку, еле-еле я его от жилетки с единорогами отговорил. Выпил дурень своей отравы, пошел фройляйн покорять. Что я тогда пережил! Пройти до ее дома нужно было метров двести, так этот кретин умудрился заблудиться, потерять букет и блокнот с виршами. Пока дошел в темноте дверь перепутал — ввалился к ней в сарай, свалил какую-то рухлядь, кур перебудил и банку с краской на себя опрокинул, все глаза заляпал. Вот грохоту было! Тут я понял, что дело плохо. Снимай, — говорю — шляпу, сейчас пятиться будем. Нашел ему балкон, с грехом пополам, кое-как очищающее заклятье применил, хотел было сказать, чтобы он уносил ноги и не позорился, но тут он шляпу обратно нахлобучил, да как давай глотку надсаживать! Я такого ужаса за всю свою жизнь не слышал. Мне теперь этот голос в кошмарах снится. Уж не знаю, кого он такими руладами привлечь надеялся — а только Катрин на балкон так и не вышла. Заперлась, надо полагать и уши зажала. Ей-то хорошо, она хоть могла спрятаться, а мне что оставалось? От безысходности сам уже стал ему тихонько подпевать — думал, хуже уже не будет… Наивный. Гляжу — что-то народу вокруг стало подозрительно много. С других улиц соседи с вилами-с топорами набежали, спрашивают, где оборотень. А Квирреллу что? Стоит себе, заливается, никого вокруг не замечает. Я уж молюсь всем богам, чтобы он скорее допел все свои бредни, и вроде репертуар у него действительно кончился. Ору ему что есть мочи, мол, хватит, уже вся деревня у твоих ног, не то что какая-то Катрина. А он мне: — Что вы, что вы, мой Лорд, ведь я только начал. У меня, наконец, вдохновение проснулось! И затянул экспромтом новую бредятину: «О, Катрина моя, Так люблю я тебя, Что забыл о делах во вторник. Весь в томлении я у окна размышлял Как, наверное, счастлив дворник! Он дорожку заветную мел поутру, Что ведет к твоему дому. Я б такую возможность, любовь моя, Не отдал никому другому! Ах, вот если бы мне, о Катрина, мой свет, Каждый день той прекрасной касаться дорожки, Где отчетливо виден в хрустальной росе Отпечаток твоей легкой ножки…» — тут я не выдержал, да как заорал сквозь этот бред, что еще строчка, и я его самого трансфигурирую в веник на веки вечные. — Погоди, но тебе ведь тебе и самому пришлось бы стать веником. — Да мне к тому моменту было уже все равно — хоть пылесосом, хоть шваброй — чем угодно, лишь бы это все наконец закончилось. Только случайность нас и спасла. Не зря доморощенный Ромео зелье свое хлебал — мало того, что сорвал голос за секунду до того, как в нас собрались арбалетным болтом выстрелить, так толпа, что набежала оборотня травить, потом еще и помогла ему, дурню. Соседи, как разобрались, в чем дело, вилы да топоры в сарае оставили, отвели этого идиота домой, а сами ушли с Катриной разговаривать. До утра у нее свет горел. Уж не знаю, о чем они с ней толковали, а только появилась наша любовь с утра в палисаднике, и сказала, что она слышала много хорошего про Квиринуса, и согласна с ним встречаться, но чтобы он никогда ей больше не пел. Мой дурень на радостях чуть совсем не рехнулся. Я-то надеялся, что после этого у него хоть чуть-чуть в голове прояснится, но не тут-то было. Оказалось, что он теперь вообще неспособен критически мыслить. Про ритуалы всякие и подсчет фаз небесного цикла я уже и заикаться бросил — какой смысл? Скажешь ему бывало — ты луну видел? А он в ответ: «Да, волшебная сегодня луна, выйдем к озеру, надо голубку мою порадовать» — вот и делай с таким, что хочешь. А как выйдут гулять под луной — тут и вовсе беда — кричи ему, не кричи, не дозовешься. Вцепятся друг в друга и вообще ничего вокруг не слышат и не видят. И такая эйфория его в эти минуты захлестывала, что и представить страшно. Почему-то он в эти минуты он знал, что никогда не умрет, или проживет столько, сколько захочет, и всю его немыслимо долгую жизнь не будет такого дела, которое у него бы не получилось, и он добьется всего, чего пожелает. Всего. Чего. Захочет. Понимаешь? Его переполняла такая уверенность. Он весь от нее светился. Поразительно. И все эти эмоции вызывает банальный обмен слюной? Вобщем, не до меня ему было. Он и не собирался вспоминать, зачем мы, собственно приперлись в ту злосчастную деревню. Он жил с Катриной, пек ей вафли на завтрак и вообще налюбоваться не мог на свою зазнобу. А я уныло всю эту феерию наблюдал со стороны. Что оставалось делать? Можно было конечно от него уйти, но тогда все начинать по-новой и притом без всяких гарантий. Они за десять месяцев исходили все окрестности, извели на записки несколько километров бумаги — свои старые стихи он ей прочесть постеснялся, зато новых насочинял еще больше, и все, как на подбор, кошмарны. Как она его после этого не бросила, для меня до сих пор загадка, но эта магглокровка, похоже, вела себя не лучше чем он, да и логики в ее поступках было примерно столько же. В конце концов, они решили, что Катрине пора познакомиться с папашей Квиринуса — старый хрыч — единственный, кто у него остался из всей семьи. И отправились оба на другой конец страны. Пешком — мол, свадебное путешествие. Гитара, разговоры под звездным небом, костер, «Ой, смотри, белочки!» и прочая романтическая чушь, — Реддл плюнул на землю, — как я это пережил, одному Мерлину известно. Но когда эти двое ненормальных добрались до дому и стали готовиться к свадебному пиру, я окончательно убедился, что мне никто не поможет, и что я тут умру в муках, если срочно что-нибудь не придумаю. — Умрешь? Разве ты мог умереть, пока был в его теле? — Не знаю. Говорю же, нервы сдали. К тому времени я уже ни в чем не был уверен. Пришлось спешно придумывать новый план, тем более, что времени до свадьбы оставалось в обрез, и так уже терпеть их было невмоготу, а что будет после заключения брака, мне даже думать не хотелось — я им свечку держать не нанимался. Так вот. Я тогда изобрел… — Реддл усмехнулся, — так сразу и не скажешь, что именно. Ритуал? Заклятие? Колыбельную, что ли… Во всяком случае, пришлось изрядно попотеть. Но, в общем очень удачно, что на свадьбе всех подряд обносили Феликс Фелицисом. А ведь все та же пресловутая Катрин подала идею. Они потратили на это целое состояние. Квиррелл выдул четыре бокала, а его папаша так и вовсе перешел все разумные пределы. Про них даже в газете написали. Это я уже позже на ту заметку наткнулся. Писали еще, что такой дозы удачи им хватило, чтобы молодые прямо в ночь свадьбы зачали здоровую тройню (эта сволочь еще и угрожала всех троих сыновей назвать в мою е честь!), и получили несколько извещений из Ильверморни, Дурмстранга, НИИЧАВО и ПТУ имени Гриндевальда о весьма прибыльных вакансиях, которые мог бы занять Квиринус. Раньше таких должностей вообще в природе не было, но (какая неожиданность!) их создали прямо сегодня, и исключительно для него. Ему еще и маховик времени из министерства магии привезли — чтобы все успевал. А папаше-Квирреллу прислали почтой выигрыш три миллиона долларов и приглашение стать министром магии — и это несмотря на то, что он маггл. По всем законам жанра, от такого количества зелья они должны были уже умереть, но им повезло настолько, что это была новейшая серия, сваренная по улучшенному, и совершенно безвредному рецепту, поэтому они выжили, все письма и выигрыши оказались чистой правдой, а у этих… нечеловечески удачливых субъектов даже нигде не слиплось! Ладно, я отвлекся. Короче говоря, тогда мне было важно одно — после Феликс Фелициса все, как водится на свадьбах, напились. Алкоголь ведь действие зелья только усиливает. И, наверное, только благодаря такой концентрации удачи у меня получилось без последствий покинуть Квиррелла и завладеть разумом его отца, чтобы использовать его для своей свистопляски и его руками сделать все, что нужно. Не знаю, как это у меня вышло. Вообще-то это было нарушением трех из семи основных принципов действия магии, не говоря уж о том, что старик был пьян в доску и еле-еле держался на ногах. — А в итоге? — В итоге, я заставил старшего Квиррелла создать полную генетическую копию младшего. Я стал фактически братом Квиринуса. Его — чтоб ему провалиться! — близнецом, как бы смешно это не звучало. — Да моя же ты умничка! — восхитилась Нагайна, — можешь ведь думать, когда захочешь. Ну, или когда жизнь заставит. Сам по себе-то ты довольно ленив. — Что?! Да как ты смеешь?! — Волдеморт вскочил, как ошпаренный. — Я только что нарушил несколько основных законов мироздания, подчинил их, заставил служить себе! Открыл новую область магии! Змея неодобрительно покачала головой: — Вот только не надо из штанов выскакивать, хорошо? С высоты твоей самооценки и так уже с парашютом можно прыгать…  Ну ладно-ладно, ты молодец, возьми с полки пирожок. Все еще не находя слов от возмущения, Волдеморт опустился на свое место, машинально пошарил рукой в воздухе, и сунул пирожок в рот. — Стоп, фто?! — кашляя и отплевываясь, Реддл смотрел на невозможную выпечку у себя в руке. — Мерлин с ней, с полкой, посреди леса возникшей в воздухе посреди леса и с тем, что змеи вообще не колдуют. Как? Как ты создала пирожок? Этого же просто не может быть! Еда — исключение из закона Гэмпа, ее нельзя трансфигурировать из ничего! — Правда? Я просто не знала что это невозможно. И Нагайна широко ухмыльнулась.