синички

      зимний рассвет синиц роем вспархивает. в луже вымоченное жёлто-синее небо давит на меня своей грязью.              нет сил мёрзлые скрюченные ноги прятать в сизом одеяле, руки бешеные приткнуть пытаться.       мой ангел-хранитель насквозь пробил свой изморщенный лоб острою рукой, дивясь моей глупости и наивности.              бессоница верной подругой на краюшке обледеневшей кровати сидит. по голове гладит, колосья волос перебирает. наслезнённые глаза мандалами капиляров испещрённые утирает.              изумруды давно со слезами все вытекли. осталась лишь жилисто-розовая опухоль век и жалкая серость опустошенных зрачков.       я кутаюсь в собственные слезные сети, сотканные из хромающих от боли мыслей о тебе.        одеяло не греет давно, сети тоже.              знаешь, я бы тебе подарил эту ночь - крохотную и беззащитную, как грудной ребенок только что появившийся на свет.              да тебе она не нужна.        наверняка все твои ночи - теплые, молоком пахнущие, заласканные любящими руками дети. небеса сливочно-сливовые с россыпью молочных зубов-звёзд. крепкие и спокойные грёзы в чужих объятиях и сплетенных ногах. порох потухшего смеха и сладких слов о любви оседает на ваших плечах, заострённых носах и мягких щеках. где-то в районе солнечного сплетения пригрелась твоя кошка цвета мокрого асфальта.              ну а я криком поездов из уставшего рта от стенаний вырвавшимся показать тебе хочу, что мне совершенно не всё равно.       мне же горло песком заткни, чтоб меж волокон связок манна небесная застревала, я всё равно кричать буду.       буду комкать в дребезжащих руках стекло простыни, что в ладони впивается мелкодисперсными иглами.       опухшие веки сжимать что есть мочи, до разношерстных по цвету пятен и скрежетать крошащимися зубами.       мне же сердце выдери, боль не успокоится, запульсирует сильнее и быстрее, будет рваться и драться, остервенело бороться за чувство - горелое, желчное, жадно пьющее все мои силы, кружащее ватную голову и ноги лишая контроля, в одной позе сковав их, заставляя меня, немощного, корчиться в этой кровати.              я лежу эмбрионом, тихо постанывая, скуля, как побитый пёс у порога. обнаженное перламутровое мясо глазниц сомкнулось в последний раз, прежде чем моё дряблое тело свалилось в объятия сна. туман света лижет мою сушёную спину шершавыми лучами, пытаясь проникнуть в самое жерло страданий и заморозить всё нахуй, к чертям собачьим, чтобы не саднило больше.

***

      в замочной скважине скрипом половиц ключ проворачивается. квартиру, что доверху наполнена рваным дыханием хрупкого парня с растормошенными волосами цвета колосьев, наполняет хруст шагов по плитке прихожей.       ультрамариновая шелестящая куртка летит на пол, ботинки оказываются там же. калинкин, стараясь поменьше шуметь, мышью крадётся в одурманенную болью комнату. качающий перечную кровь орган сжимается в крохотный чернослив, обливаясь собственным соком.       женя ложится рядышком, сминая огрубевшие простыни, в хаосе размётанные по матрацу. греет пропащего собственным теплом, в ракушки ушек колыбелью шепчет: " всё будет хорошо, я буду рядом." " я больше не посмею тебя оставить." обвивает плющом рук окаменевшие руки васи, переплетая костливые пальцы. они, будто сизые синички, что нахохлившись, согревают друг друга, вплотную существуя. дыхание шакулина становится, наконец, спокойным.