Вакуум

***

— О, Джон, милый… Ты снова не слышишь меня? Голубоглазый малыш, никак не реагируя на мать, без каких-либо раздумий высвобождает руку и тут же опускается на колени перед уличным чёрным котом. Тот смотрит на человеческого детёныша с долей опасения и скорее угрожающе, нежели дружелюбно. Малыш тянет к нему свою небольшую детскую ладошку, и узкие чёрные зрачки животного расширяются, затопляя серую радужку. Прижав уши, кот льнёт к земле, пытаясь понять, какая тактика сработает лучше: защита или бегство? Маленький Джон успокаивающе шепчет: — Шшш… И животное, вдруг расслабившись, тянется навстречу детским пальчикам. Женщина одёргивает ребёнка за плечо, разрушая эту едва образовавшуюся связь, и испуганный зверь с гулким рычанием ретируется за угол магазина, с грохотом от повалившихся бутылок скрываясь за мусорным баком. — Он грязный, заразный, да и вообще… Ты разве не видел, какой он злой? Наверняка собирался выцарапать тебе глаза! Нет, Джон не видел. Вернее, Джон видел совершенно не это. Перед ним было брошенное и никому не нужное животное, утратившее доверие, но в глубине души жаждущее ласки и внимания. Устало вздохнув, его мама продолжает: — Не нужно дуться. Я просто пытаюсь тебя защитить. Если хочешь, мы поговорим с папой. Может, он разрешит нам завести породистого котёнка. Джон искренне не понимает, чем породистый котёнок лучше минуту назад сбежавшего кота. Тем, что он не уличный, не брошенный? Окрасом? Или, быть может, тем, что маленький? Разве этот кот меньше нуждается в любви и заботе? Разве он не заслуживает стать чьим-то? Это ничего, что он худой и немного облезлый. И даже если немножко больной. Разве нельзя его вылечить, искупать и откормить? Может, он и не умеет быть домашним, но его же можно просто переучить, перевоспитать… — Подожди здесь, я должна удостовериться, что твой отец купил арахисовое масло. Вечно он про него забывает, — миссис Ватсон смотрит сыну прямо в глаза, чтобы убедиться, что тот её понимает. Джон кивает. Но Джон не любит арахисовое масло. Джон любит животных. Джон хочет извиниться перед напуганным котом. Джону обидно, но он отчаянно пытается не плакать и не сердиться. Это, как показывает практика, бесполезно и приводит только к новым порциям нравоучений. Как только женщина исчезает за стеклянной дверью магазина, он заглядывает за угол. Но вместо кота натыкается на местного бродягу, с которым ему всегда запрещали разговаривать. — Ничего они не понимают, эти взрослые, а, малец? — седоволосый мужчина с глухим покашливанием поудобнее устраивается на своей картонной подстилке, прежде чем добродушно улыбнуться малышу и продолжить: — Ты не переживай, он на тебя не в обиде. Принеси как-нибудь что-нибудь вкусненькое, будешь как родной. Джон, до этого неуверенно прятавшийся за стеной, выходит из своего укрытия, нервно сминая край футболки. — А что он любит? — О, хороший вопрос! Котяру этого я назвал Заносчивой Задницей. Вечно смотрит на меня как на идиота, но еду при этом делить не прочь. Бесстыжая чернючая морда. И отбирает-то вечно самое вкусное! Худющий, чертяка, голодный. А хлеб не ест. А я-то чаще булками и питаюсь. Ему колбасу подавай, сосиски всякие… Ну или корма какие, а у меня редко денег на нас обоих хватает. Джону не разрешают идти на контакт с чужими людьми. Особенно если люди эти живут на улице. То же самое и с животными. Но Джон и здесь не чувствует никакой угрозы. Человек этот в чём-то даже похож на кота. И вовсе не только тем, что оба они грязные, голодные и брошенные. Внезапно из мусорного бака доносится грохот, и Джон вздрагивает. — Да не бойся ты, это Задница. Мышей ловит, видать. Этих тут завались… Он их, правда, не жрёт, сукин сын. Изучает и играется. Иногда мне приносит. Времена, конечно, всякие бывают, но мышатину я всё же есть не намерен, — старик смеётся, но смех его вновь перерастает в глухой кашель. Джону имя кота не особо нравится. Слово это, как говорит отец, не очень хорошее. Вернее, очень не. Но, произносимое этим бродягой, звучит оно как-то тепло и по-доброму. Да что ж всё так сложно в этом мире и кому вообще можно доверять?.. — А как зовут вас? — поразмыслив, осторожно спрашивает Джон. Ведь должно же быть у этого человека имя. Даже если у него нет дома. — Фрэнк. Бродяга Фрэнк. Так меня и зови. — Джон! Что я тебе говорила?! Вечно ты меня не слышишь. Нам пора домой, — мать упорно игнорирует старика, утягивая сына в сторону машины, с извечно заедающей дверью которой уже воюет отец, с тихими ругательствами пытаясь удержать при этом полные бумажные пакеты с продуктами. Он всё же роняет пару яблок; одно из них оказывается гнилым изнутри и при столкновении с асфальтом тут же разлетается на кусочки. Внешность обманчива, а? Об этом тоже все постоянно говорят, но почему-то практически сразу же об этом забывают. — До свидания, Фрэнк, — Джон улыбается, игнорируя удивлённый и сердитый материнский взор, и лишь тогда послушно бежит к отцу, по пути подхватывая с земли уцелевшее яблоко.

***

Чёрный кот действительно быстро привыкает. К тому моменту, как Джон заканчивает второй класс, они уже смело могут называться друзьями. Правда, ласковым он практически никогда не бывает. Но смотрит потом, будучи сытым, почти без презрения, с долей терпимости. С некоторым снисхождением задевает хвостом, проходя мимо, а то и вовсе не брезгует ложиться рядом в те дни, когда Джон задерживается после школы за углом магазина. В общем, всё равно оправдывает своё имя, как только может. Фрэнк же учит его играть в карты, рассказывает истории (выдуманные ли или же сотканные из воспоминаний, — этого Джон никогда не может понять), травит идиотские шутки, которые родители бы не одобрили ни за что на свете. Ровно как и сам факт его общения «с кем попало». Но в данной ситуации Джон готов слушать только своё сердце. И оно раз за разом приводит его в этот отрезанный от всего мира тёмный уголок.

***

Это обнаруживается далеко не сразу. Но когда случаи учащаются, а сам Джон становится чуть старше, его приводят к доктору, и тот методично и неспешно проводит осмотр, попутно беседуя с ребёнком и родителями. В конце он просто пожимает плечами: — Всё в пределах нормы, никаких патологий не наблюдается. Видимо, ваш малыш тот ещё проказник. И в конце концов, многие дети ведь действительно не слишком внимательны или чрезмерно задумчивы. Кто-то игнорирует родителей из упрямства или вредности, кто-то пытается таким образом привлечь внимание… Но всё это не про Джона. Позднее, когда он в очередной раз не отзывается, мама, стоявшая всё это время у него за спиной, опускается перед ним на колени, призывая читать по губам: — Джон, милый, я знаю, что ты меня понимаешь, но слышишь ли ты меня? — Сейчас? Только стук. — Какой стук, дорогой? — Тук-тук, тук-тук, — он инстинктивно прижимает ладонь к груди. — Ты слышишь своё сердце? Тебе больно? Дышать не тяжело? — Не своё, нет. Но я и не знаю, чьё именно. Это плохо? И именно в этот момент всё встаёт на свои места. И понимание приносит не только облегчение, но и новые тревоги. Не так уж и много в мире таких людей, и далеко не у всех всё складывается так хорошо, как хотелось бы. — Нет, милый, не плохо, — задумчиво произносит миссис Ватсон, тщательно подбирая слова. — Когда-нибудь вы непременно встретитесь. И человек этот со временем станет твоим самым лучшим другом, я обещаю. Джон знает, что не всем обещаниям стоит верить. Но именно этому — хочется безмерно. Как в самую лучшую сказку на свете.

***

Без особого интереса балуясь монеткой, Джон нечаянно роняет её на стол, и та звонко ударяется ребром, отскакивает, ударяется снова и, уже завалившись плашмя, ещё какое-то время вибрирует, позвякивая, прежде чем крупная отцовская ладонь не припечатывает её, резким хлопком прижимая к гладкой поверхности. Джон, даже не вздрогнув, поднимает взгляд и первым делом внимательно смотрит на лицо матери, отражающее смесь боли, обиды и беспокойства. Затем — на лицо отца. Ноздри его расширены и трепещут, губы сжаты в тонкую линию, а по щекам растекается яркий гневный румянец. Кричит он, наверное, оглушительно, да так, что предшествовавший этому звон монетки попросту распадается на герцы, теряясь во всей этой смеси никогда не смолкающих звуков. Приравнивается к тиканью часов или скрипу третьей ступеньки из четырнадцати, ведущих к его комнате и комнате Гарри. К тем звукам, что становятся частью жизни, одновременно совершенно ничего при этом не означая, не меняя, не занимая никакого из всех возможных пространств. Просто то, что мимолётно вспыхивает и угасает на периферии сознания и крайне редко удерживается хотя бы даже на пару секунд, теряясь среди шквала куда более важных мыслей. Материнская рука в подбадривающем жесте мягко ложится на его плечо, а затем это успокаивающее прикосновение сменяется на лёгкое давление в область лопаток. Он должен подняться наверх. Ему нельзя наблюдать за происходящим. Лучше почитать или порисовать. Почти обыденность. Ему даже не нужно слышать её срывающийся голос или смотреть на подрагивающие губы. Джон ловит на себе отцовский взгляд, спокойно заглядывает тому в глаза, и тут же замечает, как вторая его рука, ранее до побелевших костяшек стиснутая в кулак, теперь уже безвольно разжимается. Стыд. Забавно, думает Джон. В этом ведь нет никакого смысла. В их абсолютно ни на что не влияющем чувстве вины, в том, что его и Гарриет воспринимают как единственное скрепляющее союз звено, в то же время невольно превращая их и в причину всех этих бед. В тщетных попытках в чём-то разобраться и что-то изменить. Всё это лишь делает их несчастными. Семьи в полном значении этого слова уже нет, да и едва ли когда-нибудь будет как раньше. Всё так стремительно рушится… Осталась лишь иллюзия, сотканная из воспоминаний и привычек. Как сказал бы извечно сидящий возле магазина и пытающийся продать людям ворованные из почтовых ящиков бесплатные газеты бродяга Фрэнк: «полная хрень и дерьмо собачье». Джон покорно встаёт из-за стола, окидывает родителей не по-детски мудрым и уставшим взглядом, тем самым почему-то лишь ещё сильнее их смущая, и молча выходит из комнаты. Он замирает перед ступеньками, глядя на скрипучую третью, и на мгновение этот звук обретает смысл. Он буквально кожей чувствует, как мать и отец напряжённо и терпеливо вслушиваются, ожидая доказательства того, что он вовсе не подслушивает и покорно ушёл восвояси. Глупо. Он и не стал бы этого делать ни за что на свете. Что может быть хуже, чем пытаться вникнуть в разговор на повышенных тонах совершенно не слышащих друг друга людей? Джон уверенно вышагивает по лестнице, и, оказавшись на втором этаже, случайно цепляется взглядом за абсурдную семейную фотографию в рамке. Улыбки их в свете происходящего кажутся натянутыми и ненастоящими, хотя на момент съёмки они были совершенно искренними и тёплыми. Слуховое восприятие Джона притупляется максимально, и образуется некий вакуум, куда каждый звук пробивается с трудом и минимально. В соседней комнате гремит тяжёлый рок, — Гарри отчаянно пытается заглушить и крики, доносящиеся с первого этажа, и, кажется, гул собственных беспорядочных мыслей. Где-то за окном лает соседская собака. Лай её направлен на велосипедиста, нервно дёргающего звоночек и всё быстрее крутящего педали. Джон зашторивает окно и валится на кровать, издающую протестующий скрип. Из всех звуков в мире для него вновь остаётся всего один. Чьё-то сердцебиение.

***

Когда Джону в качестве наказания и протеста перестают выдавать карманные деньги, он принимает решение тайком играть на ненавистном ранее кларнете за мелочь в течение часа после окончания занятий в тех или иных близлежащих районах. Иногда ему составляет компанию Майк Стэмфорд, — добродушный мальчишка, помешанный на комиксах про супергероев и девчонке из параллельного класса. Кажется, её зовут Эмили. Кажется, ей больше интересен Джон. Но самое главное тут то, как славно Майк играет на гитаре. Вместе им удаётся собирать вдвое больше, после чего Джон исправно залетает в какую-нибудь забегаловку, покупает горячий кофе и тёплый хот-дог, и несётся через несколько кварталов к знакомому магазинчику. Фрэнк каждый раз чуть не плачет, не без труда удерживая картонный стаканчик в своих подрагивающих морщинистых руках. Кот — тихо урчит, охотно, но отнюдь не по-кошачьи аристократично уплетая сосиску. И именно в эти минуты Джон чувствует себя по-настоящему счастливым.

***

— Ты, малец, не переживай. Это не так уж и страшно, что временами ты ничего не слышишь. Все эти твои проблемы, ты же знаешь, — дерьмо собачье. Не проблемы вовсе. Всё самое главное не слышать нужно. Да и не видеть даже. Чувствовать! У тебя с этим полный порядок. А не слышать иногда полезно. Смотри, сколько лишнего шума в этом мире. — А если нет? Если я упущу что-то очень важное? Если… — О, да что ты заладил! Не про тебя это, говорю же. Мы с Задницей тому прямое доказательство. Кто-то видел. И слышал. И пятился. Но не ты, малец. Не ты. Не зря тебе досталась эта хреновина… Как её… — Родственная душа? — Она самая! Ты уже как-то чувствуешь эту вашу… — Связь? Только… сердцебиение. Когда перестаю слышать. Лишь оно и остаётся. Чем старше я становлюсь, тем чаще это происходит. — Что ж. Однажды вы непременно встретитесь. Ты, главное, не спеши никуда, малец… Рано или поздно всё встанет на свои места. На вот, — Фрэнк выуживает из кармана мятую пачку Мальборо. — Попробуй, что ли. Компанию мне составь. — Откуда такая роскошь? Опять кого-то в карты обыграл? — Джон хмыкает, но затем уже серьёзно качает головой. — Не курю. — И это — в твои-то двенадцать… Пф. Многое теряешь!

***

Элисон глупо хихикает, запирая за собой дверь. От неё приятно пахнет вишней и чем-то цветочным. И совсем немного — виски. Когда её ладони ложатся Джону на грудь, он не сопротивляется лишь потому, что ошарашен. Минуту назад девушка делала вид, что ей плохо, а кроме него проводить её в спальню было попросту некому. Даже Майк умудрился нажраться и отключился прямо на диване, где до этого распевал какие-то глупые песни под гитару. Её белокурые волосы щекочут Джону нос, когда она настойчиво прижимается губами к его шее, намереваясь оставить засос. Джон останавливает её, пытаясь отстраниться. Он чувствует пульс на её запястье. Чужой. Незнакомый. Не тот. Она игнорирует его протесты. Расстёгивает свою блузку и снова толкает его в грудь, заваливая на кровать. Джону приходится применить силу, чтобы сбросить её с себя и прижать к матрасу. — Остановись. Элисон, ты совершаешь большую ошибку, слышишь? — Нет, ты не знаешь… Я давно, очень давно этого хочу. Не думай, что я слишком пьяна, чтобы себя контролировать. Джон, у меня никого не было до тебя, и ты безумно мне нравишься. Именно этого я и хочу в свой день рождения. — Прости, но нет. — Я не нравлюсь тебе? Джон смотрит в беззащитные серо-зелёные глаза девушки, и ему становится безмерно тоскливо. Он бы хотел дать ей то, о чём она просит. Милой и нежной, красивой и грациозной. Но это невозможно. Дело даже не в сексе. Он не сможет быть с ней, любить её. А пользоваться не намерен. — Нравишься. Как нравишься очень многим. Элисон, ты очаровательная, добрая, умная девушка… И именно в это мгновение он вновь начинает слышать гулкий стук чужого, но уже такого родного сердца. Беспокойного. Сумасшедшего. Постоянно меняющего ритм. — Не переживай обо мне или ещё что. Даже если считаешь, что у тебя самого не хватает опыта. Мы справимся. — Нет, дело не в этом. Я никогда не смогу… полюбить тебя. У меня есть… — Девушка? — Нет. — О… Ты гей? — Что? Нет. Я не… Я не знаю, кто этот человек. — Боже. Так ты… занят. Это… твой соулмейт, верно? Джон ощущает её тёплое дыхание на своей щеке и, вдруг осознав, что его тело всё же реагирует на близость, тут же испытывает крайнюю степень смущения и отпускает девушку, поспешно поднимаясь с кровати. Он неловко поправляет рубашку, отворачиваясь, чтобы и она могла привести себя в порядок. Но вместо этого чувствует мягкое прикосновение к своему предплечью. — Прости, я не знала. Я такая дурочка. До последнего была уверена, что ты пришёл сюда ради меня. — Майк попросил составить ему компанию. Ты ему с третьего класса нравишься. Правда, как показывает практика, ухажёр из него никудышный. — Это уж точно, — Элисон издаёт короткий смешок, а затем, немного помолчав, нерешительно спрашивает: — Так ты не знаешь?.. Сердцебиение слишком быстрое. Пульс явно уходит далеко за сто. И оно… Такое прерывистое, неправильное. Снова. Твоё сердце уже переставало биться на прошлой неделе. Ты болен? Тебя ранили? Или твоя жизнь настолько кошмарна, что ты пытался себя убить? Как мне тебе помочь? — Не имею ни малейшего представления, — задумчиво отзывается он. — Думаю, Джон, тебе предназначен самый замечательный человек на планете, кем бы он ни был. Ты этого заслуживаешь. — Спасибо. Ты тоже, Элисон. Девушка грустно улыбается и, опомнившись, заливается мягким румянцем, только сейчас принимаясь застёгивать блузку. — Мне пора. Нужно отвести Майка домой. — Да, конечно. Спасибо, что пришли. Было… весело, я надеюсь, — она смущённо отводит взгляд, заправляя за ухо ниспадающую на лицо прядь. — Ещё раз с днём рождения, Элисон, — Джон, поддавшись порыву, целомудренно целует её в лоб на прощание, прежде чем выйти из комнаты.

***

Когда одним осенним вечером, пронизанным запахом опавшей и сырой после дождя листвы, Джон возвращается домой, мир его в очередной раз лишён 90% звуков. Фрэнк в такие дни не рассказывает историй. А кот урчит отчётливее, и Джон чувствует мелодичные вибрации ладонью, когда прижимает её к постепенно седеющей кошачьей спине. Но стоит ему переступить порог, как царящее в его душе умиротворение разлетается на куски в первые же секунды. И как только за ним закрывается с тихим щелчком входная дверь, он всем телом ощущает тяжесть воцарившейся в доме атмосферы. Мгновением позже на него налетает мать, лихорадочно впивающаяся в его плечи и встряхивающая, что-то высказывающая, почти переходя на крик. Джон смотрит на неё с долей непонимания, но затем всё же улавливает по губам ключевые слова, попутно подмечая некоторые детали: на щеке красуется след от удара (куда грубее обычных пощёчин, ставших теперь регулярным явлением), глаза её, извечно воспалённые, полны слёз, а в нос с каждым произносимым ею словом отчётливо ударяет резкий запах спирта. Проход в кухню усыпан осколками бутылки, видимо, гневно брошенной и разлетевшийся от удара о стену. Нет отцовского пальто у входа. Ботинок. Так и не дождавшись ответа, его мать презрительно усмехается и, оттолкнув сына от себя, направляется на кухню, по пути небрежно поправляя халат, босыми ногами ступая прямо по осколкам. Джон фрагментарно и обрывисто улавливает хорошо знакомый скрип дверцы шкафчика, в котором с некоторых пор исправно обновляется бутылка виски. Слишком тяжёлый звук даже для того, кто толком ничего не слышит. Может, он и вовсе неосознанно воссоздан его подсознанием. В остальном же, абсолютно всё в этом доме в эту минуту звучит лишь как одиночество. И боль. Тиканье часов, гудение холодильника, скрип пресловутой третьей ступеньки… Это не нужно слышать. Достаточно чувствовать. Джон поднимается наверх. Дверь в комнату сестры не поддаётся. Он говорит, что надеется, что с ней всё в порядке. Возможно, Гарри там даже нет, и она, соответственно, не может его услышать. Возможно, в очередной раз отгородилась от всего мира при помощи громкой музыки. Возможно, предлагает ему пойти на хрен прямо в эту секунду. Но Джон всё равно на всякий случает дёргает дверную ручку ещё раз. Ничего. — Я люблю тебя, Гарри. Я всегда с тобой, слышишь? — шепчет он, прижавшись лбом к деревянной поверхности двери, прежде чем, оттолкнувшись, проследовать дальше. В его комнате прохладно. Через приоткрытое окно проникает всё тот же запах размокшей опавшей листвы. Джон распахивает его совсем и, устроившись на кровати, старается дышать полной грудью, прислушиваясь к отчего-то вновь беспокойному сегодня сердцебиению. Под него он и засыпает. А ночью приходит Гарри и без лишних слов пробирается под одеяло, прижимаясь к его груди. Джон обнимает её так крепко, как только может, всей душой желая спрятать от всего мира, от всех этих звуков, которые он на этот раз отчётливо слышит. Отец собирает оставшиеся вещи. Мать грозится прикончить себя, его, детей, кого угодно. Снова что-то с грохотом падает и разлетается на куски. А что же тревожит тебя?..

***

В какой-то момент Гарри просто перестаёт бороться. Он застаёт её, неловко стягивающей наспех забитый чемодан по лестнице. — Ты решила сбежать? — Джон, не начинай. — Не начинать что? Хочешь кинуть меня? Оставить разгребать это дерьмо в одиночку? — Ты не обязан оставаться здесь. — Чёрт подери, Гарри, она же наша мать! — Я устала. Устала прятать чёртовы бутылки, выливать их содержимое, удерживать её чуть ли не взаперти. Я устала, Джон. Мы не справляемся. Пока сама она не захочет с этим бороться, все наши усилия будут напрасны. — Ты предлагаешь просто опустить руки? Свалить? Зная, что она стремительно превращается в алкоголичку? Неужели тебе настолько наплевать? — Она уже алкоголичка, Джон. И это её выбор. Это ей наплевать на нас, неужели ты не видишь? — Ей просто нужна помощь! — Она не хочет её принимать! Это нам нужна помощь. — Может, стоит просто… поискать какой-то стимул? — Джон… Мы её дети. И даже нам не под силу остановить это. Мы — хреновый стимул. Какой тогда ещё? Её смыслом жизни после ухода отца стала выпивка. Она видит мир только на дне стакана. А мы — лишь помеха. Я думаю, Джон, нам пора начинать строить свою жизнь и заботиться о себе самих. — Ты не можешь так просто… — Так просто? — Гарри горько усмехается, собирая в хвост распущенные до этого волосы, открывая взгляду багровый синяк на скуле. — Она узнала. Про меня и Клару. И знаешь, что хуже всего? В тот момент она была трезвой. — Гарри… Я… Мне очень жаль. — Просто… Береги себя, братишка. И не задерживайся здесь. Это мой тебе совет.

***

Джон резко подрывается посреди ночи, почувствовав неладное. Его собственное сердце колотится, как ненормальное. Сердце его соулмейта не бьётся вовсе. Снова. Джон не знает, как долго это продолжается. Абсолютная тишина его убивает. Живи, мать твою. А затем стук возобновляется. Неровный. Слишком неуверенный, едва уловимый. Незнание сводит с ума. Джон надеется, что с ним всё в порядке. По крайней мере, будет.

***

Однажды Фрэнк исчезает. А вместе с ним и кот. Позднее Джону удаётся узнать, что первого забрала полиция. Про второго же остаётся только догадываться. Продолжительные поиски не дают никакого результата. Джон до последнего надеется, что в скором времени Фрэнк вернётся, и это послужит поводом и для возвращения кота. Но Фрэнк не возвращается. Только за взятку спустя неделю ему удаётся узнать у других местных бродяг, что того арестовали якобы за грабёж, и он умер прямо в своей камере. Предположительно — что-то с лёгкими. Возможно, рак. В последнее время кашель донимал старика всё чаще и чаще. Но причину, естественно, никто особо не стал выяснять. Кота Джон встречает позднее. В момент, когда ожидает этого меньше всего. Город окутывает темнота, начинается первый в этом году снег, — пушистый, но редкий. Кот выныривает из темноты, издавая глухое, почти беззвучное «мяу». Джон тянется к нему, но тот отшатывается. Худой и обессиленный, он всё же не позволяет забрать себя. Как и не принимает угощение. Испаряется он столь же внезапно и легко, как появился. И на этот раз навсегда.

***

Если бы у Джона был кто-то, кто волновался бы за него. Кто-то, кто дорожил бы им. То этот кто-то непременно принялся бы его отговаривать. Но таких людей рядом с Джоном уже не осталось. В общем-то, вся его записная книжка — номера парочки старых знакомых, с которыми не о чем говорить, да ещё несколько безымянных, — так, для случайных связей, о которых потом и вспоминать незачем. Его мать — конченая алкоголичка. Сестра, у которой никак не складываются отношения с девушкой, уверенно идёт по её стопам, не желая его слушать. Со школьными приятелями их пути попросту разошлись, а его «единственная любовь» — с 98%-ной вероятностью грёбаный наркоман, отчаянно пытающийся себя угробить. Да, Джону достаточно имеющихся знаний о сердечном ритме и о существующих сердечных заболеваниях в принципе, чтобы прийти к такому выводу. И либо его соулмейт не догадывается о его существовании, либо ему просто плевать. Разницы нет никакой, ведь с такими успехами Джон найдёт (и то под вопросом) если не труп, то овощ с расплавившимся от наркотических веществ мозгом. И путь, который он выбирает, практически не оставляет им шансов.

***

Взрывы, выстрелы, стоны и крики. Приказы, переклички. Скрип песка на зубах, шелест грубой ткани, несмолкающий гул в ушах и лязганье металла. Чьё-то дыхание. То ровное и размеренное, то хриплое и шумное, то булькающее от перекрывающей дыхательные пути крови. Всё это становится частью его новой жизни. Все остальные звуки… помнит ли он их вообще? Как часть той, другой жизни, где борьба за выживание не настолько буквальна. Бывает, в относительно мирные промежутки времени ему удаётся спать по несколько часов, но даже тогда он видит и слышит во сне ровно то же, с чем имеет дело во время бодрствования. Десятки, сотни, тысячи пуль со свистом летят мимо, минуя его, попадая то в землю и вздымая клубы пыли, то в кого-то поблизости, разрывая плоть. Джон успевает свыкнуться с беспощадными пустынными ветрами, палящим солнцем и тяжёлым воздухом, пронизанным жаром раскалённых металлов, потом и кровью. Но одна из пуль попадает ему в плечо.

***

Сидя на скамейке в парке и пристроив рядом идиотскую трость, Джон закрывает глаза, растворяясь в несмолкающем городском шуме. Безумный набор звуков. Шелест колёс многочисленных проезжающих автомобилей, то и дело нетерпеливо сигналящие водители, лай выгуливаемых кем-то и явно сцепившихся собак, цоканье каблуков проходящих мимо женщин, их разговоры о повседневной чепухе… И в дополнение, увы, явно теряющиеся посреди всего этого хаоса, — пение птиц и шелест листвы. Джон медленно вдыхает полной грудью, сосредотачиваясь на звуках природы. Воздух в это время года ещё можно назвать свежим, почти морозным. Откуда-то вдруг доносятся слабые нотки свежей выпечки в сочетании с запахом сигарет, и его отбрасывает на несколько лет назад, в те времена, когда они с бродягой Фрэнком играли в карты. В тот конкретный вечер, когда Джон всё-таки попробовал курить. Тогда жизнь ещё казалась ему чем-то увлекательным, несмотря ни на что. Тогда у него были планы, мечты и цели. Надежды. И, кажется, единственные на всю жизнь, по-настоящему близкие существа под боком. Друзья, найденные в лицах (и мордах) тех, кого сторонились практически все. — Джон? Джон Ватсон, чтоб меня! Джон с трудом выныривает из воспоминаний, фокусируя взгляд на остановившимся прямо перед ним человеке. — Простите, мы знакомы? — Ещё как. Не узнал? Это же я, Майк. Майк Стэмфорд! — он добродушно улыбается, и, крякнув, усаживается рядом. Просто чтобы хотя бы попытаться казаться нормальным, Джон в ответ на кучу вопросов выдаёт, что ищет соседа. Конечно, для начала ему бы не помешал смысл жизни и хоть какие-то намерения в соответствии с намеченным маршрутом, которого нет, но всё же…

***

Этот цепкий, внимательный взгляд пронзительных серо-голубых глаз вышибает из его лёгких весь воздух. Джон смотрит в ответ почти вызывающе, не в силах отвернуться, пошевелиться и просто даже сменить тему. Человек этот бесцеремонно, с хирургической точностью вскрывает его жалкую оболочку, пробираясь в самое нутро и врываясь в запрятанное от чужих глаз прошлое. Скучное, серое, никчемное, как он сам. Как ни странно, он так почему-то не считает.

***

Поначалу кажется, что ужиться им двоим будет безмерно тяжело. Джон привык к постоянно гложущей его тоске, и потому с самого начала готовит себя к тому, что вся эта ядерная смесь из горечи, обиды и одиночества будет лишь сильнее жрать его изнутри просто даже при взгляде на резво скачущего по квартире скучающего/одурманенного новыми загадками детектива, стремительно срывающегося на то или иное дело. Да и как можно спокойно жить под этим сканирующим взглядом, от которого не ускользает даже самая незначительная деталь? Рано или поздно Шерлок наконец разглядит, насколько он скучный, неинтересный и жалкий. И ему надоест таскать Джона за собой. Но время идёт, и даже спустя недели и месяцы практически ни одно дело не проходит без его участия. Трость забывается вовсе, а серо-голубые глаза каждый раз наполняются лишь тёплыми искорками при взгляде на него. Даже если Шерлок не в настроении, Джону достаётся меньше всего.

***

Когда Шерлок чуть ли не ловит пулю и получает несколько ножевых ранений, Джону никоим образом не удаётся отправить его в больницу. Он соглашается помочь самостоятельно, но при условии, что Шерлок позволит ему остаться на ночь и проследить за его состоянием, пока он будет спать. Убедившись, что его жизни действительно ничего не угрожает, тщательно всё обработав, подлатав и перевязав, Джон вкалывает ему успокоительное. Перевозбуждение постепенно сходит на нет и, до крайности измотанный, Шерлок наконец начинает засыпать. Когда ворчание смолкает, а дыхание выравнивается, Джон, погрузившись в мысли, невольно совершает путешествие в прошлое. И вот он снова тот маленький мальчик, отдающий последние монеты из большой розовой фарфоровой свинки, стоявшей на полке, взамен на выпечку. Они не вытряхивались, как все предыдущие, и свинку пришлось разбить. Мама была в ярости. Убегая, он порвал штаны, весь измазался, поскользнувшись на повороте и упав в грязь, но всё равно купил в пекарне заветную сосиску в тесте, чтобы позднее, сидя на корточках, кромсать её на кусочки и выкладывать на относительно сухую и чистую картонку перед высокомерной чёрной мордочкой, с презрением и недовольством наблюдающей за происходящим. Этот взгляд… Шерлок вдруг вцепляется в его руку. Он явно встревожен и дезориентирован, его пальцы кажутся непривычно горячими, а дыхание сбито. Он что-то бормочет, но Джон не слышит. Впервые за долгое время Джон снова совершенно не воспринимает звуки, снова в его голове гремит только это сердцебиение. Гулкое, быстрое, сумасшедшее, нездоровое. Он нужен Шерлоку. А не этому человеку, которому наплевать и на себя, и на других, и на весь мир. Джон отмахивается, хмурится, ложится рядом и, прижав кудрявую голову к своей груди, шепчет, что всё будет хорошо. Совсем скоро они, утомлённые, оба засыпают. Джон будет винить себя следующим утром: повёл себя не как врач. Он и не вспомнит, как именно под звуки его голоса несмолкающая барабанная дробь сменилась мерным постукиванием, баюкающим лучше любой колыбельной.

***

Довольно быстро Джон приходит к выводу, что с девушками ему попросту комфортнее. Спокойнее. Проще. Ему не нужны долгосрочные отношения. Нужен секс, нужны банальные человеческие тепло и ласка, которые девушки с лёгкостью готовы отдавать взамен на доставляемое им удовольствие. Вот и всё. И никакого стремления создать семью. Никакого желания быть отцом чьих-то детей. Отчасти это, видимо, обусловлено тем, что он так и не нашёл ту самую родственную душу, которая каким-то чудом всё никак не откинется и не оставит его в покое. В общем-то, Джону начинает казаться, что его жизнь, наконец, уравновешивается. Настолько, насколько это возможно, когда ты живёшь с самым неуравновешенным существом на этой планете. И не ищешь того, чего ищет большинство.

***

Известие о том, что Шерлок периодически бывает под кайфом, попросту убивает Джона. Из-за всей этой чепухи с соулмейтами, из-за горького опыта с сестрой и матерью, из-за банальной неприязни к любым блядским зависимостям, Джон чувствует, как земля уходит у него из-под ног. Он неспособен испытывать отвращение к Шерлоку, не может просто взять и отвернуться от него, вычеркнуть из своей жизни. Но почему он обречён иметь дело с людьми, каждый из которых, заслужив привязанность, становится очередным источником безграничной боли? Почему все дорогие ему люди находят какую-то дрянь, разрушающую их, которая при этом всегда будет важнее него, важнее всего на свете? Что ж. Ему нужно время. Много времени. На секунду Джона шокирует и внезапная догадка. Он смотрит на Шерлока, пытаясь оценить вероятность, ищет какие-то доказательства. Собственное сердце предательски сжимается. Когда-то он действительно хотел этого. Но Шерлок много раз давал понять, что сам он — одиночка. Следовательно, это невозможно. От всей этой беспомощности хочется как следует вмазать по острой бледной скуле, сжать пальцы на чёртовой изящной шее, оставляя на ней синяки. Гнев смешивается с чем-то, что отзывается жаром в самом низу живота. Джон обессилен. Готов сорваться. И Шерлок ловит его взгляд совсем не вовремя. Он, кажется, зовёт его по имени, но Джон не слышит. Не хочет. Да и не может. Сердце пропускает удар. И его, и чужое. Джон подхватывает куртку, выныривает на улицу, ловит такси, намереваясь хорошенько нажраться, а потом укрыться в объятиях Стефани… Или она Сильвия? Или Сара? Да какая к чёрту разница. Лишь бы просто не думать обо всей этой чепухе... Когда он возвращается спустя сутки с лишним, его встречает только запертая в комнату Шерлока дверь. Это хорошо. Говорить им всё равно не о чем. Опять же, нужно только время.

***

— Она глупее, чем Ванесса. Да даже Рэйчел была умнее. — Не припоминаю, что встречался с кем-то, кого звали бы Ванесса. — Блондинка, у которой три собаки и омерзительный парфюм с нотками ванили и ананаса. — Видимо, ты про Николь. — Да какая к чёрту разница, — Шерлок гневно запахивает халат, заваливаясь на диван и устраивая у Джона на коленях свои ледяные и острые пятки. Джон устало вздыхает, откладывая газету и невозмутимо глядя то на них, то на их обладателя: — Вот именно. Какая, Шерлок? Тебя не должна волновать моя личная жизнь. — А она у тебя есть? — Шерлок нахально ухмыляется, затем снова хмурится. — Я просто пытаюсь понять, как ты их вообще терпишь. Джон игнорирует едкое, но меткое замечание, принимаясь заботливо растирать ледяные ступни. — Мой разум и мои потребности намного примитивнее. Она милая, добрая, хорошо готовит. И, ну, ты понимаешь… хороша во всём, в общем-то. Большего мне и не нужно. Я же купил тебе носки пару недель назад, нет? Шерлок вздыхает и, кажется, уходит в свои мысли, замолкая. Эта своего рода идиллия длится ещё минут десять. Потом тишина начинает тяготить. Смену настроения улавливают оба. Джон возвращается к мыслям о наркотиках, его руки замирают. Потом контакт разрывается. Он пытается встать, но Шерлок подрывается раньше, загораживая проход. — Что ты делаешь? — ледяным тоном спрашивает Джон, негодуя ещё и от осознания, что его намерения были чересчур очевидны. А ведь он едва успел подумать, что хочет побыть наедине со всем этим, переварить, как и сотни раз до этого. Хоть иногда для разнообразия можно было бы и побыть чуточку менее предсказуемым. — Даю тебе возможность выговориться. — Я в ней не нуждаюсь. С дороги, — Джон практически упирается ему в грудь, прожигая взглядом снизу вверх, что было бы комично, не будь разница в росте компенсирована его крепким телосложением и прекрасной военной подготовкой. — Если не по-хорошему, то… Выждав секунд двадцать, он ядовито усмехается, а затем ловко подбивает Шерлока и впечатывает лицом в стену. — Отличное начало. А теперь скажи это. Что я тебе противен. Что ты меня ненавидишь. Что ждёшь возможности съехать. Что Сильвия или как там её — прекрасный вариант для этого. Джон шумно выдыхает, усиливая хватку. — Да что ты несёшь? Заткнись, Шерлок, иначе… — Иначе что? Ты думаешь, есть что-то, что будет хуже, чем то, что происходит сейчас? — Я просто пытаюсь научиться жить с этим. Это твоя жизнь. Твой выбор. Не мне пытаться что-то изменить. — Да и зачем? Я же не какая-нибудь шлюха, которой можно вставить и получить всё, что только хочешь. Голос Шерлока становится хриплым, на пару тонов ниже. Звучит изумительно. Да и выглядит… Но и то и другое бьёт одинаково больно. Дыхание сбито, жар его тела с лёгкостью проникает сквозь тонкий шёлк халата. Джон чувствует себя диким зверем, хоть и сам находится в той ещё ловушке. Он почти прижимается губами к его плечу, оголившемуся от всей этой возни, опаляя горячим дыханием и стараясь сохранить шутливый тон: — Что, хотел бы ею быть? Шерлок вздрагивает. Оно и понятно. Прозвучало всё-таки ужасно. Голос тоже низкий и хриплый. Джон, осознав случившееся, тут же ослабляет хватку и отступает, бледнея и вспыхивая одновременно. — Извини. Я просто… обычный человек с обычными человеческими потребностями, которые нужно удовлетворять. Вот и всё. Единственное, что тебе нужно знать, — это никак не скажется на нашей дружбе. И это не означает, что мне плевать. Как и тебе не плевать на меня, хоть ты и не бросишь наркотики по этой причине. Лучше работает мозг, быстрее раскрываются дела, я всё помню. Я просто надеюсь, что смогу уберечь тебя от падения. Что ты будешь хотя бы не забывать есть или спать под моим надзором. Только и всего. Шерлок поворачивается к нему лицом. На его щеках играет яркий румянец, а в глазах — боль, презрение, бог знает, что ещё. Он не пытается ничего скрыть. Заметив и его возбуждение, отчётливо проступающее сквозь пижамные штаны, Джон шокированно отступает ещё на шаг. — Что, это страшнее наркотиков? — Шерлок фыркает. — Нет, просто ты… асексуален, нет? В любом случае, это, опять же, совершенно нормально. Даже для тебя. Шерлок болезненно усмехается и, не сказав больше ни слова, уходит в свою комнату. Этой ночью Джон дрочит как никогда остервенело, почти яростно толкаясь в собственный кулак. На мгновение ему кажется, что сердце его соулмейта бьётся столь же гулко и пылко, как его собственное, когда он кончает. Вместо удовлетворения он испытывает дичайшее раздражение и ему так и не удаётся уснуть.

***

Вместо хорошей ночи Джон получает пощёчину и оказывается выставленным за порог чуть ли не в одном нижнем белье. Просто в какой-то момент звуки снова испарились, он перестал её слышать, чем вызвал дичайшую обиду, а затем, вопреки убеждениям Шерлока, вовсе не глупая Сильвия всё поняла, и это, естественно, её травмировало. Отношения, длившиеся два месяца, как она надеялась, должны были перерасти во что-то большее, и тут она узнаёт, что у него своё предназначение… В принципе, Джон и сам начал допускать мысль, что, возможно, продолжительные отношения — не так уж плохо. Но и нельзя сказать, что произошедшее его расстроило. Нет. Скорее, верх взяла какая-то тревожность. Что-то плохое творилось с его соулмейтом. Но покоя не давали мысли совершенно о другом человеке. Джон решил позвонить Шерлоку. Один раз, другой. Ничего. Кошмар Джона воплощается, как только он переступает порог квартиры. Шерлок лежит на диване, на руке затянут жгут, рядом валяется шприц. Джон зовёт его по имени, но не слышит собственного голоса. Сердце… Бьётся? Джон не слышит и его. Пустота убивает. Из ощущений — лишь необъятный ужас. Джон всеми силами пытается взять себя в руки. Падает перед Шерлоком на колени, ощупывает запястье. Ничего. Находит сонную артерию. Ну же. Ну. Бьётся. Слабо. Едва уловимо. Джон чувствует. И слышит. Боже. Шерлок.

***

— Ты не обязан постоянно за мной присматривать теперь, — Шерлок старательно отводит взгляд. — Я в порядке. — Зачем? — Я уже объяснял. — Двойная доза? — Неточность. Все ошибаются. — Кто угодно, но не ты. Шерлок подрагивающими пальцами настраивает микроскоп, намереваясь уткнуться в него и уйти от разговора. — Шерлок, посмотри на меня, — Джон нависает с другой стороны стола, перехватывая его руку и уверенно прижимая её к столу. Он кажется совершенно беззащитным, и прикосновения словно причиняют ему боль. Тогда Джон решает действовать иначе, касается пальцами его подбородка и мягко приподнимает. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, как давно ты знаешь. — Знаю что? — Под идиота решил косить, Шерлок Холмс? — Главный идиот тут ты, — фыркает он, намереваясь уклониться, но Джон усиливает хватку и склоняется настолько близко, насколько это возможно. — Я в курсе, Шерлок. Я в курсе, — и он мягко прижимается к его губам своими собственными. Шерлок вздрагивает, его дыхание сбивается настолько сильно, что приходится отстраниться. Джон усмехается, намереваясь обойти стол, чтобы просто хотя бы его обнять, Шерлок тут же беспомощно тянет руку, решив, очевидно, что он пытается от него уйти. — Боже, нет. Я никуда не денусь, Шерлок, я обещаю. Больше никогда. — Я и был. — Что? — Асексуалом. — Не понял. — Идиот. И да, он самый. Джона прошибает, когда смысл сказанного наконец до него доходит. Конечно. Шерлок попросту не хотел. Никого и никогда. Пока они не встретились. — А потом я действительно захотел ею стать для тебя. Шлюхой, которой можно вставить и получить всё, что только хочешь. Джон прижимает ладонь к груди Шерлока, чувствуя то самое сердцебиение, которое слышал все эти годы. Он чувствует всю эту боль. Их общую. Одну на двоих. — Я думал, что это нормально для меня. Убедил себя в этом. Что я действительно просто не нуждаюсь ни в ком. Но я всегда нуждался при этом. Нуждался в том, чтобы быть кому-то нужным. Потом появился ты. И я был нужен. Но не в том смысле. И не так уж и долго. — Боже, нет. Всегда, Шерлок. Ты всегда будешь мне нужен. — Ты ничего мне не должен. Джон дергает Шерлока на себя, чтобы затем довольно грубо толкнуть к стене и прижать всем своим телом. Шерлок плавится, отзываясь тихим урчанием, теряя способность говорить, особенно когда губы Джона оказываются на его шее. — Должен, вообще-то. Как следует тебя отыметь, чтобы ты, наконец, почувствовал, каково же это — быть нужным мне. И чтобы я, наконец, услышал и почувствовал, как бьётся твоё сердце не когда тебе плохо, больно или одиноко, а когда тебе хорошо. Хорошо со мной. Чтобы всё, наконец, встало на свои места, потому что ты мой, Шерлок, а я твой. — То есть… Джон? — Я действительно идиот. Не мог сложить два плюс два всё это время. Я слышу твое сердцебиение чуть ли не столько, сколько себя помню. Не постоянно, но с годами это происходило всё чаще. Реже стало происходить только когда мы начали жить вместе. А ты… Ты думал, это не взаимно. Ровно как и я, ты считал это ошибкой. Боже, Шерлок… Джон прижимается губами к его груди, замирает, чувствуя и свою и чужую дрожь, затем двигается выше, покрывая поцелуями бледные ключицы, снова шею, а затем запускает пальцы в чёрные смоляные кудри, чтобы, надавив, властно заставить того опустить голову. Он целует его так, как никого и никогда не целовал, отдаваясь целиком и полностью и одновременно забирая ровно столько, сколько Шерлок способен ему отдать, не отстраняясь до тех пор, пока у обоих не закончится воздух в легких. Да и то — лишь затем, чтобы перебраться в спальню.

***

Мир знает Шерлока Холмса как гениального и неповторимого детектива, способного раскрыть любое, даже самое сложное дело. Джон же знает помимо прочего, как выглядит Шерлок Холмс, которого хорошенько имеют: влажный до умопомрачения, скулящий, послушный. Голодный до нежностей, совершенно ручной, но по-прежнему безумный и ненасытный любитель экспериментировать. Джон знает и то, каким Шерлок становится уже после того, как он его выебет: на редкость сонный и ласковый, готовый отключиться практически сразу, что, к слову, весьма удобно. Единственный работающий способ заставить его поубавить пыл и, наконец, дать организму отдохнуть. В отличие от Шерлока, Джон теперь прекрасно контролирует свою способность и может целенаправленно прислушиваться к его сердцебиению даже на расстоянии. Неконтролируемо он слышит его только тогда, когда его соулмейт сильно чем-то встревожен, плохо себя чувствует или находится в опасности. Шерлок же, кажется, хочет его постоянно, словно бы пытаясь наверстать упущенное. Иногда это сильно раздражает, но ровно до тех пор, пока Джон не зажимает его где-нибудь за углом, в такси, в относительно безлюдном переулке, упиваясь тем, насколько зависимым может быть этот потрясающий человек. — Никаких больше наркотиков, — прошептал Джон, в самый первый раз с упоением томно надрачивая сходящему с ума от желания Шерлоку. — Только ты, Джон. Только ты.

***

Рождественская ночь укутывает Лондон пушистым белым снегом. Снежинки путаются в волосах Шерлока, оседают на тёмных ресницах и бровях. Морозный воздух украшает его щёки очаровательным румянцем. Хотя, может, дело и не в нём вовсе, а в их первом поцелуе на людях. Джон чувствует себя по-настоящему счастливым. В 221В уютно как никогда. Пахнет корицей, Эрл Греем и елью. Шерлок стягивает пальто, под которым скрывается подаренный Джоном роскошный свитер цвета берлинской лазури. Они долго сидят на кухне, отогреваясь после прогулки, разговаривая о прошлом и лениво потягивая домашний глинтвейн. Потом перемещаются в гостиную. Смотрят какой-то уютный и совершенно бессмысленный рождественский фильм, Шерлок то и дело ворчит, обвиняя персонажей в их тупости, чем в конечном итоге доводит Джона, и тот впечатывает его всем телом в узенький диван, затыкая единственным возможным способом. Перед сном Джон надевает подаренную Шерлоком пижаму, мягкую и удобную, и тот, подобно довольному коту, урча, устраивается у него на груди. В скором времени они оба засыпают. Джону снится Фрэнк. Он улыбается, хлопает его, уже взрослого, по плечу. — Говорил же. Всё шло как надо, малец. И вот оно, твоё счастье. С Рождеством! Джону так много хочется ему сказать, но Фрэнк качает головой, мол, не надо, я и так всё знаю. Кот появляется незаметно и впервые трётся об его ногу. Совсем не седой, бодрый и красивый, словно домашний, он урчит и, усевшись рядом, смотрит на Джона тепло, почти нежно. — Больше бы ему подошло имя Шерлок. Хоть он никогда этого и не знал. И не узнает... — Да какая к чёрту, мать его, разница! Главное – он чувствовал себя любимым и нужным большую часть своей жизни. Благодаря тебе. — И тебе. И я, Фрэнк, благодаря вам... Старик снова кивает головой и достает сигарету, намереваясь закурить. Джон наклоняется и чешет кота за ухом. — С Рождеством, дружище. С Рождеством.