#юность

Не знаю, сколько времени прошло: помню только, как он прошептал моё имя в последний раз — и всё. Полутьма, из которой я выплываю только сейчас. Ливень постепенно сбавляет обороты и переходит в грибной дождик. Где-то там, за кисеёй мельтешащих капель мерцает уличный фонарь — его бледный свет ложится на кожу Саске тусклым пятном, смутно очерчивая грубый рельеф его тела. Словно у сошедшей с постамента мраморной скульптуры. В рубашке, небрежно съехавшей к локтям, он похож на ангела с поломанными крыльями, и от аналогии, возникшей в собственной голове, становится не по себе. Я робко протягиваю к нему руки, помогая одеться, но стараюсь не всматриваться — смущение уже сменило посторгазмную лёгкость. И это, похоже, забавляет Саске. — Раздевать меня получалось куда проворнее, — сипит он, ласково убирая мои дрожащие пальцы с пуговиц. — Оставь, я сам. Нетвёрдо закивав, я прикрываю свою обнажённую грудь верхом платья и отвожу взгляд, прячась, как ребёнок за шторой — если я никого не вижу, то никто не видит и меня. Но я всё равно чувствую. В каждой клетке моего существа ещё пылают следы присутствия Саске, отпечатки его прикосновений и поцелуев. Словно я сама объята пламенем и угасать совсем не хочется, ибо впервые я настолько вспомненная телом. Но познакомиться с этим ощущением, насладиться им в полной мере мешает разъедающее меня чувство стыда. Не за наготу, не за маленькую грудь или трусы с медвежонком, затерявшиеся где-то под столом, — а за ложь. Я чертовски виновата. Мои слова легчают с каждым обещанием, теряют ценность и свой вес, и, оголяясь, я открываюсь только телом, тая всё то, что во мне есть. А вот Саске... Саске разделся до самых костей и обнажил душу. По-детски простодушно показал пальцем туда, где бьётся сердце, а я в ответ лишь крепче сжала рукоять правды за своей спиной, опасаясь обронить в неподходящий момент. Ибо пока он предвкушает начало здорового этапа в наших отношениях, я держу в голове вероятность конца.   И ненавижу себя за это. — Эй, — тихо зовёт Саске, — давай одену тебя. Он касается моего запястья пальцами — ровно в том месте, где стучит пульс, — отводит руку, которой я прижимала платье к груди, и притягивает к себе, помогая слезть со стола. Сам Саске уже оделся, застегнул рубашку, но наспех и кое-как, наполовину — я замечаю пуговицу, не попавшую в петлю, и это почему-то кажется особенно трогательным. На моих губах проклёвывается лёгкая улыбка — заметив её, Саске с облегчением усмехается. — Что? — Он разворачивает меня спиной к себе, предусмотрительно убирает разбившиеся локоны на плечо и медленно ведёт застёжку вверх по зубчикам молнии. — Ничего, — шепчу я, — просто ты такой... Его рука внезапно срывается — бегунок съедает кусочек бархатной ткани и застревает на полпути. — Такой — это какой? — произносит Саске тоном, уверенным в позитивном ответе. Придвинувшись вплотную, он наклоняется ближе, чтобы выяснить и устранить причину неисправности, отчего жар его дыхания ложится ровно в оголённый треугольник моей спины. Совесть добровольно отступает, ведь если кто и способен заткнуть её извечный вой, то только Саске. Мой рассудок, мои мысли и моё тело — я целиком и всецело в его руках, а он даже не догадывается о власти, которую имеет надо мной. Потому что сам зависит от меня не меньше. Я опускаю ресницы и сглатываю, бегло облизав губы. Если Саске продолжит в этом же духе, то нам придётся застрять здесь до утра. До самого прихода Итачи. И плевать я хотела на боль и неудобства. Плевать я хотела на то, как стыдно мне будет после. — Такой... Вдруг Саске дёргает застёжку грубым рывком, и я, рвано выдохнув, упираюсь ладонями в стол. Судя по прицелившейся в мой зад эрекции, не одна я балансирую на грани. — Прости, — хрипит он, сжимая пальцы на ткани, точно хочет взять себя в руки, и вновь тянет бегунок вверх. Наконец, молния поддаётся — доведя её до конца, Саске кладёт ладони на мою талию и полукружит, поворачивая к себе. Смотрит на меня, не раскрывая объятий: долго, интенсивно и с некоей опаской. Будто ищет что-то, чего надеется не найти — тень сожаления во взгляде или оттиск боли на лице. Но во мне не осталось ни того, ни другого — есть только любовь, что бьёт ключом и разливается по венам, как сильнодействующий наркотик, по которому меня ещё долго будет ломать. И я прекрасно понимаю, чем заканчиваются такие зависимости. Притянув меня ближе, Саске коротко целует мой висок. А потом ещё раз — дольше и выше линии роста волос, заполняет лёгкие одним судорожным глотком, словно хочет надышаться мною впрок. — Так какой же я? — Он медленно ведёт кончиком носа вниз: обводит моё ухо и неожиданно зарывается в шею. Я сдавленно хихикаю, тщетно пытаясь вжать голову в плечи и спастись от щекотки. — Не знаю, — подвизгиваю я, извиваясь в кольце рук, что стискивают крепче с каждым движением. В конце концов Саске прекращает дурачиться, прислоняется своим лбом к моему и ждёт. Тёплое, ровное дыхание накрывает мои губы мягкой вуалью, и я замираю с мнимым ощущением её текстуры на кончике языка. — Ты есть ты, — отрывисто говорю я, собираясь с мыслями. — Неповторимый, непонятный, но не плохой. И не хороший. Просто такой Саске. И другого, такого, нет. Пальцы мои поджимаются на его плечах, нервно перетирая ткань свободной рубашки в подушечках пальцев, будто изучают материал перед покупкой. — Я могу стать лучше. — Можешь, — киваю я, — но не нужно стараться ради меня. Сделай это для себя и не изменяя себе. Прежде у Саске было немного причин для метаморфозы: он существовал в своём одиночестве — покалеченный и в самое сердце поражённый несправедливостью мира. Лёжа на берегу озера в сосновом бору, он щурился в чёрное небо, высматривая звёзды, затянутые поволокой сломанного восприятия. Словно пытался уцепиться за то редкое хорошее, чтобы не скатиться в сплошной цинизм, но безуспешно. А затем в его жизни наступил рассвет — так Саске назвал встречу со мной, и вряд ли я смогу применить слово удачнее. Рассвет знаменует начало, в его лучах пробуждается смысл, и исчезает потребность в звёздах. К чему они, если самая яркая восходит на горизонте? Однако и она сияет недолго — за ней обязательно приходит ночь. Не сразу, конечно, постепенно, но приходит и забирает с собой весь свет. Главное здесь — пережить закат, не потеряв себя. И вот потому я не хочу становиться для Саске поводом к переменам — не хочу видеть, как он перекраивает свою личность, подстраиваясь под мои ожидания. Но я очень надеюсь, что проснувшись однажды утром, он посмотрит на этот мир иначе и найдёт в себе силы прощать ему несовершенства. Не во имя любви, а для себя. Некоторое время Саске молчит: рассматривает меня из-под сведённых бровей и задумчиво водит костяшкой пальца по моей щеке. Забеспокоившись, я часто моргаю, открываю рот, чтобы спросить, всё ли в порядке и не сказала ли я чего лишнего, но тут он коротко то ли выдыхает, то ли усмехается. — Как же глупо у нас всё получилось, — говорит он и, поморщив нос, окидывает кабинет недовольным взглядом. — Уверен, что свой первый раз ты планировала совершенно иначе. — Если бы мы следовали моим планам, то тебе сначала пришлось бы сделать мне предложение, — подшучиваю я и, смутившись, прокусываю щёку изнутри. Конкретно планов у меня никогда не было — лишь инструкции, которым я следовала беспрекословно, как покорный робот, который не вправе принимать собственные решения. А программировала меня мама — она прописывала мой код строчка за строчкой и оперативно топтала баги, собирая из меня не идеальную, но всё же машину для исполнения чужих желаний. Я не видела перед собой никаких целей, кроме оправдания её ожиданий, а собственные идеи и мечты воспринимались как мелкие сбои — я допускала их, но не устраняла, отчего со временем система начала лагать. А потом появился он. Вирус, что снёс все мои сценарии и сподвиг импровизировать эту жизнь. Он стоит напротив, смотрит на меня, со скепсисом выгнув бровь. — Звучит подозрительно серьёзно. — Саске аккуратно убирает прядку волос, забившуюся в уголок моих губ, и заводит её за ухо. Пальцы задерживаются на мочке и трогают серьгу, чуть потягивая. — Может, у тебя ещё и свадебная программа имеется? — Ну не настолько... — тяну я, давая себе немного времени на выдумку. — Но там определённо будут выступать Maroon 5. Саске стонет почти болезненно, будто уже прикинул, сколько лет ему придётся выплачивать кредит на воображаемую свадьбу. — Это очень дорого. Я продеваю палец в свободную от пуговицы петлю на его рубашке и хмурюсь, планируя дальше:   — Хочу как в клипе Sugar.   Обескураженный моим заявлением, Саске давится воздухом, словно от удара под дых, и зажимает назойливую усмешку в губах, опасаясь обидеть. Однако уже спустя мгновенье что-то в его лице вдруг меняется — что-то неуловимое, как пятое отличие в игре «Найди пять отличий». Среди головоломок из детского журнала больше всех я не любила именно эту: слишком простая, скучная, и если бы не перфекционизм, вживлённый в моё программное обеспечение, пятилетняя я просто-напросто пролистнула бы её, но мне нравилось выполнять все задания до конца — за каждое мама давала наклейку...   В общем, глаз у меня намётан, поэтому перемену я нахожу быстро: она во взгляде, в том, как Саске смотрит на меня с мечтательной тоской, чуть склонив голову вбок.   Он обхватывает моё лицо руками и, рвано выдохнув, прижимается к моим губам — долго и крепко, будто после вечной разлуки. Словно скучал по мне уже давно, ещё до того, как встретил.   С самого рождения.   Я отвечаю — отзываюсь на каждое движение его языка и с напором углубляю поцелуй, сминая ворот его рубашки в пальцах, чтобы уцепиться за реальность. Это происходит всякий раз, когда Саске меня целует: в голове делается пусто-пусто, а сама я становлюсь совсем бесплотной, невесомой, но преисполненной и опьянённой.   — Ладно, — отстранившись, Саске сглатывает, и говорит, едва шевеля губами; осторожно касается моей переносицы кончиком носа и ведёт им вверх ко лбу. — Я запомнил. А теперь нам нужно идти, пока корпус не закрыли на ночь.   Я киваю.   — Хорошо.   На вечеринку мы приехали порознь: Саске подвезла Карин, меня — Киба. Звонить им после всего, что случилось — по-издевательски и низко, а бежать через весь кампус под пускай и слабым, но всё-таки дождём — глупо. Поэтому Саске вызвал Uber и, оценив высоту моих каблуков как "травмоопасную", уговорил меня стащить кроксы из лаборантской. Итачи их почти не носит, остерегаясь стать темой модных дискуссий среди студентов — разве что по вечерам надевает, когда задерживается здесь допоздна и не рискует попасться на глаза учащимся.   Думаю, он не заметит пропажи раньше понедельника, и я успею вернуть эти уродские тапки на место, поэтому нет смысла вести долгие споры с Саске. Я сую ноги в кроксы, хватаюсь за его протянутую руку и бегу навстречу электрическому свету луны.   Положив голову на грудь Саске, я всеми силами впитываю в себя солоноватый, как морской бриз, запах его тёплой кожи, стараясь заглушить им вонь ароматизатора-ёлочки, болтающегося на зеркале заднего вида. Такси плавно скользит по влажной дороге и стремится в глубь янтарного, словно застывшая в сумерках смола, коридора из уличных фонарей — их свет играючи пробегается по свинцовым векам и исчезает, стоит лишь чуточку шевельнуть ресницами.   По радио передают песню Гарри Стайлза — Adore You.   Саске накручивает мой локон на палец, подносит к губам и целует — я не вижу, но чувствую и улыбаюсь сквозь рассеивающуюся полудрёму, поёрзывая щекой по его рубашке.   — О чём думаешь? — мурлычу я, заглядывая в его глаза снизу-вверх.   Саске шумно тянет воздух носом и откидывается на подголовник.   — О том, что здорово было бы заехать в KFC и умять целый баскет острых крылышек.   — Я ожидала услышать что-то романтичное…   — Поехали?   Я вскидываю брови.   — В KFC? — Саске кивает, и я качаю головой. — Не-а, я хочу в душ и под одеяло, спа-а-ать.   — Теперь и я хочу.   — Спать?   — К тебе под одеяло.   Слабо пихнув его в грудь, я с беспечной улыбкой закатываю глаза, отчего Саске усмехается, ту́же обнимая меня за плечи, и целует в макушку — быстро, но весомо.   И в чужой машине, пронизанной синтетической свежестью вплоть до обивки потолка, становится внезапно уютно.   Асфальт скрипит под колёсами, и такси тормозит у обочины. Саске протягивает водителю купюру и просит подождать минут пять, после чего выходит из салона и подаёт мне руку.   Дождь закончился, а в воздухе висит плотный запах мокрой земли, древесной коры и примятой, выжатой травы — я задуваю его в лёгкие, и грудь моя высоко вздымается, будто ищет пространство, чтобы вобрать в себя ещё немного и чуть-чуть.   Мы останавливаемся под козырьком общежития, и Саске вручает мне туфли, позабытые на коврике за водительским креслом.   — Спасибо, — бурчу я и опускаю глаза.   Да, дождь закончился, но его эхо ещё слышится в глухом перестуке, с которым капли спрыгивают с листка на листок, опадая на землю, и в шорохе воды, струящейся по водостоку.   Я не двигаюсь с места, смотрю на носки ботинок Саске и думаю, что для образа Эрика ему, наверное, стоило надеть какие-нибудь броги или оксфорды, а ещё лучше — не покидать свою Ариэль и не бежать за мной. Не потому, что я жалею — впервые в жизни я не оглядываюсь назад в надежде отмотать и поступить иначе; и точно так же впервые я не знаю, как правильно попрощаться. Кажется, будто всё подёрнется мутным маревом и растворится в воздухе, стоит мне только войти в эту дверь.   Словно мы закончимся, как этот дождь, но не оставим даже эха...   — Что дальше? — Мой робкий с царапающей горло хрипотцой голос еле звучит.   — Ты собиралась в душ и под одеяло, — хмуро напоминает Саске, изображая лёгкую озабоченность моей забывчивостью. — А я хотел в KFC, но уже как-то лень.   — Я не о том. — Я протяжно и судорожно выдыхаю, опускаю веки и, мотнув головой, спрашиваю: — Что будет дальше с нами?   — Ты что, бросаешь меня?   — Прекрати паясничать.   — Я не понимаю твоего вопроса. — Вмиг посерьёзнев, Саске складывает руки на груди. — Да, я козёл, и моим поступкам нет оправданий, но, по-моему, это ещё не повод думать, будто из-за наших с тобой отношений солнце свалится на землю.   — Каких отношений, Саске? — Я хочу конкретики, потому что раньше наши поцелуи были просто поцелуями, а любые шаги навстречу друг к другу бесповоротно вели к ссорам. — Кто мы теперь?   Мне нужно знать, стоит ли то, что есть между нами сейчас, того, чего я могу достичь в будущем.   — Я ненавижу слово «бойфренд». — Саске морщит нос, и если присмотреться, то можно заметить, как передёргиваются мышцы под его рубашкой. — Но, думаю, я могу назвать тебя своей девушкой.   Чёрт. Проклятье. Это определённо стоит всего, что я могу предложить.   — Д-девушкой? — Д-д-да, Сакура, именно так он и сказал. Господи, какая же дура. — Я твоя девушка?   Саске косится на меня, хитро сощурив глаз, и размыкает губы в безобидной насмешке.   — А ты хотела секс без обязательств?   Я выставляю руку, чтобы пресечь дальнейшие шутки, а затем прижимаю её к груди.   — Замолчи и дай насладиться моментом.   — Тогда заткни меня.   — Что?   Его ладонь ложится на мою поясницу и рывком притягивает вплотную.   Саске повторяет:   — Заткни меня.   Смакую вкус его дыхания во рту и сглатываю вместе с пульсом, что оголтело колошматит в глотке. Я пытаюсь почувствовать что-то кроме Саске — что-то помимо аномальной свежести, исходящей от него после секса. Но он проводит языком по моим распахнутым губам и завлекает в глубокий поцелуй, отчего мои хаотично разбросанные мысли с разбегу собираются воедино и тут же — разлетаются в брызги яркого салюта. Девушка. Де-вуш-ка... Охренеть можно.   Я обвиваю шею Саске руками, жмусь теснее и, кажется, пачкаю его рубашку туфлями.   Он ошибся: солнце намного ближе, чем мы думаем — иначе нельзя объяснить, отчего я сгораю посреди ноябрьской слякоти.   Раздаётся короткий гудок, и я вздрагиваю в испуге, с причмоком обрывая поцелуй и роняя туфли. Пальцы мои крепко переплетаются на загривке Саске, уставившегося на дорогу. Потерявший терпение таксист — лысоватый мужчина с большим, как ГМО-шная клубничина, носом — опускает стекло с пассажирской стороны и стучит пальцем по циферблату наручных часов, подгоняя нас.   — Неловко вышло, — лепечу я, прижимаясь щекой к груди Саске. — За это время он мог бы взять следующего пассажира.   — Придётся оставить ему чаевые, — вздыхает Саске, согревающе потирая мою спину ладонью. Я одобрительно хмыкаю в ответ и тычусь носом в его рубашку, словно брошенный котёнок, напрашивающийся в дом. — Мне пора.   Не отпускаю, а он не торопит — мягко покачивает в объятиях, как капризного ребёнка, и ждёт, пока я предварительно утолю тоску, что настигнет меня, едва он сядет в машину.   — Мне правда пора, — повторяет Саске тихо.   Как по давно забытому сценарию: мне где-то четыре или пять, стою босиком на придверном коврике со впивающимися в стопы песчинками и цепляюсь за отцовскую ногу, чтоб не уходил. Он сжимает в пальцах ручку саквояжа из потертой кожи, ждёт, пока мама меня оттащит, но я лишь крепче стискиваю камуфляжную штанину в кулачках, умоляя его остаться хотя бы ненадолго.   — Ещё чуть-чуть…   Мама обещает купить мороженое и испечь клубничный торт — не помогает, поэтому она отпускает меня, упирает руки в бока и начинает считать до пяти. На каждый счёт я должна разнять по пальцу на обеих руках.   Раз... Два...   А что будет, если не послушаюсь? Я так и не рискнула это выяснить.   Три... Четыре...   Я с трудом размыкаю мизинцы и отстраняюсь, заглядывая в лицо Саске: оно совсем мрачное, серьёзное из-за скул, что кажутся острее в полумраке под козырьком. Будто он тоже боится.   — Я позвоню, как приеду, — обнадёживает Саске.   — Я, наверное, в душе буду...   — Позвоню ещё раз.   — А если усну?   — Напишу, — произносит он и, неожиданно повеселев, тычет пальцем в кончик моего носа. — А если вдруг случившееся покажется тебе ошибкой и ты снова решишь меня заблокировать, то я встану под твоим окном с огромной колонкой и включу In Your Eyes на полную громкость.   Представляю Саске в безразмерном плаще Джона Кьюсака и не сдерживаю смешок. Теперь мне даже хочется его заблокировать, но жаль соседей, которым придётся терпеть нашу драму.   — Хорошо, — киваю я с улыбкой, — тогда я буду ждать твоего звонка... Или сообщения. Или Питера Гэбриэла.   Саске слабо качает головой, отрицая последний из названных способов коммуникации, и, отступив на шаг, присаживается за туфлями, которые я всё никак не потеряю. Золушка из меня получилась бы никчёмная.   — Тогда не прощаемся? — уточняю я, принимая туфли обратно — на искусственной замше виднеется ещё влажное пятнышко грязи.   — Не прощаемся, — подтверждает он и, взяв меня за плечи, придвигает ближе, но не слишком. Выдерживает дистанцию, достаточную, чтобы не сорваться вновь, и преодолимую для поцелуя в лоб. — Всё, — шепчет Саске, касаясь моих опущенных ресниц дыханием. — Беги.   Он открывает дверь, но я не вхожу — придерживаю её, застряв на пороге, и взглядом провожаю Саске до машины. Смотрю, как он садится, как хлопает дверь и вспыхивают фары. Их свет отражается на влажном асфальте, как слияющиеся лучи двух солнц, и ускользает, когда такси трогается с места и исчезает за поворотом.   Хэллоуинская вечеринка сейчас в самом разгаре, и полагаю, что после восхода Сасори на сцену она протекает не так тухло, как начиналась. Иначе Хината не стала бы там задерживаться. Входной коврик пуст, а её лиловые тапки всё на том же не своём месте.   Ладно.   Я разуваюсь из белых кроксов Итачи, укладываю свои туфли в коробку и заталкиваю её в глубь шкафа, откуда не буду вытаскивать ещё лет сто. Достаю два махровых полотенца: одно побольше, второе поменьше — и беру набор средств гигиены, опрятно сложенных в специальный дорожный органайзер.   Видимо, в любовных романах/фильмах первый секс утрированно идеализирован: героев настигает оргазм — обязательно одновременно — в воздухе мерцает золотая пыльца, а время на часах замирает, пока они смотрят друг на друга затуманенным взором. И никто из них не задумывается о предстоящей уборке кабинета химии, о поиске потерявшихся трусов с медвежонком и пробежке в душевую, находящуюся на первом этаже общежития, до которого, кстати, тоже ещё нужно добраться.   Герои романов/фильмов либо засыпают, либо просыпаются после таймскипа.   А я иду в душ.   Неразрывные струйки зарываются в волосы и растекаются по разбухшему от ощущений телу, как жидкое стекло. Пена, полопываясь, скользит вниз по груди, и я, не слишком усердствуя, провожу мочалкой по внутренней стороне бедра, задеваю промежность и — морщусь. Щиплет.   Да, у всего хорошего есть побочный эффект.   Перекрываю воду и, завернувшись в тёплое полотенце, ненадолго задерживаюсь в собственных объятиях — обхватываю плечи руками и опускаю ресницы. Я профессионально занималась спортом, изнуряла себя диетами, потому что мои бёдра не нравились тренеру, и иногда танцевала для себя, когда никто не видел; я резала вены, лежала в больницах и плакала, щипая лишнюю кожу на животе перед зеркалом.   Пыталась бегать. Пыталась бежать.   И ничто из того, что я делала со своим телом, не было настолько правильным, как то, что я позволила сделать Саске.   Позволила меня любить.   Во тьме под отяжелелыми веками один за другим проносятся всполохи свежих, ещё осязаемых впечатлений, и под их натиском мои колени подгибаются. Присев на скамью между рядами жестяных шкафчиков, я часто моргаю, но без толку — перед глазами покадрово проносятся воспоминания о его губах на моей шее, на ключицах и груди... Везде.   Абсолютно везде.   Запрокидываю голову с судорожным вздохом и беззвучно усмехаюсь в потолок.   — Каких же глупостей я ему наговорила...   И сколько обещаний обронила невзначай.   Собираю волосы в одну сторону и скручиваю в жгут — кривая струйка, извиваясь змейкой, стекает по плечу и впитывается в край полотенца. Я заворачиваю голову во второе — в то, что поменьше — и поднимаюсь к себе.   Прежде чем войти, я проверяю узенький проём под дверью комнаты — темно. Значит, Хината ещё не вернулась, и я успею уснуть раньше, чем она нагрянет с расспросами о моём побеге с вечеринки.   Святая наивность.   Едва я переступаю порог, как Хината, очевидно, поджидавшая меня за дверью, щёлкает переключателем, и тёплый свет единственной лампочки бьёт в лицо, как прожектор на киношном допросе. Застигнутая врасплох, я даже не могу возмутиться по поводу Сасори, пофигистично развалившегося на моей кровати.   — С лёгким паром, — произносит он, не отрываясь от Subway Surfers.   Судя по синим бахилам, обратно в общежитие их подвозила Ино, что явно не пришлось по душе Хинате. Обогнув меня, она встаёт напротив и скрещивает руки на груди. Веки прищурены, взгляд сосредоточен и готов к сканированию, а меня словно без согласия обязали пройти полиграф.   — Ну и где ты шлялась, шлюшка?   От её прямолинейности моя челюсть впечатывается в пол.   — Что-оо? — Чувством такта Хината никогда не отличалась: без фильтров вываливает всё, что на уме, но чтобы довести её до оскорблений, даже шуточных, нужно хорошенько постараться. — Ты что, пунша перепила?   Я видела, как Хидан подливал водку в прозрачную тару с вишнёвым пуншем, и не исключаю, что Хината по неведению могла глотнуть пару стаканов.   Сасори комментирует наш диалог короткой усмешкой, глаз не отрывая от телефона.   Значит, я близка к правде.   — Ты хоть представляешь, что мне пришлось пережить?! — Хината топает ногой и идёт следом, когда я, закатив глаза, направляюсь к шкафу. — Я ехала в одной машине со своим парнем и его бывшей!   — Каких-то пять минут, — вставляет Сасори, продолжая играть.   — Заткнись, — шипит Хината, мельком оглянувшись на него. — За те пять минут мы с ней раз десять поцапались, а в конце Наруто пришлось нас разнимать.   Уверена, Сасори запечатлел это забавное зрелище на камеру.   — Ужасно, что тебе пришлось вынести подобное, — отрешённо сочувствую я, перебирая свою коллекцию пижам. Остановив выбор на розовой в белую полоску, я хмурюсь и спрашиваю: — А при чём здесь я?   — Это ты навязала её нам! — заявляет Хината, обвиняюще тыча в мою грудь пальцем. — После твоего побега Киба высушил все миски с пуншем и был не в состоянии подвезти нас обратно, а твоя подружка Ино, сама благодетель, предложила свою незаменимую помощь.   — Ты могла отказаться.   — Я и рада, но Наруто и этот... — запнувшись, Хината пинает свисающую с кровати ногу Сасори и, раздражённо рыкнув, договаривает: — Оболтус... В общем, я оказалась в меньшинстве.   — Грустно, — хмыкаю я, открывая дверь уборной и скрываясь за ней, как за ширмой. Прячусь больше от Сасори, чем от Хинаты — она, как и всегда, стоит рядом и следит за каждым моим действием. Но в какой-то момент от столь пристального наблюдения становится совсем некомфортно. — Ты можешь не глазеть на меня, пожалуйста?   — Что с твоей шеей?   — А что с ней? — Натянув тоненький топ, я машинально касаюсь ключиц и, сообразив, в чём дело, мысленно даю себе подзатыльник. — Это всё из-за твоего йогурта, — отмахиваюсь я, надевая сорочку. — В нём были персики, а у меня на них аллергия.   Закрываю дверь и вижу Сасори; он уже отложил телефон и теперь сидит, вытянув шею, как чёртов страус.   — У тебя аллергия на персики? — Хината недоверчиво выгибает бровь. Я киваю, но неуверенно, потому что вообще-то очень люблю персики. — С каких пор?!   — Давно. — Я прохожу мимо неё и меняю резиновые тапки для душа на удобные. — Я же рассказывала, не? Съем хоть кусочек, и вся пятнами покрываюсь. Ещё чешется так... Жуть, короче.   Сасори размыкает губы в странной улыбке, и взгляд его шустро пробегается от меня к Хинате и обратно.   — Ну конечно же, — произносит Сасори, — он ведь ушёл сразу после тебя.   Лицо Хинаты проясняется, и морщинки, испещрившие её лоб в недоумении, мгновенно разглаживаются.   — О, Боже...   — Что? Нет, стойте, нет. — Я рьяно мотаю головой, и полотенце, скрутившее волосы, кренится, сползая на глаза. — С чего вы взяли, что я была с Саске?   Хината повторяется, но уже громче:   — О, Боже!   — А мы и не говорили, что ты была с Саске, — парирует Сасори, покачивая ногой, вальяжно закинутой на вторую. — Ты сама сказала.   Нахмурившись, я задумчиво подкатываю глаза к потолку и проигрываю весь наш диалог в голове. Повышенное внимание уделяю анализу собственных реплик, дабы понять: в каком конкретно месте я опростоволосилась?   Оказалось, что везде.   Я вздыхаю — громко и протяжно, со стоном.   Однажды мы с Сасори договорились встретиться в центральном парке: хотели прогуляться за лапшой в WokHouse, а затем встретить Хинату с вечернего семинара по основам маркетинга, чтобы уже вместе с ней вернуться в общежитие и поужинать. Но так уж вышло, что на встречу с Сасори я опоздала — увлеклась организацией хранения в лаборантской Итачи и не заметила, как пролетело время. Я мигом схватилась за свой пуховик, накинула его поверх белого халата и впопыхах выскочила на улицу, позабыв запереть дверь кабинета. Мне почему-то казалось, что после этого наша с Сасори дружба даст трещину, что к моему приходу скамья, у которой мы собирались увидеться, будет либо пуста, либо занята другими студентами — но Сасори ждал меня там, сидя в обнимку с белым пакетом, чтобы лапша подольше оставалась тёплой. Если бы мы забежали в WokHouse, то чисто физически не успели бы к Хинате, поэтому Сасори без лишних разговоров взял дело в свои руки и перестроил наши планы. Никаких звонков и СМС, никаких жалоб и предупреждений, словно он догадывался, что именно так всё и будет.   Я тогда удивилась, а Хината сказала, что ничего необычного здесь нет: «Просто мы помним, что ты ещё отвыкаешь ставить будильники на каждый пункт в своём расписании, и понимаем, что порой твоё чувство времени может давать сбой. — Она потянула колечко банки с газировкой и, глотнув разок, продолжила всё с тем же умным видом: — Просто Сасори умеет ждать. А вот я не очень, и поэтому на встречу с тобой пошёл он — мы предполагали, что ты вспомнишь о нас лишь к окончанию моего семинара...»   Стянув полотенце с волос и расправив его на батарее, я засматриваюсь в окно — вернее, на своё мутное отражение.   Я умею врать, умею недоговаривать и молчать, но всегда не тем людям. Мы с Хинатой соседки с почти одинаковым менструальным циклом и одним тюбиком зубной пасты на двоих, а я буквально только что попыталась обмануть её вымышленной аллергией на персики. Про Сасори я даже заикаться не буду — иногда его проницательность до чёртиков меня пугает.   А ещё есть Саске, которого я тоже обманываю.   — Я хотела переждать дождь в кабинете Итачи, а Саске… Он просто знал, где меня искать.   — И что, вы поговорили? — Хината тянет, будто бы не совсем уверенная в своём вопросе, и я слегка киваю, повернув к ней голову. — Ну и как всё прошло?   Я опускаю взгляд на припыленный подоконник с покоцанной краской и, едва заметно улыбнувшись, разворачиваюсь к друзьями, касаясь нижней губы кончиками пальцев и тут же её прикусывая.   В глазах Сасори плутовато мерцает хитринка — дёрнув подбородком в мою сторону, он обращается к Хинате:   — Гляди-ка, что-то интересное случилось.   Она тихо усмехается и скрещивает руки на груди.   — Наконец-то мы вздохнём с облегчением.   — Я бы так не сказал, — с напевом произносит Сасори, по-лисьи прищурившись на Хинату, и та вопросительно хмурится. — Кое-кто должен мне полтинник, — напоминает он, перетирая воздух в пальцах, как цыганка.   — Не-не-не, не-а, — она отрицающе размахивает ладошкой и говорит: — Мы не знаем подробностей. Может, они болтали просто, м?   Принимая её версию, Сасори кивает, и смотрит на меня, приподняв брови в ожидании.   — Вы просто болтали? — Он упирается локтем в мою подушку, занимая наиболее удобное положение для крайне неудобного интервью.   Внутренне заёрзав под его пытливым взглядом, я часто моргаю, попеременно озираясь на друзей в надежде, что они сжалятся и внесут толику ясности в ситуацию, но в их глазах сплочённый жадный интерес.   Кажется, я догадываюсь, в чём дело.   — Вы что, поспорили? — с опаской спрашиваю я, вставая ровно между ними, чтобы дотянуться и одновременно придушить обоих в случае, если ответ мне не понравится.   И чует моя задница, что он мне не понравится.   Сасори очень натурально изображает угрызения совести: опускает голову, как пёс, наделавший лужу на ковре, и смотрит на Хинату исподлобья. Та не теряется:   — Я, если что, ставила на твоё благоразумие и целомудрие.   — Охренеть можно, — выдыхаю я, массируя виски подушечками пальцев. — Ну а ты?   Сасори нарочито медлит, внимательно разглядывает свой облезлый маникюр, дожидаясь, пока я отступлю, но, посмотрев на меня краем глаза, сдаётся первым.   — Я ставил на Персика...   — Уму непостижимо! — Я с невнятным рёвом откидываю голову и, топнув ногой, сердито цежу сквозь зубы: — Получается, моя личная жизнь для вас — ещё один способ подзаработать на выходные, да? И после этого вы называете себя моими друзьями?!   Сасори с Хинатой молча переглядываются и после секундной паузы почти синхронно отвечают:   — Ну, да.   Словно это нечто естественное, само собой разумеющееся.   Заряженная чистой злостью, я бросаюсь к своей кровати, выдёргиваю подушку из-под локтя Сасори и ею же лупцую его по голове, сопровождая каждый удар словом:   — Вы... Просто... Невыносимы! — Сасори прикрывается предплечьем, ржёт, как конь под дозой, и пытается что-то сказать, но захлёбывается смехом. — Ну и как тебе? — спрашиваю я. — Надеюсь, полтинник стоил того!   Белые перья взмывают вверх, резво подлетают к потолку и, на миг повиснув в воздухе, плавно реют вниз. За моей спиной раздаётся ошарашенный вскрик, и я останавливаюсь, оглядываясь на Хинату. Она стоит, приросши к полу, и зажимает рот ладонью, тараща на меня огромные глаза.   Грудь моя идёт ходуном, высоко вздымается, а влажная прядь липнет ко лбу — сдуть не получается, поэтому я быстро заправляю её за ухо и отбрасываю полупустую наволочку на пол.   — То есть, — начинает Хината, ошарашенно плюхнувшись на край своей постели, — вы поговорили и... — Скованная внезапно возникшей неловкостью, она запинается, чтобы сформулировать свой вопрос помягче. — Вы сделали это?   — Прямо в кабинете химии? — не столь деликатно, как Хината, уточняет Сасори.   Я опускаюсь рядом с ним и с тихим вздохом провожу рукой по мокрым волосам. Стол Итачи далеко не двухместная кровать в уютном бунгало у моря; не тесный матрас в подростковой комнате, где этажом ниже родители смотрят «Поле Чудес», — но он и не кабинка в туалете на заправке. Хината свой первый раз назвала неуклюжим перепихом на заднем сиденье машины Наруто, а Сасори чуть не отдался Дейдаре на полу в мужской раздевалке. Ну, или же Дейдара чуть не отдался Сасори... В общем, я не потому тяну с ответом, что боюсь насмешек или осуждения — просто я знаю, какой вопрос обязательно последует за моим пересказом.   — А про Гарвард ты ему рассказала? — аккуратно интересуется Хината, подбирая босые ноги под себя.   Да, именно этот вопрос.   — Нет, — хриплю я, — и не думаю, что буду.   — Рассказывать?   — Переводиться.   Сасори фырчит, закатывая глаза.   — Вот ещё, — говорит он, — пренебречь такой возможностью из-за какого-то парня.   — Из-за какого-то?! — возмущённо переспрашивает Хината, срываясь на писк. — Боже, Сасори, ты когда успел так почерстветь?   — Вот не надо драматизировать. — Он ворошит копну ярко-красных волос, стряхивая с неё налипший пух, и перья с беззаботной леностью разлетаются в стороны. — Вы рассуждаете так, будто Гарвард — это ссылка на Марс без обратного билета.   Одна пушинка грациозно садится на моё плечо, и Сасори сбивает её небрежным щелчком, отчего я вздрагиваю, скашивая на него озадаченный взгляд.   — Три часа пути, — констатирует он, оттопырив три пальца и многозначительно вскинув брови. — Может и меньше, если ехать на мотоцикле, который, кстати, у Саске в наличии.   — Это кажется выходом лишь в теории, а по факту она начнёт ненавидеть свой телефон, потому что он звонит недостаточно часто или звонит, но это либо спам, либо мама. — Хината тянется за резинкой на своей тумбе и в три ловких манёвра собирает волосы в пучок. — Ты ничего не знаешь про отношения на расстоянии, а мы с Наруто весь прошлый год провели порознь, и мне есть, что сказать...   Постепенно голос Хинаты превращается в ровный монотонный гул: она рассуждает о трудностях длительного воздержания, но куда больше, чем отсутствие регулярного секса, меня беспокоят чувства.   Не мои — Саске.   Ведь если доверившись мне, он обречён вновь разочароваться в любви, то, возможно, ему и вовсе не стоило покидать пределы своей крепости — остаться за холодными стенами, обнесёнными рвом, и не вспоминать солнечного тепла.   Может, потому вампиры и живут дольше людей: им не нужны ни чувства, ни свет.   Телефон на краю моей тумбочки вибрирует так сильно, что едва не съезжает на пол, отчего Хината замолкает на полуслове. Я смотрю на дисплей, и имя, высветившееся на нём, отражается на моём лице нежной улыбкой.   — Саске? — верно предполагает Сасори.   Молча поднявшись с кровати, я иду в уборную, прижав телефон к груди, словно сокровище, и, остановившись на пороге, оглядываюсь на друзей. — Обсудим это позже, ладно? — не прошу, а умоляю я, жалобно насупив брови. — Сейчас мне не хочется ничего решать…   Поджав губы, Хината понимающе кивает, а Сасори с недовольным вздохом отводит взгляд к окну.   Я щёлкаю замком и отвечаю на звонок:   — Прости, что так долго.   Слышу его дыхание — оно щекочет ухо шумным шорохом.   Саске усмехается:   — Может хватит уже извиняться за всё подряд?  

*•*•*

  До недавних пор я запросто пренебрегала собственным комфортом, дабы не посягнуть на чужой уклад: исполняла обещания, данные из банальной вежливости, и брала на себя задачи, которые, как мне казалось, оправдают посторонние ожидания на мой счёт. Я не умела говорить «нет» и не умела отстаивать свои границы, из-за чего мне как-то пришлось провести всё лето в рабстве у миссис Гастингс — соседки через дорогу: я стригла дремучий газон, выгуливала слюнявого бульдога и подтягивала её тупоголового сына по всем предметам, кроме физкультуры. Самое обидное, что мне, тринадцатилетнему подростку, нуждавшемуся в карманных, за все вышеперечисленные подвиги не платили ни цента: я соглашалась просто потому, что не могла отказать. Стоило мне вывести газонокосилку из гаража, чтобы привести в порядок наш участок, как миссис Гастингс, нацепив солнечные очки, устремлялась в сторону нашего дома с целью арендовать меня у мамы на пару-тройку часиков.   Разве могла я отказаться от сделки, где посредником выступала моя родная мать?..   Разве могла я сказать хоть что-то, если со мной даже не считались?   Нет.   Зачастую безотказным и удобным становится вовсе не тот, кто привык кивать с натянутой улыбкой, а тот, кого в принципе лишили выбора. Человек, мнение и чувства которого долгое время обесценивали, в конце концов перестаёт верить в то, что его «нет» услышат.   А услышанными хотят быть все — вот и приходится говорить «да».   Остановившись у кабинета химии, я нервно мну в руках пачку мармеладок и воровато осматриваюсь, словно кто-то из студентов, снующих по коридору, может поймать меня со взяткой. Наблюдаю за отдаляющейся компанией ребят, дожидаюсь, пока они исчезнут за поворотом, и тут же — нетерпеливо стучусь в дверь.   — Войдите! — раздаётся с той стороны.   И я вхожу.   Тонкие струны закатного солнца просачиваются в кабинет сквозь щели пудровых жалюзи и растягиваются на столах. Раньше, когда я приходила сюда исключительно ради знаний, всё моё внимание было обременено усвоением поступающей информации, а аудитория — студентами. Многие мелочи оставались за пределами моего фокуса. До начала подработки я не подозревала о растениях на подоконнике — настолько меня поглощала учёба. Теперь же я прихожу сюда каждый вечер, чтобы их полить, и знаю, что у адениума и жакаранды, цветущих в самом конце кабинета, есть имена: Ханна и Лана — так Итачи подписал их горшочки.   Видимо сегодня он решил поухаживать за ними сам. Сдвинув помятые жалюзи в сторону, Итачи вытирает подоконник выцветшей ветошью — лейка протекает, поэтому после её использования не обходится без луж.   Я вновь шуршу пачкой Haribo, и Итачи, вспомнив обо мне, оглядывается через плечо с тенью добродушной улыбки.   — Я ведь написал, что сегодня работы нет, — говорит он, складывая тряпку пополам. — Ты не получила моё сообщение?   — Получила, — отвечаю я и, остановившись рядом с Итачи, несмело кладу мармеладки между Ханной и Ланой. — Но я здесь не по работе.   Не знаю даже, что из всей ситуации покажется ему наиболее неэтичным: моя просьба или же оценка его профессионализма в мармеладной валюте.   Выгнув бровь, Итачи смотрит сначала на меня. Потом на разноцветных медвежат. И снова на меня.   — Для автомата этого как-то маловато, не находишь? — замечает он с лёгким прищуром. — Обычно мне предлагают икру или выпивку. Однажды даже вареньем пытались подкупить. Оно было инжирное, и я почти сдался...   — Нет, дело не в экзамене, — перебиваю я с виноватой моськой и выдыхаю, как перед прыжком. — Мне надо, чтобы ты поговорил с профессором Като.   — С Шизуне?   Можно подумать, в Дартмуте есть ещё один профессор Като.   — Да.   — Нет, — отрезает Итачи и огибает меня, направляясь к рабочему месту.   Не сразу опомнившись, я хлопаю ресницами первые несколько секунд.   — Ч-что? — Хватаю мармеладки с подоконника и чуть ли не бегом нагоняю Итачи у кафедры. — Но почему?!   — Зная тебя, могу предположить, что темой разговора будет твой отказ от перевода в Гарвард. — Он опускается в кресло и складывает ладони на животе, поглядывая на меня снизу вверх. — Так?   — С чего ты?.. — Во мне нет никакой загадки. От досады я закатываю глаза и, всплеснув рукой, хлопаю себя по бедру. — Допустим.   Итачи кивает, принимая мой ответ, и продолжает:   — Учитывая, что Шизуне уже связалась с Гарвардом, отправила им твоё эссе и даже получила позитивный отзыв, она взорвётся от ярости, узнав о твоём решении, а я… ха-ха… планировал умереть от старости в убогом пансионате, куда меня сдадут мои неблагодарные дети.   — У тебя нет детей.   По крайней мере, пока…   — Мне тридцать два, и женщины штабелями падают при виде меня.   — Кому может быть интересен мужчина, который знает, что такое штабеля?   — Иногда ты разговариваешь прямо как Саске. — От этих слов я морщусь, словно одна мысль о нашем с Саске сходстве до омерзения мне претит, и Итачи, вроде поверив в искренность моей реакции, устало щипает себя за переносицу. — Я бы с радостью тебе помог, Сакура, но твоё непостоянство ставит нас с Шизуне в неудобное положение перед коллегами из Гарварда. Понимаешь?   — Да, — вяло откликаюсь я, понурив голову, — понимаю.   Поджав губы в мученической полуулыбке, Итачи глядит на меня исподлобья, чуть вскинув брови, и меня захлёстывает теплом — будто стою на липком песке у кромки берега, и внезапно ноги облизывает волной пропечённого солнцем моря. Он смотрит с лёгкой, доброй насмешкой и некоей отцовской бдительностью — в нашу последнюю встречу взгляд папы был таким же: словно он ждал, пока на меня снизойдёт озарение, и я вынесу какой-то урок из приключившейся истории. Какой? До сих пор не понимаю…   Однако ситуация с Итачи очевидна: ему плевать на коллег из Гарварда и гнев профессора Като — он может поговорить с ней сам, заняв безопасную дистанцию, но хочет подтолкнуть меня.   Осознав это, я закатываю глаза.   — Ох, серьёзно? Итачи, мне восемнадцать лет! — напоминаю я, прикрикнув на последнем слове. — Поздновато учить меня нести ответственность за свои действия.   — Я и не думал об этом, — признаётся он и дёргает краешком губ. — Если честно, я надеюсь, что Шизуне тебя отговорит. Она обладает редким даром убеждения: каким бы ни был твой мотив, она разнесёт его в прах и развеет по ветру…   Я скрещиваю руки на груди, переспрашивая:   — Отговорит? — У меня вырывается сдавленный смешок, и я неловко опускаю глаза. Забавно, что именно мотив послужил для меня поводом задуматься об уходе из Дартмута. И он же внезапно стал поводом здесь остаться. — Вряд ли у неё получится. Я уже всё решила.   На один краткий миг веки Итачи недоверчиво сужаются, а после он отводит взгляд и достаёт ручку из органайзера для канцелярии.   Интересно, заметил ли он покоцанный край?..   — Ну да, конечно, — произносит Итачи с неубедительным пониманием, и я часто моргаю, возвращаясь обратно из той ночи. — Позволь спросить: это из-за Кибы?   Я ворошу задворки памяти, чтобы вспомнить, когда упоминала Кибу в присутствии Итачи, и в процессе у меня на лбу образуются глубокие морщины.   — Я слышал, как вы с Сасори обсуждали поход на вечеринку, — объясняет Итачи, заметив мои потуги.   Не зная, что и ответить, я выдавливаю тихое:   — Оу…   Надеюсь, что новость об ориентации Сасори не обошла его стороной, ибо страшно представить, какие теории он выстроил, пытаясь разобраться в моих амурах.   — Пойми меня правильно, Сакура, но ты пьяна. — Итачи произнёс это с такой уверенностью, что я даже усомнилась: а точно ли кофе я пила сегодня утром? — Я образно… — Не зная, какие слова подобрать, он шумно тянет воздух сквозь стиснутые зубы и продолжает: — Дело в том, что сейчас тебе кажется, будто это навсегда. Ты представляешь, как вы с Кибой, закончив обучение здесь, устроитесь на работу и будете снимать квартиру. Потом вы, конечно же, поженитесь и обзаведётесь просторным домом в приличном районе, где соседи будут широко улыбаться, выглядывая из-за белых заборчиков. У вас появятся шумные детишки, собака и кредит…   Чем глубже Итачи уходит в свои рассуждения, тем больше мне кажется, что он говорит о себе и своих неудавшихся грёзах. О тех, что сравнялись с землёй в день, когда всё должно было вот-вот начаться.   Дёрнув щекой, Итачи растирает лицо ладонями в попытке себя приободрить, и кратко усмехается, продолжая:   — Рано или поздно чувства остывают, опьянение уходит, а на смену ему приходит похмелье. Ты оглядываешься назад и жалеешь об упущенных возможностях и времени, которое не вернуть.   У него не сложилось, мечты и надежды не совпали с реальностью, отпечатались внутри незаживающей раной, что невыносимо зудит, неустанно напоминая о прошлом. Он накрывает её тонкой марлей, но та цепляется за случай — вот как сейчас — и повязка слетает, освежая боль.   Итачи относится ко мне очень тепло, берёт на себя роль хорошего старшего брата, каким не смог стать для Саске, и пытается предостеречь меня от своих ошибок. Однако, как бы я ни уважала Итачи за его острый ум и доброту, довериться его опыту с моей стороны будет странно — я и так прожила свою жизнь как чистовик без единой помарки.   Я делаю шаг к столу и кладу пакетик с мармеладками на его поверхность.   — В таком случае, я лучше буду жалеть о потраченном времени, чем о чувствах, которые не смогла прожить. — Дёрнув уголками губ, я изображаю подобие улыбки и в шутку добавляю: — Если хочешь, можешь называть это алкоголизмом.   — О, нет. — Итачи качает головой и, хмыкнув, прячет упаковку Haribo в ящик стола. — Это одержимость.   Вердикт Итачи не похож на приговор — он произносит его с сочувствием, с каким доктора в сериалах озвучивают неизлечимый диагноз. И не поспоришь — не хочется, да и не зачем. Я, как ипохондрик, один за другим фиксировала симптомы и уже давно выявила у себя эту болезнь.   Кивнув на прощание, я разворачиваюсь и иду к выходу, но голос за спиной удерживает на пороге.   — А с ним ты это обсудила? — спрашивает Итачи.   Поджав губы, я робко оглядываюсь на него и мотаю головой.   — Он не знает.   — Понятно, — выдыхает Итачи, откидываясь на спинку кресла. — Я поговорю с профессором Като, но не сейчас. Не сегодня и не завтра.   — Итачи...   — Скажи ему, — перебивает он и на миг прикрывает веки. — Скажи ему, и, быть может, вы найдёте компромисс. — Проведя рукой по лицу, Итачи смахивает чёлку со лба и, будто испереживавшись, что мог обидеть меня своим тоном, слабо улыбается. — Прости, что вмешиваюсь, но пойми меня правильно: порой решения, принятые из любви, живут дольше самой любви.   Я опускаю ладонь на потёртый шар дверной ручки и прижимаюсь лбом к косяку.   — Ты ведь знаешь, что это не Киба, да?   — Знаю, — хрипло отвечает Итачи, — но, ставя тебя перед выбором между Саске и Гарвардом, я и сам застреваю на распутье.   Он понял всё уже давно, возможно, даже раньше нас с Саске — просто смотрел сквозь пальцы, изображая неведение, чтобы не пришлось выбирать сторону. Ибо помочь мне правильным, на взгляд Итачи, советом — то же самое, что и предать Саске. Оставаться хорошим наставником и каким-никаким братом было куда проще, прикидываясь великим слепым, но моя ситуация вытянула все тайны из-за ширмы личных границ и ткнула Итачи в шрифт Брайля. Теперь он оказался почти в том же положении, что и я.   Даже совестно как-то.   — Прости, — выдуваю я шёпотом.   — Ничего. Всё в норме. Иди. Хочется верить, что он не врёт, что всё действительно в порядке, а если и нет — я благодарна Итачи хотя бы за иллюзию рыхлой почвы под ногами.   Я выплываю из кабинета и медленно бреду по коридору, ощущая, как чувство вины рассасывает меня, словно мятную таблетку от кашля. У Хинаты вот-вот начнётся пара по управлению бизнесом, а Сасори, вероятно, прогуляет лекцию по генетике, чтобы зависнуть в студии вместе с ребятами из Northpoint — того самого бойз-бэнда, выступавшего на хэллоуинской вечеринке. Все при делах, мир движется, развивается, смеётся — и только я раздуваю проблему из ничего, подставляя себя под гнёт своих же сомнений.   Тяжко выдохнув, я останавливаюсь посреди коридора, достаю телефон, чтобы скинуть короткое сообщение в общий чат:  

Вы: Как насчёт вока?

  И, заблокировав экран, собираюсь двинуться дальше, как вдруг — чьи-то пальцы впиваются в мой локоть и тянут назад, рывком затаскивая в преподавательскую.   — Что за?.. — Едва удержавшись на ногах, я машинально потираю руку. Дверь за мной захлопывается. — Ты совсем спятил?!   Саске стоит, прислонившись плечом к двери, улыбается, щурясь, как кот, распластавшийся в тёплом пятне солнца, и моё недовольство испаряется под воздействием его обаяния.   — Бу, — тихо произносит он, двинувшись в мою сторону, — испугалась?   Его шаги медленные, ленно-неспешные, но уверенные, словно у хищника, загнавшего добычу в угол. Так оно и есть на самом деле: Саске всё спланировал, выжидал в засаде, чтобы поймать при первой же возможности, а теперь забавляется, наблюдая за моим неуклюжим отступлением.   Я пячусь, усмехаясь:   — Для этого тебе придётся сильно постараться. — Упираюсь в стеллаж за своей спиной, и несколько книг пикируют вниз с гулким стуком. — Я смотрю тру-крайм, чтобы расслабиться.   — М-м… — Его мурчание проникает в меня сладкой вибрацией, резонирует в каждом органе и тяжелеет в низу живота. Коснувшись полки у моего плеча, Саске наклоняется ближе и шепчет, выжигая волдыри на моей коже: — Чтобы расслабиться, я знаю методы получше.   Едва я успеваю придумать ответ, как Саске со смаком слизывает его с моих распахнутых губ — настойчиво и глубоко. В одно мгновенье весь мой мир проваливается в паузу между нашими дыханиями, по мыслям пробегается холодок, и всё вокруг меркнет, оставляя только чувства, чувства… чувства.   Руки Саске проникают в узкое пространство между мной и стеллажом, путают волосы, скользят по плечам и спине, спускаются ниже — под юбку, к бёдрам, и крепко мнут ягодицы, подбрасывая меня вверх. Я обнимаю его шею, жмусь теснее, словно могу забраться к нему под рёбра и объять себя жаром сильного тела, потому что это именно то, чего я хочу.   Сгореть в нём.   Осесть сажей на дне его сердца.   Раскрыв рот в беззвучном стоне, я мажу припухшей губой по щеке Саске, опаляя его кожу влажным дыханием. Ресницы трепещут, будто не справляясь с собственной тяжестью, и, еле поспевая, гонятся за ритмом зашедшегося сердца, почти не пропуская свет. И в этой полутьме растворяется здравый смысл — будто где-то, не выдержав высокого напряжения, щёлкают тумблеры и постепенно отключают меня от мира вне моего тела.   Рвано всхлипнув, Саске вдавливает меня в полки, целуя с ещё бо́льшим натиском, — от неожиданности мой шумный вдох ломается на середине, я запыхаюсь, но Саске неумолим. Словно прервать этот поцелуй сейчас означает не повторить его никогда. Словно я рассеюсь в его руках, исчезну, как мираж освежающего оазиса посреди пустыни, и реальность накроет его песчаной бурей…   Может, именно потому пальцы Саске впиваются в мои бёдра без былой деликатности, не оставляя ни пространства, ни шанса отстраниться. Жадность эта оказывается заразной: я сжимаю его плечи, туго обтянутые кожанкой — мышцы под ней напряжены до такой степени, что кажется, она лопнет не только по швам — в клочья разлетится.   Зажав губу Саске в зубах, я ласково её потягиваю, перехватывая инициативу, и ровно в этот момент раздаётся внезапный грохот. Дёрнувшись, Саске слабо морщится из-за укуса и, быстро облизнувшись, оглядывается на дверь, которая вот-вот слетит с петель.   — Как назло, — шепчет он, осторожно выпуская меня из объятий, — обычно в это время сюда никто не заходит.   Пол под ногами не сразу становится твёрдым — пошатнувшись, я тянусь к полке стеллажа в поисках опоры и вновь роняю несколько томов.   — Ой, — рассеянно мямлю я, приложив ладонь к пылающей щеке, и трезвею от контраста. Наблюдая за сменой выражений на моём лице, Саске поджимает губы, глотая подступающий смех, пока я настороженно прислушиваюсь к голосу за дверью. — Похоже на профессора Мюллер! — в панике лепечу я, узнав грубый акцент преподавательницы из Германии.   — Я не запоминаю их по именам. — нахмурившись, признаётся Саске. — Она стерва?   — Гитлер в юбке! — шиплю я, срываясь на полуписк.   — М-да, это объясняет её неожиданное появление.   Зачесав волосы назад, я принимаюсь расхаживать по преподавательской, тихо повторяя:   — Что же делать?..   — Для начала успокойся, — советует Саске и показывает на дверь. — Я задвинул щеколду, и открыть её снаружи не получится.   Сомнительно: удары тучной миссис Мюллер вполне способны сорвать крепежи хиленькой задвижки.   — Допустим, но выйти отсюда нам всё равно придётся. Вдруг она будет ждать в коридоре?   — Сомневаюсь, что обломавшийся перепих в преподавательской будет весомым поводом для отчисления.   Зато он станет прекрасным дополнением к моему рекомендательному письму в Гарвард.   — Проклятье.   И снова Гарвард.   Казалось бы, я уже всё решила, отступилась от амбиций в пользу Саске, и никаким метаниям здесь места нет…   Но…   Это поганое «но», которое с полпинка выносит всё, что было до.   Разговор с Итачи совсем некстати возродил мои сомнения из пепла, а Саске — как бы сильно я его ни любила — просто очень вовремя оказался рядом. Его прикосновения, объятия и поцелуи — хоть и ненадолго — вытравили раздвоенные мысли из моей головы, усыпив тревогу. Но сколько бы я ни пыталась забыться, Гарвард всё ещё мелькает на заднем плане и спамит симптомами нерешительности.   Следуя рекомендации Саске, я шумно тяну носом, чтобы стабилизировать дыхание. Сажусь на край стола, утонувшего под рассеянными по нему бумагами и прислушиваюсь. Голос за дверью стихает — напоследок профессор Мюллер выплёвывает что-то немецкое и, возможно, неприличное, а следом раздаётся отдаляющийся стук её каблуков.   Саске проводит языком по внутренней стороне щеки и усмехается, подходя ближе.   — Да, ты — сама неустрашимость.   Он прочёсывает мои волосы пятернёй и убирает их за спину, еле ощутимо водит кончиками пальцев по щеке, всматриваясь в моё лицо с чувством совсем иной глубины, и от его взгляда внутренности наполняются приятной тяжестью. Острые скалы действительности теряют свои очертания в сгущающемся дурмане, и все сложности вновь перестают казаться сложными.   — Я соскучился, — почти неслышно произносит Саске. — По нам.   Я улыбаюсь.   — Мы здесь, дурачок.   — Но мы одеты. — Он придвигается вплотную, и мне приходится отсесть, чтобы не ввести настольный секс в наш обиход, ведь именно к этому всё и идёт. — А я очень хочу тебя обнять. — Судорожно выдохнув, он прижимается к моему лбу своим и опускает веки, продолжая полушёпотом: — Кожа к коже, словно мы можем срастись в одно целое…   Я с неизмеримой нежностью наблюдаю за робкой дрожью его ресниц, так точно совпадающей с моим пульсом. Саске пока ещё только учится выражать свои чувства открыто, а потому и волнуется. Как первоклашка, который запинается, рассказывая стих, и нервно потирает подушечки пальцев — шпаргалка в его потной ладони смазалась в чернильное пятно и теперь бесполезна. Разница здесь в том, что Саске говорит от сердца, озвучивая свои абстрактные порывы вслух и собирая мысли в общую картину, чтобы показать.   Смотри, это и есть «мы»…   — Никогда не любил все эти высказывания про «половинки» и «четвертинки», — ворчливо бурчит он и, немного подождав, возвращает прежний ласковый тон: — Но твоя ладонь идеально ложится в мою, а изгиб твоей шеи кажется удобным местом, куда я могу пристроить свою больную голову.   — А мои губы? — тихо спрашиваю я, обнимая его шею.   Саске хмыкает с лёгкой улыбкой и вновь накрывает моё лицо ладонью, отвечая:   — А твои губы созданы для моих поцелуев.   Он видел в себе Чернобыль — зону отчуждения, где мутируют и гибнут чувства.   А я вижу в нём дом — крохотный домишко на отшибе, пустовавший очень много лет. Все тропы к нему обложило сугробами, и потому добраться до него было так непросто. Тяжёлая и ворчливая дверь страшно поскрипывала малейшему дуновению ветра, словно боялась простыть, а за заиндевевшими окнами едва ли можно было различить светлый пейзаж внешнего мира. Его холодные стены стосковались по человеческому теплу, на книжных полках скопился толстый слой пыли, и вся мебель в нём затаилась под белой простынёй, будто в ожидании кого-то, кого можно будет припугнуть внезапным «Бу!»   Бу-у…   Разве дом виноват в том, что его оставили? Он всего-то нуждался в человеке, который зажжёт любовь в его камине и поселится здесь жить.   А я?..   Неужели и я его покину?   Разморённая теплом шершавой руки Саске, я поворачиваю голову навстречу прикосновению и урывисто вдыхаю в себя въевшийся в кожу запах сигарет. Обхватываю его запястье пальцами, а после — прижимаю губы в ладонь.   Секунда, две… три.   Встрепенувшись, Саске отстраняется, одёргивает и роняет руку, сжимая пальцы в кулак, словно запечатывает поцелуй внутри.   — Не делай так больше, — произносит он, и гримаса боли пробегается по его лицу, — а то мне кажется, будто ты извиняешься за что-то.   Я провожу языком по губам и виновато прикусываю нижнюю, зыбко кивая в ответ. Трудно сосчитать, сколько раз я извинялась перед Саске за разные невинные глупости: за то, что доставляла неудобства, или за то, что ему приходилось мне помогать — за всякое. Но чаще всего я извинялась рефлекторно. Из вежливости и отсутствия у меня чувства собственной ценности. Извинялась громко и невпопад.   И каждый раз Саске говорил: «Прекращай».   Сказал это даже сейчас, когда я молчала. Потому что почувствовал. Потому что знает меня слишком хорошо.   И это страшно…   Ведь в последнее время я постоянно вру, и ложь даётся мне так же легко и естественно, как дыхание: я просто открываю рот и выдуваю её мыльными пузырями. Самое главное здесь не переусердствовать — действовать осторожно, кропотливо и в какой-то степени расчётливо. Если увлечься и раздуть слишком сильно, ничего убедительного не выйдет. Пузырь лопнет.   А я останусь ни с чём.  

*•*•*

Время никогда не стоит на месте — оно всегда в движении, всегда работает, но не всегда на нас. Стоит проспать каких-то пять минут — и ты уже бежишь наперегонки со стрелкой на часах, давясь сухой гранолой вместо полноценного завтрака. А если посчастливилось оказаться на месте раньше назначенного — эта стрелка будет ползти, обласкивая каждое деление на циферблате.   Я смотрю на часы, прибитые к стене над дверью, и с тяжёлым вздохом закатываю глаза. Пунктуальность частенько выходила мне боком, но задницей поворачивается впервые. Никогда бы не подумала, что очередь в кабинет гинеколога может включать в себя столько леди преклонного возраста — их здесь чуть меньше, чем беременных, и если у вторых менопауза — дело временное, то для первых — приговор. Ничего предосудительного — просто факт. На самом деле это даже грустно: многие из нас осознают свою эфемерность лишь с прошествием времени — мы начинаем прислушиваться к себе и перестаём откладывать здоровье на завтра. А до тех пор — растворяем кофе в энергетике и ждём момента, когда приснится сон, в котором сердце, стоя на пороге, виновато улыбнётся: «Прости, что я без стука».   Забавно, что подобные рассуждения находят меня только в очередях к врачу — учитывая, что у них я бываю крайне редко. Последний осмотр у гинеколога я проходила чуть больше года назад, а потому мне предстоит полный чек-ап. Не страшно, но слегка волнительно.   Напротив меня сидят две милые женщины: одна хмуро вяжет носок, деловито поддакивая товарке, покрашенной в фиолетовый цвет. Та старчески журчит, пересказывая свой конфликт с соседкой сверху. Сложно расслышать подробности, но, судя по обрывкам, доносящимся в перерывах между шорохом бахил и звоном телефона на регистратуре, бедняжка стала жертвой шумной «проститутки».   Чтобы скрыть напрашивающуюся улыбку, я опускаю взгляд на дисплей телефона и возвращаюсь к попыткам побить рекорд Сасори в Subway Surfers. К слову, это намного сложнее, чем может показаться со стороны: прежде я не особо зависала в мобильных играх, а потому моя реакция в них притуплена — инспектор с собакой ловят меня уже на первых порах и всему виной прыгучие кроссовки.   — Прошу прощения, — слышится надо мной.   — М? — Отлипнув от телефона, я поднимаю голову, и первым делом встречаю беременный живот напротив своего лица.   Скользнув взглядом выше, вижу Изуми.   — Вы в очереди к доктору Монро?   Вот же… пердимонокль.   — Да, — отвечаю я, подбирая сумку с соседнего места. Это далеко не приглашение, как могло бы показаться, но место рядом со мной — единственное свободное. — Садитесь.   Изуми, по всей видимости, не узнав меня, благодарно улыбается и осторожно опускается на скамью.   Охота играть в игры как-то совсем пропала, но я продолжаю цифровой забег и в первые же секунды врезаюсь во встречный поезд.   Чем не аллегория?   — А во сколько у вас запись? — тихо и, я бы сказала, робко интересуется Изуми.   — На полшестого, — говорю я и, мельком на неё посмотрев, поджимаю губы, изображая улыбку.   Возвращаюсь к игре.   — Значит, я буду после вас, — докладывает Изуми с явным намерением завести диалог. — А вы прежде бывали на приёме у доктора Монро?   Спотыкаюсь из-за проклятых кроссовок, а следом — врезаюсь в поезд.   Раздражение накатывает горячей волной, почти бьёт в голову, но отступает сразу, как я поворачиваюсь к Изуми: сегодняшнее амплуа невинной козочки как-то слегка очень сильно диссонирует с тем, что она продемонстрировала в нашу первую встречу в кабинете Итачи.   Оторопев, я хмурю брови и качаю головой.   — Нет, это первый раз.   Изуми виновато улыбается, прослеживая за тем, как я блокирую телефон, и, выждав пару-тройку секунд, нервно выдыхает:   — У меня вот тоже…   Теперь в старушках, сидящих напротив нас, я вижу наше с Изуми отражение: первая по-прежнему изображает вежливую заинтересованность в разговоре, а вторая — всё бурчит и бурчит, будто под языком у неё мотор от лодки.   — Я вообще в Нью-Йорке живу, — рассказывает Изуми так, словно кто-то об этом просил. — Там же и наблюдаюсь. А сюда приехала, чтобы друга старого навестить. — Её надломившийся голос ослабевает, Изуми прикусывает губу и выдыхает короткую, сдавленную усмешку. — Правда встреча прошла не очень: я столько гадостей наговорила…   — Да, я помню, — непроизвольно вырывается у меня, но благо шёпотом.   — М?   — Бывает, говорю.   Уголок её рта чуть заметно дёргается, натянутая поперёк лица улыбка становится прозрачнее, и под ней проступает угрюмая тень беспокойства и тоски. Эта мелочь срабатывает как обманка для зрения, и Изуми, отёкшая и круглая, становится внезапно хрупкой.   — Я всё надеялась увидеться с ним снова, — продолжает она, — а в итоге застряла здесь на месяц, и вот — настало время планового осмотра.   Совпадение, судьба или же очередное дурацкое испытание — какое из названных понятий можно подогнать под этот случай? На моём месте могла оказаться любая женщина из выстроишихся в очередь, но Изуми подсела именно ко мне. Ни её взгляд, ни слова, ни поведение — ничто не выдавало узнавания, а потому мне сложно поверить в то, что фактором нашей неожиданной беседы стала именно та мимолётная даже-не-встреча в кабинете Итачи. Ну, или же Изуми первоклассная актриса, ибо надавить на жалость у неё получилось.   Она гладит живот, обтянутый трикотажной туникой тёмно-фиолетового цвета, и задерживает ладонь под грудью, кажется, почувствовав пинок. Напряжение пробегается по отдельным чертам её лица, и я сочувственно морщу лоб, спрашивая:   — Больно?   Качнув головой, Изуми без дозволения берёт мою руку и прижимает к своему животу. От неожиданности я размыкаю губы с тихим полувздохом, но не говорю ни слова — ощущаю скольжение крохотной возможно-пятки под ладонью и тепло слёз, приливших к ресницам. — Ого… Не помню, доводилось ли мне прежде испытывать нечто подобное — в памяти всплывает разве что размытый образ тёти Пегги: как-то ей стало очень плохо у нас в гостях, и мама предложила ей полежать у меня в комнате. Распластавшись на мягком покрывале со слониками, тётушка мученически морщилась каждому движению внутри своей утробы, а я наблюдала, стоя на пороге собственной детской. Стоит признать, что куда больше я переживала за своё постельное бельё — вдруг она разродилась бы прямо на моей кровати? Тогда тётя Пегги усмехнулась и предложила мне потрогать её живот. Я согласилась с большой неохотой — постеснялась отказаться. Подошла ближе и положила ладонь под её грудь, но ничего не почувствовала. Малыш успокоился, а тётя Пегги назвала меня спасительницей. Спустя несколько дней, она родила мёртвого ребёнка. Я одёргиваю руку, словно от удара током, и прижимаю к груди, растирая рубчиком водолазки. Изуми, видимо, восприняв это на свой счёт, стушёвывается и бурчит невнятное извинение, пристыженно отводя глаза. Я не суеверная и в знаки не верю: тётя Пегги всё никак не могла бросить курить — дымила, как паровоз, несмотря на своё положение, и в сочетании с плацентарной недостаточностью это привело к трагедии. Никакой мистики, никаких заговоров — лишь беспечность, к которой я непричастна. Я, конечно, могу попытаться объяснить своё поведение Изуми, но, боюсь, мрачная история о моей тётушке окажет резко негативное воздействие на хрупкую психику беременной женщины. Повезёт, если она не оклеймит меня проклятой. Однако отмалчиваться тоже не вариант. — Меня зовут Сакура Харуно, — объявляю я с излишним официозом, отчего старушки в очереди глазеют на нас, как на однополую пару: с молчаливым непринятием и недоумением, которое Изуми, вероятно, разделяет. Она хмурится, рассматривая мою протянутую руку в поисках несуществующего подвоха, и чтобы разрядить обстановку, я пытаюсь отшутиться: — Прошу прощения, но я привыкла представляться прежде, чем потрогать чей-то живот.   Лицо Изуми моментально меняется: ямочки на её щеках углубляются под напором искренней улыбки, а крохотная родинка под правым глазом упруго скачет вверх и теряется в веере тонких морщинок. Оказывается, лицо у неё совсем как у маленькой девчонки: круглое, с выделяющимися крупными чертами, в которых сквозит детская наивность, совсем не вяжущаяся с первым впечатлением, сложившимся у меня о ней. — Изуми, — отвечает она, пожимая мою ладонь, — и обычно я не даю незнакомцам трогать мой живот.   — Уверена, что это так, — киваю я и замолкаю.   Повисает пауза — плотная и неловкая, изредка прерываемая тихим шумом клиники. Я кусаю щёку изнутри, опасно почёсывая зацепку на колготках ногтем, и жду, когда лампочка над дверью доктора Монро вспыхнет, положив конец притворству. Словно гость в неуютном доме, я хочу поскорее уйти и всё ищу убедительный повод, который никого не обидит. Не потому, что хозяева плохо приняли, а потому, что собственное лицемерие уже в печёнках сидит. Я знала Изуми заочно и не скажу, что питала к ней тёплые чувства, но теперь мы сидим бок о бок, мне начинает казаться, будто все поводы для неприязни к ней были слишком утрированы. Так ни в чём не разобравшись, я, ведомая симпатий к Итачи, заранее определила себе сторону в конфликте, к которому не причастна. Если только частично — если только Изуми и в самом деле вознамерится повесить ребёнка на Саске, что сомнительно...   Я хмурюсь, силясь дословно воспроизвести в памяти разговор Итачи и Изуми, и вдруг — на меня набегает осознание: она ведь даже не попыталась присвоить Саске отцовство — лишь намекнула со зла.   А к прямым обвинениям прибег Итачи, едва её увидев.   Чёрт.   Заветная дверь в кабинет доктора Монро открывается с характерным щелчком — вздрогнув, я поднимаю взгляд и вижу пару средних лет: женщину с круглым, уже готовым животом, и мужчину — обычного, c животом чуть поменьше и дурацкими усами. Рассматривая длинную ленту снимков УЗИ, он идёт, не разбирая дороги, и бормочет:   — Смотри, вот тут, кажется, ручка... А это? Ножка?   Женщина ковыляет вровень с ним, закатывает глаза, но улыбается, умиляясь его мужской ограниченности, которая порой сравнима с детской наивностью. Они проходят мимо, и за ними невидимой вуалью тянется дымка приторного счастья. Вдохнув её одним судорожным глотком, Изуми меняется в лице — слёзы поблёскивают в корнях ресниц, превращая её взгляд в мутное зеркало, что отражает недоступную мечту.   — Они такие красивые, — надломлено шепчет она, запыхаясь, как после заплыва. Будто всё это время наблюдала за ними затаив дыхание. — У них всё будет хорошо.   Пара скрывается за поворотом, и Изуми, перестав тянуть шею, чтобы подглядеть ещё чуть-чуть, — медленно, будто просыпаясь, опускает глаза на собственный живот.   Она здесь совсем одна — приехала из большого Нью-Йорка, чтобы… Что? Увидеть Итачи? Воззвать к остаткам его чувств, объявившись беременной, и, быть может, заслужить прощение? О её мотивах можно лишь догадываться, но в одном я не сомневаюсь: последнее, чего Изуми хотела, так это торчать в очереди к незнакомому врачу, потому что своего поблизости нет. Потому что она здесь никто. Временная. Лишняя.   И до смерти одинокая.   — Изуми…   — Я в порядке, — уверяет она, шморгая носом, — это всё гормоны, сама понимаешь.   Я не понимаю, но киваю.   Лампочка над кабинетом загорается — моя очередь. Я встаю, подтягивая за собой ремешок сумки, и на нетвёрдых ногах направляюсь к двери, но словно оставляю за спиной утопающего, которому могла бы протянуть руку и спасти.   Нельзя же так...   Я вхожу в кабинет, закрываю за собой дверь и прижимаюсь к ней лбом.   Доктор Монро спрашивает:   — Харуно Сакура?   Но в ушах — голос Изуми:  

У них всё будет хорошо...

  Как будто у самой у неё уже нет.   — Мисс Харуно, — без былого терпения зовёт доктор.   Я оглядываюсь: доктор Монро — худощавая женщина с рыжей стрижкой боб — указывает на стул напротив своего стола. Извинившись, я спешу занять обозначенное место.   Придвинув к себе клавиатуру, она безразлично смотрит в монитор и устало вздыхает:   — Ну, рассказывайте: какие у вас жалобы?  

*•*•*

  Это было унизительно.   Я ответила на вопросы гинеколога и глазом не моргнув — чётко и грамотно. Пережила осмотр в кресле, зеркало и мазок — однако, когда доктор Монро достала презерватив, я поняла, что девственность была огромным преимуществом на всех моих предыдущих гинекологических осмотрах. Трансвагинальное УЗИ — это попытка врача осуществить свою детскую мечту стать фокусником. Вот только вместо цилиндра — женщина, а вместо зайца — её гланды, которые гинеколог намеревается вытащить через детородный инвентарь. Не знаю, что она хотела найти: поликистоз, миому или золото — если последнее, то я, в принципе, готова простить ей столь небрежное бурение моей промежности, но с расчётом на солидную долю.   Устало вздохнув, я с влажным шлепком избавляюсь от нитриловых перчаток — кожа под ними распаренная, противно мягкая и будто бы чужая. Я выбрасываю их в урну с вечно лязгающей педалью, подхожу к жестяной раковине и сую потные ладони под холодную струю воды, отчего пальцы делаются совсем ледяными, прямо как у доктора Монро.   Надеюсь, что с Изуми она была нежнее...   Перекрываю воду, упираюсь руками в края раковины и разминаю шею, уставшую от тяжести мыслей, вращающихся в голове, словно карусель с навязчивой мелодией. Каждый день мимо меня проходят сотни людей, нуждающихся в помощи: у кого-то кредит, у другого больная бабушка, а у третьего умерла собака — но для меня все их беды невидимы и бесплотны, точно так же, как и мои — для них. Это нормально, так уж устроен мир. Когда киоск самообслуживания в McDonald's предлагает нам пожертвовать пятьдесят центов на благотворительность, большинство тычут кнопку «В следующий раз».   Вот только в следующий раз происходит ровно то же самое.   Чужие люди со своими проблемами — лишь вереница заблюренных лиц, жизни которых никогда не коснутся наших. Но лицо Изуми не смазывается, не теряется в толпе — оно возникает в темноте, стоит мне ненадолго опустить веки, и прожигает мою совесть заплаканными глазами.   Я выдёргиваю несколько бумажных полотенец из диспенсера Tork и промакиваю руки. Из-за приоткрытой двери слышен ангельски спокойный, ровный голос Итачи — он толкует азы арифметики рыжему мышонку Йену, которого снова делегировали, как обременительную задачу. Я выхожу к ним из лаборантской, останавливаюсь у стола, комкая рязмякшие салфетки в кулак, и изображаю улыбку, когда Итачи бросает на меня быстрый взгляд.   — Вот скажи, — говорит он, возвращаясь к заданию Йена, — какую пиццу ты любишь?   — Сырную с сырными бортиками...   Наш человек.   — Класс! А теперь представь, что мы заказали сырную пиццу с сырными бортиками и поделили её на четыре равные части...   — Вы закажете мне пиццу?   Комок смеха застревает поперёк моего горла, но сдержать его получается легко, благодаря паршивому настроению.   Итачи поджимает губы, выдерживает паузу, чтобы не выйти из себя, и выдыхает.   — Я сказал представить, Йен, — подчёркнуто напоминает он. — Но если ты решишь это задание правильно, то я поговорю с твоей мамой и свожу тебя в пиццерию. Ну так что?   Йен крепко хмурится и опускает глазки в тетрадь, а я, пользуясь затишьем, докладываю Итачи обстановку в лаборантской:   — Я закончила с перестановкой, подписала полки и для твоего удобства составила таблицу, в которой указала, где и что лежит. Всю посуду продезинфицировала и поставила в сушильный шкаф — зайду утром, чтобы разложить её по местам...   — О, это необязательно, — Итачи качает головой, — я и сам могу всё сделать. Что-то ещё?   — Да...   Найди Изуми и поговори с ней. Реши, в конце концов, кому ты веришь. И возьми ответственность за собственного ребёнка.   Итачи вскидывает брови, уставившись на меня в ожидании хоть каких-то слов, а я продолжаю стоять с открытым ртом, не осмеливаясь озвучить мысли вслух. К счастью, именно в тот самый момент, когда моя короткая запинка угрожает превратиться в нелепое молчание, тишину аудитории разрезает протяжный скрип петель, и мы с Итачи одновременно поворачиваемся к двери.   На пороге, подперев косяк плечом, стоит Саске, и его ленивый, прищуренный в неуловимой ухмылке взгляд соприкасается с моим лишь на долю мгновения. Но этого неосязаемого столкновения хватает сполна, чтобы меня насквозь прошило восторгом — искрящейся, почти щенячьей радостью от встречи, которую ждёшь весь день, чтобы согреть себя в объятиях и отпустить скопившиеся беды хотя бы ненадолго. В его присутствии, в поле его видимости и досягаемости я внезапно обретаю опору и нахожу в себе эгоизм предать забвению то, к чему не имею причастности.   Я едва могу разобраться со своими проблемами — так почему же меня должны тревожить чужие?   — Я не вовремя? — В голосе Саске сквозит такого уровня безразличие, что кажется, будто его визиту не помешало бы даже вторжение межгалактических обезьян-киборгов, вооружённых бананомётами.   — Сомневаюсь, что мой утвердительный ответ поспособствует твоему отступлению, — отвечает Итачи, устало углубляясь в своём кресле.   Саске переводит взгляд на Йена, с азартом добивающегося похода в пиццерию, и показывает на него пальцем.   — Это... кто?   — Это — Йен.   Услышав своё имя, Йен отрывается от задания и, забавно тряхнув медными кудрями, награждает Саске бесценным вниманием: сначала моргает, будто в неверии, смотрит большими, сияющими в изумлении глазами, как на супергероя, и впервые на моей памяти — улыбается.   В кожаной куртке, джинсах и в тяжёлых армейских ботинках Саске похож на солиста какой-нибудь поп-трах-панк-рок группы — таких фанатки закидывают лифчиками и просят расписаться на груди.   Наверное, в будущем Йен хочет вырасти в Саске.   Господи, помилуй...   Осознав его несмышлёное, доверчивое восхищение, Саске тихо усмехается, поправляя лямку рюкзака на плече.   — Ты чего вылупился, мелкий?   Я отвожу глаза и качаю головой, прикрывая расползающийся в улыбке рот ладонью.   — Я не мелкий, — обиженно бурчит Йен, стирая сопли рукавом зелёного джемпера. — Мне уже восемь.   — А, ну это дохрена, да.   — Ты совсем?! — тут же прикрикиваю я с упрёком.   — Что? Ему уже восемь.   Итачи смотрит на брата — долго, предупреждающе и с обречённым пониманием бесполезности собственного взгляда. Он вздыхает, придвигается к Йену и, мягко коснувшись его плеча, говорит:   — Раз ты такой взрослый, то проверь, пожалуйста, цветы во-о-от там, на подоконнике. — Итачи указывает пальцем в конец аудитории и легонько похлопывает Йена по спине, поторапливая: — Давай-давай...   Ещё пребывая в детской эйфории от признания Саске его возраста, Йен неохотно сползает со стула и послушно топает в указанном направлении. Проходя мимо новоиспечённого кумира, он невольно замедляется, рассматривает его, задрав голову, и внезапно — даёт по тапкам, стоит тому лишь подмигнуть. Шаги мальчишки стихают в глубине аудитории — он находит лейку, отодвигает жалюзи и поливает водой хиленькую макушку Ханны.   Итачи измождённо мычит, жмурится, щипая себя за переносицу, а я неловко переминаюсь с ноги на ногу, посматривая то на него, то на Саске. Приятно, конечно, что мой не бойфренд пришёл встретить меня с работы — его забота уютно греет изнутри, как глоток горячего какао с крохотными зефирками.   Правда, я рискую вот-вот им поперхнуться.   Для Саске нормально заявляться сюда с кошачьим наплевательством, ведь для него Итачи — просто старший брат и мишень для нескончаемых подколов. Наверняка было время, когда они спросонья устраивали бойни за фаянсовый трон, по итогам которых определялось, кто из них опоздает на первый урок. И даже если отношения у них давно испорчены, это не перестаёт делать их братьями, а потому Итачи для Саске совсем не то, что для меня.   Итачи мой преподаватель, мой наставник и работодатель — не друг, а человек, в руках которого сосредоточена вся моя социальная устойчивость. И есть существенная разница между обычным романом с кем-нибудь из студентов и сомнительной привилегией стать частью семейной драмы того, кто сегодня утром выставил мне «отлично» за коллоквиум.   Вот только и это ещё не всё.   Саске стоит на пороге, вяло притаптывает ногой, якобы подгоняя меня, и ни сном ни духом не ведает о Гарварде, о чём Итачи, разумеется, догадывается: под тяжестью его взгляда я бесшумно снимаю свой белый халат и вешаю на крючок, приделанный к двери в лаборантскую. У меня ещё не возникало поводов усомниться в честности Итачи, поэтому я с большим трудом представляю обстоятельства, при которых он посмеет сознаться вместо меня.   Однако не исключаю подобный риск в силу своей паранойи.   Надо бы как-нибудь минимизировать его общение с Саске до тех пор, пока тема с Гарвардом не утрясётся. Учитывая, что отношения у них и так непростые, сделать это будет совсем несложно.   — Ну что, — резко выдохнув, произносит Итачи и поворачивается к Саске, — ты подумал над моим предложением?   Я замедленно перекидываю ремешок сумки через плечо и хмуро приглядываюсь к Саске: удивленный вопросом Итачи не меньше меня, он прекращает топать и, оттолкнувшись от косяка, выпрямляется, вставая во весь рост.   — Я тогда был не в себе, — с лёгкой хрипотцой отвечает он и, прочистив горло, продолжает: — Мне показалось, ты пошутил.   Ощущаю себя то ли Ханой, то ли Ланой — будто облили водой, застоявшейся в старой лейке, и забыли на подоконнике.   — Что за предложение? — Насторожившись, я даже не сразу осознаю несуразность своего вмешательства в их разговор и нервно натягиваю рукава кофты по кончики пальцев.   Посмотрев на меня, Итачи с безобидной улыбкой переплетает пальцы под подбородком, отчего стол под его локтями еле заметно пошатывается.   — Я предложил Саске переехать из братства ко мне.   Внезапно путь до Гарварда становится длиннее трёх часов и вмиг обматывает Землю, как экватор — настолько далёкой кажется теперь эта проблема.   — Вообще-то, ты пытался меня подкупить, — поправляет Саске, переступая порог аудитории, и встаёт рядом, подцепляя мой мизинец своим, как крючком. — Он пообещал купить Playstation, если я соглашусь.   — И не соврал, — отвечает Итачи. — Просто выбираю между приставкой и «Звездой Смерти»...   Тему переезда Итачи открыл неслучайно: видимо, рассчитывал стимулировать моё чистосердечное, но не прибегая к шантажу, а сыграв с моей совестью, ведь смотри, Сакура, у него всё налаживается...   А у тебя, Итачи?   Напустив на себя скучающий вид, Саске с подозрительным энтузиазмом оперирует аргументами в пользу «Звезды Смерти», и Итачи, пользуясь возможностью, подхватывает его тон, предоставляя доводы в противовес и растягивая завязавшийся разговор. Улыбается, украдкой бросая на меня привычно добрый, выжидающий взгляд, очень похожий на тот, с которым горе-папаши выкидывают своих детей в озеро, чтобы научить их плавать.   Какая ирония: человек, готовый без конца опекать и поучать своё окружение, отказывается от шанса назидать того, кто больше всего будет в этом нуждаться — ребёнка, которого из-за дурацких сомнений приписал Саске.   — Ну так что? — спрашивает Итачи, поднимаясь из кресла. — Ты согласен?   Он с надломленным благородством приглашает Саске в свой дом, предлагает разделить с ним хлеб и быт, словно никакой Изуми в их жизнях не было и нет, пока она, косолапая и отёкшая, скитается по незнакомому городу. Ей сложно завязывать шнурки, неловко отвечать на вопросы о болезнях в семье и тяжело смотреть на счастливых мамочек, которые посещают йогу для беременных вместе с мужьями — ребёнок ещё не родился, не всхлипнул, а уже стал непрошеным гостем в этом жестоком мире.   И я его чертовски понимаю...   — Мне нужно подумать, — посерьёзнев отвечает Саске и, слабо дёрнув мой мизинец, тихо спрашивает: — Эй, ты в порядке?   Я хочу расплакаться, но слёзы мои выкипели и стали горькой, жжёной злостью, что чёрной гущей осела в груди.   — Да, — вру я, вытягивая палец из хватки Саске, и скрещиваю руки на груди. — В полном.   Голос дрожит, словно задыхаясь от привкуса гари, противно въевшейся в горло, и я до боли в висках стискиваю зубы, чтобы не плюнуть желчью. Сглатываю и оставляю её внутри, отравляя себя. Очевидно, зря — она разъедает моё вымученное спокойствие и проступает сердитой гримасой на лице. Саске медленно сжимает и разжимает пустую ладонь, убирает её в карман и, звякнув в нём ключами или мелочью, косится на меня краем глаза. Я молчу. Из последних сил молчу. Да и что я вообще могу сказать? — Что ж, я не принуждаю. — Итачи вскидывает руки и спускается с помоста, направляясь в конец аудитории, где Йен, кажется, вознамерился утопить несчастных Ханну и Лану. — Ты что так долго?.. Подойдя к подоконнику, Итачи стремительно бледнеет, как родственник на опознании трупа, и, скорбно поморщившись, отворачивается от пропавших цветов. Он отбирает у Йена лейку — практически вырывает из пальцев, пробитых нервной дрожью, и ставит на ближайшую парту с громким стуком. — Йен, — голос Итачи звучит глухо и бесцветно, — я же просил просто проверить почву. Мальчишка хватается за край своей кофты, тянет её, мнёт и теребит, захлёбываясь в лихорадочном, невнятном лепете и всхлипах. Сбитый с толку его реакцией, Итачи быстро опускается на колено, берёт его за плечи и что-то очень тихо говорит. Я не могу расслышать — щурюсь, фокусируясь на движении его губ, хотя вообще не умею по ним читать, и любопытство внезапно оказывается второй причиной, приблизившей меня к инфаркту. Первая причина — Саске: он касается моего локтя, отчего я, поглощённая разбором немой сцены, припрыгиваю на месте и резко оборачиваюсь. — Идём. — Его тон суровый и плоский, с режущими, как у бумаги, краями. Не проронив больше ни слова, Саске отворачивается и выходит из аудитории. Я следую за ним, но задерживаюсь на пороге, чтобы в последний раз взглянуть на Итачи: закончив утешать Йена, он выпрямился и теперь по-отцовски треплет его волосы. Я съёживаюсь изнутри — будто кто-то рядом с визгом провёл мелом по доске. В коридоре пахнет дешёвым кофе и застоявшейся в ведре водой — уборщица замачивает в ней плешивую швабру и шлёпает в свежие следы грязи, распечатанные по белой плитке. Она насвистывает мелодию из старого фильма, и в тишине этот мотив ввинчивается в уши, как сверло соседского перфоратора в утро выходного дня. Я миную мокрые разводы, нагоняю широкую спину Саске и, поравнявшись с ним, говорю: — Не знала, что Итачи предлагал тебе съехаться. От моих слов веет лёгким флёром внепланового осуждения, и Саске, видимо, берёт его на свой счёт. — Ты поэтому разозлилась? — бросает он, глядя перед собой и продолжая чеканить твёрдый шаг. — Потому что я не рассказал? — С чего ты взял, что я разозлилась? Молчит. Тёмные брови сдвинуты к переносице, а над ней — прорези глубоких морщин; обсохшие губы сжаты в тонкую нить и, имея при себе набор бусинок с буквами, на неё можно нанизать какое-нибудь неприличное ругательство. Никакое иное слово к этому выражению лица подобрать нельзя. — Что ж, ясно. Оставив меня у гардероба, где я обмениваю пластиковый номерок на свой пуховик, Саске выходит на крыльцо и прикуривает, невзирая на запрещающий знак. Сквозь застеклённую дверь видно, как он размахивает спичкой, сбивая пламя, и выпускает в воздух первые клубы дыма. Укутавшись в тёплую броню, я выхожу к нему. Ноябрьский Ганновер переменчив, как подросток, переживающий очередной кризис: ещё вчера Наруто подарил Хинате яркий букет осенних листьев, а уже сегодня — их замело снегом. Мороз кромсает пальцы сквозь тёплые варежки, задирчиво покусывает щёки, укутанные шарфом, и колется, будто дядька с жёсткими усами-щёткой над губой. Сунув руки по карманам куртки, я хило перепрыгиваю с ноги на ногу в бестолковой попытке согреться и смотрю на Саске. На нём неизменная кожанка нараспашку, а под ней — футболка. — Ты слишком легко одет, — замечаю я, выдыхая бледное облачко пара. Саске кивает, не поворачивая ко мне головы, затягивается, удерживая сигарету в подушечках большого и указательного пальцев, и тонкой струйкой выпускает дым из краешка губ. — Тебе пора с этим завязывать, Саске. Видел, что производители табачки пишут на коробках? Ты покупаешь себе диагнозы, не сигареты... — Это то, что ты хочешь со мной обсудить? — Он бросает окурок и втирает его в гранитную плитку подошвой ботинка. — Вероятность моей импотенции в будущем? Я с тихим хрипом проглатываю острый воздух, и в горле моём становится болезненно сухо. — Ты хочешь согласиться, да? — сдавленно спрашиваю я, удерживая кашель в груди. Он пожимает плечами и суёт руки в карманы куртки, рассматривая меня с хмурым беспокойством. — А ты, очевидно, хочешь, чтобы я отказался. Я молча отвожу взгляд и зарываюсь им в заросли вечнозелёного плюща, расползшегося по фасаду здания корявой вышивкой из пушистых нитей — они цепляются за стены, карабкаются вверх, преодолевая испытания природы, и крепчают, поднимаясь к солнцу. Жаль, люди так не могут — любые трудности накладывают на нас свой отпечаток, отчего порой даже у сильных духом в дамбе образуется брешь. Что уж говорить о тех, чья хлипкая плотина не выдержит и дождя. Итачи изображает мученическую святость, чтобы проучить меня и защитить брата, предлагая ему дом, где по соображениям совести должна жить та, кто нуждается в его заботе больше всех. Изуми. Маленькая группка студентов, доедина оснащённых термокружками, взбегает на крыльцо, жалуясь на «грёбанную холодрыгу». Чтобы не загораживать им проход, я встаю вплотную к Саске и заглядываю в его поблёкшие, как запылённое зеркало, глаза снизу-вверх. — Думаешь, Итачи в самом деле тебя простил? Прислонившись к колонне, Саске касается моей щеки костяшками обледенелых пальцев и, склонив голову набок, издаёт сухой, похожий на кашель смешок. — Ох уж этот Киба, — вздыхает он, — ну просто феерическое трепло. — Я знаю, что это было лишь однажды, — поясняю я, не осмеливаясь обозначить характер его связи с Изуми. — Ты бы не поступил так с братом. — Значит и в его прощении я не нуждаюсь. — Получается, Итачи, наконец, тебе поверил? — Склонен считать, что он верил с самого начала. Подсознательно, наверное, и с перерывами на сомнения. — Саске спускается на ступень ниже и протягивает мне руку. — Здесь скользко. Сжав его ладонь, я схожу с лестницы, покрытой тонкой коркой льда, и ступаю на хрустящий, как свежая постель, снег. Массивная подошва ботинок Саске продавливает в нём рисунки, схожие с грубым узором на шинах трактора. Рядом с ними мои следы выглядят совсем крохотными, словно у песчанки, прошмыгнувшей в страхе. Мы останавливаемся у мотоцикла, и Саске протягивает мне шлем с дурацкими ушками — он выбрал его в специализированном мотосалоне, подумав, что я сочту такой дизайн милым, но просчитался. — А как же Изуми? Саске хмурится и опускает шлем. — А что с Изуми? — Ты поговорил с ней? — Разве мне нужно её благословение, чтобы переехать к брату? — Он усмехается, и в моей груди вдруг прорастает разочарование. К счастью, Саске вовремя его пропалывает: — Я заблокировал её везде, где только можно, и не слышал о ней с тех, пор как видел в последний раз. Ко мне закрадывается догадка, но в случае, если она окажется верной, объяснить получится только поведение Саске и никак не Итачи. Обняв себя за плечи, я пристально смотрю на Саске и спрашиваю: — А когда ты видел её в последний раз?..