Ты - это он

Он — это ты, а ты — это он. У него твои глаза. Твои, измученные изумруды и его, цвета красного вина. Твои руки, такие же кровавые, твоя кожа и твое сердце. Он погряз в боли, корчась, как мотылек, пылающий в пламени. Ты тоже. Вы плачете, оплакиваете, сжигаете. Ты поклялся сжечь вселенную, а он поклялся жить и прощать. Пламя в нем давно угасло, по крайней мере, ты думаешь, что ему нравится в это верить. Ты помнишь его рот, как губы изгибаются под твоей ладонью. Как он мягко растягивается в улыбке под твоим собственным. В такие моменты он — не ты, а ты — не он. Ты знаешь тыльную сторону его ладони, как свою: шрамы на коже, как татуировки, постоянные и временные. Ты помнишь, как он нежно касался рукой твоей шеи, запястья, твоего отсутствующего глаза. Ты помнишь, как он сжимал твои волосы, лопатки и рукоять окровавленного меча. Ты чувствовал его тепло, его холод. Его лоб, липкий и холодный от пота в лихорадочной жаре, или его жар от твоего собственного тела жаркими летними ночами. И тебе интересно, есть ли у него привязанность к твоему теплу. Его кожа всегда покрыта шрамами, сколько ты его помнишь. С тех пор, как ты впервые увидел его: тощего мальчика с мечом, слишком большим для него, с дикими и ухмыляющимися глазами, всего в царапинах и ссадинах. Ты помнишь, когда стал старше и, наконец, набравшись смелости, спросил его, указывая на рану на его груди: «Откуда это у тебя?». И он смотрит на тебя пустыми глазами: «Упал с лестницы». Ты помнишь, когда ты стал еще старше, на грани бушующих гормонов и приобретения баса в тоне твоего голоса, как твои глаза были прикованы к его пальцам, бедрам и телу, на каждом участке кожи были синяки и следы от лезвий, и тебе приходилось отводить глаза, чтобы не касаться их кончиками пальцев, губами, языком, до тех пор, пока ты не сдашься, пока каждое твое дыхание не станет сладким от его дыхания, и ты не будешь произносить его имя, будто он пылающий огонь, а ты всего лишь мотылек. Ты все еще можешь чувствовать его, иногда. Ты можешь видеть его в безумной драке, в бессонных ночах, в отражении каждой души, которую ты забрал своим мечом, в своих снах и кошмарах. Он всегда там, где-то, и ты царапаешь свою грудь, потому что это причиняет боль, ты скучаешь по нему, и ты ненавидишь его. Ты хочешь, хочешь, чтобы он был мертв. Ты скучаешь по нему. Ты сделаешь. Ты хочешь, чтобы он был мертв. Ты сделаешь. Иногда его образ настолько живой, настолько яркий, что у тебя возникает желание выстрелить себе в голову. В другое время ты должен стиснуть зубы и проливать кровь, чтобы искать его, реального его, хорошего, потому что есть моменты, когда все, что ты можешь откопать в памяти о нем — пряди песчаных волос, обезглавленный труп и его слезы. В любом случае, ты его презираешь. Ты знаешь много его версий: тощего мальчика с дикими глазами и мечом, который больше его самого; мальчика с дерзкой улыбкой и мечом, которым он отлично владеет; подростка с кровью на руках, одетого во все белое и, наконец, человека, который смотрит, как его кровь стекает в канализацию и ничего с этим не делает. Ты думаешь о себе. Ты был бездомным мальчиком с каменным сердцем, а затем — подростком с кровью на руках и сломанным сердцем, без дома, куда можно было бы вернуться. Ты заблудился. Теперь ты мужчина, но ты не думаешь, что как-то отличаешься от той версии себя. Ты искаженное отражение его. Ты — то, что он видит в своей тени в сумерках и свое отражение в водосточной воде. Знаешь, ты преследуешь его так же, как он преследует тебя. Он может видеть тебя в безумной битве, в бессонных ночах, в отражении каждой души, которую он забрал своим мечом, в своих снах и кошмарах. Иногда все хорошие воспоминания о нем кажутся нереальными. Абсурдные образы. Ты бы помнил, как когда-то прослеживал изгиб его талии и выпирающие ключицы пальцами, губами, языком. И тебе было интересно, случалось ли что-нибудь из этого вообще. Но затем ты держишь его в своих пальцах, впервые за черт знает сколько времени, и ты знаешь, это должно заставить тебя сомневаться. Ты знаешь этот жар, ты узнаешь этот жар, эту кожу, это тело, когда ты цепляешься за лацканы его рубашки. Когда ты снова и снова бьешь кулаком ему в челюсть; твой меч глубоко вонзился ему в живот и плечи. Ты помнишь, как однажды смотрел на другой меч, на другую руку, когда они точно так же ранили его, и помнишь, как осматривал его раны позже ночью, применяя какие-то бальзамы и заживляющие мази, перевязывал своим оби, потому что знаешь, что сделал бы Гинтоки — он позволил бы своей коже и ранам гнить. И ты делаешь это, потому что знаешь, что он поступил бы так же, попади ты в такую ситуацию. И так будет продолжаться, пока ты не перестанешь смотреть, как твоя кровь стекает в канализацию, пока ты просто не убьешь его, чтобы утолить свой гнев. Несмотря на то, сколько для этого потребуется трупов: сотня или два. Твое тело плачет, потому что оно так долго скучало по его телу. Твой меч и кожа мокрые от его крови, красные, как его глаза. Ты чувствуешь, как гулко бьется сердце под ребрами. Ты — лезвие, а он — кровавый сломанный меч, и вы сталкиваетесь и ломаете друг друга: твои прикосновения пронзают его живьем, его — разрывают тебя на части. Ты смотришь на него и реальность этого сокрушает тебя. Он здесь, перед тобой, а ты его убиваешь. Ты здесь, а он убивает тебя. Он смотрит на тебя. Его глаза яркие и жгучие, ты пытаешься расшифровать эмоции, которые плескаются в них. Раньше ты всегда делал это — догадывался, что у него в голове. Ты знаешь, насколько он может быть нечитаем, насколько он умело контролирует свое выражение лица и свои слова. Ты кричишь. Тебе больно. Ты хочешь убить его, хочешь причинить ему боль, ты презираешь его, делаешь больно и чувствуешь, как больно становится тебе. Возможно, именно по этой причине ты поклялся остановить его сердцебиение. Твои губы растягиваются в маниакальной улыбке, грудь пылает, его пальцы плотно сжаты на твоем запястье, а твое лезвие — всего в нескольких сантиметрах от его глаз. Ему больно и тебе тоже, ты хочешь сказать ему: «Позволь мне закончить это». Ты хочешь, чтобы это закончилось — эти страдания, этот кошмар, начавшийся в тот день с прядями песчаных волос, обезглавленного трупа и его слез — с тех пор ты не можешь проснуться, не можешь избавиться от этого, постоянно кричащего монстра внутри тебя. Твои ногти вонзаются в землю, твои пальцы дрожат и жаждут его тепла. Ты хочешь дотронуться до него, ты хочешь обнять его, ты хочешь скрутить его чертову шею. Ты знаешь, что не спасешься от этого. Ты на земле. Твое тело на этот раз разрушено так же, как и твой разум. Но ты должен двигаться, ты должен закончить это, иначе твое безумие поглотит тебя. Ты тянешься к своему лезвию каждой клеточкой своего тела, которое болит и плачет, и ты видишь его, этого человека, твой дом, и ты смеешься над нелепостью всего этого. Ты смеешься и твой левый глаз начинает пульсировать, ты смеешься и хочешь умереть. Ты удивляешься, почему он умер, почему ты умер: «Как ты мог, блядь, сделать это с нами, со мной, с ним?" Потому что Гинтоки — это тот, кто несет крест. Ты думаешь о первой версии его: о мальчике с дикими глазами, владеющем мечом, большим чем он сам. Ты думаешь о его маленькой хрупкой спине, и ты хочешь плакать, ты хочешь спасти его, хочешь положить конец его боли, хочешь перевязать его раны своим оби, хочешь взять его крест и сжечь дотла, даже если ты потеряешь свое пламя, свое сердце, свои глаза, потому что Гинтоки этого не заслуживает — он всего лишь человек, почему он? Поэтому ты проклял небеса, проклял Богов и поклялся сжечь все без остатка. Есть много всего, что ты хотел бы сказать ему, но ты не уверен, хочет ли он это услышать. Ты видел, как это тело вращалось в битве, на кровавой и болезненной войне. В первую ночь, когда ты вернулся с войны в лагерь солдат, извергая кровавые проклятия, ты увидел, как он идет, прихрамывая, с поля боя, как из его ран капает кровь. Ты подумал: «Он изменился, я изменился, мы убийцы, мы монстры». Но в твоей голове проскользнула мысль, что пока он здесь, пока он так же испорчен, ты не против быть монстром. Он смотрит на тебя. Его пламя погасло, его взгляд — нежный, что ты можешь чувствовать, как он ласкает твои щеки. Ты так устал. И тут до тебя доходит — этот мужчина, этот мальчик с дерзкой улыбкой, дикими глазами и кровавыми руками, он знает. Он знает. Он понимает. Он знает тебя, как никто другой. Потому что он — это ты, а ты — это он.