Эти клавиши ещё помнят весну

      Саша открыл глаза и несколько раз моргнул, приподнимаясь на локтях.       Вокруг была белая, свежая, благоухающая постель. Руки заботливо перевязаны, даже волосы — более-менее чистые.       Бросив взор на зашторенное окно, он не сумел определить время суток, к великому для себя сожалению.       На тумбе, подле кровати, стояли стакан и полный графин с водой. От повязок пахло какой-то мазью или травяным отваром, настоем, бог знает чем.       Поморщившись, Бинх протянул руку к питью, но упал обратно на подушки, недовольно заскрежетав зубами:       — Я же слышу, как вы скрипите за дверью половицами. Войдите.       В проеме возникла темноволосая голова мальчишки с небесно-голубыми глазами. Яков, как бишь его по батюшке, называл имя.       — Эраст?       — Всё верно, господин Бинх. Подать вам воды?       — Благодарю, не нужно. Вы же не слуга.       <— У нас...особенно нет слуг.       Александр слегка отогнул край одеяла и задумчиво посмотрел на свою ночную рубашку, оказавшуюся несколько не по росту.       «Кто же тогда...».       — Матушка ваша ухаживала.       — Она здесь? Передайте, что мы немедленно уходим, более не злоупотребляя вашим и брата вашего гостеприимством.       Александр упрямо попробовал подняться, но казалось, что в теле каждая мышца резко болит, жарко пульсируя. Руки подламывались в локтях, мозоли под бинтами ныли, кружило голову.       — Вы давно ничего не ели, обессилели совсем, а дома никого нет. Яков на службе ещё, а ваша маменька за комнату рассчитываться ушла и съезжать.       — Чем? Что? Куда? Как это съезжать?!       — Они с Яковом сговорились, что вы у нас... немного поживете.       — Никак нет, я совершенно против. Мы не станем навязываться. Давно я здесь?       — Вчера днем приехали.       — Ничего не помню.       — Вы без чувств были.       — А кто... от брички нес?       — Граф Зуров. Он... иногда помогает.       — Право слово, в толк не могу взять, почему всё решается за меня. Это невыносимо.       — У нас есть свободные комнаты, зачем вы так противитесь? И Андрюшу правда совсем некому музыке учить.       — Черт с вами, подайте воды.       Эраст солнечно улыбнулся, его руки еле заметно тряслись, пока он наливал из графина.       — Вы боитесь меня?       — Что вы. Просто немного волнуюсь, это всегда так.       Эраст, однако, поднес стакан к его губам рукой ничуть не дрогнувшей.       Саша опустошил его до половины и выдохнул, поблагодарив уже тише.       Мальчишка вскинулся:       — Есть суп. Только он холодный, я не сумею разогреть. Хотите?       — Честно говоря, очень хочу, даже если это суповая глыба льда.       — Я принесу!       Вернувшись с энтузиазмом, подносом, ложкой и тарелкой, Эраст увидел, что Бинх успел полусесть, подушку под спину подложив:       — Благодарю, водрузите мне на колени. С этим уж я сам слажу.       Эраст поставил кушанье куда велено, но справиться с ложкой правой рукой оказалось не так просто, а левая слушалась и того хуже.       Пальцы не гнулись, ладонные ранки под сорванной кожей то и дело дергало:       — Проклятье.       — Яков сказал, вы неуемный изувер, который едва не искалечил такие прекрасные руки.       — Так и сказал? Вряд ли он хотел, чтоб вы мне это передали.       — Сохраним же тайны друг друга? Я никому не скажу, что вы сами не сумели...разумеется, можете дождаться госпожу Хильду.       Теперь: густо покраснели они оба, а ещё через минутку Саша сдался.       Принимать опеку маменьки — выбор определенно не тот, когда тебе шестнадцать лет, и неизвестно, сколько оленьего упрямства во лбу.       Уж легче это будет чей-то средний родич, пообещавший никому не рассказывать.       Первая ложка была и впрямь холодной, но Бинху отчетливо почудилось, словно он и кусок меди бы отгрыз за милую душу.       О меди не хотелось вспоминать. Ему клятый металл будто под кожу из горна залили.       — Где же самый младший ваш братец?       — Очень надеюсь, что у себя в комнате, а не пробрался на чердак, чтоб сражаться там с голубями.       — У вас под крышей голуби?       — Последнее время завелись...       — Скажите мне правду, Эраст. Почему вы приютили нас, хотя, сами на грани бедствования?       — Вы заметили...       — Право слово, я же не слепой. Старая трость, нет слуг, в учителя музыки готовы первого попавшегося юнца взять.       — Все эти вопросы нужно Яше задавать... но если хотите знать моё мнение — вы хороший человек.       — Догадываетесь, сколько брошено по улицам хороших людей? Что же ваш брат их всех сюда не приведет?       Получилось намного резче, чем хотелось бы, и, мягко уронив ложку в суп, Эраст стремительно выскочил из комнаты прочь.       Бинх закусил губу с внутренней стороны, но поругать себя ему не дали — вошел Яков, без пальто и трости, без пиджака, но в смешно накинутом на рубаху халате да немного измятых брюках:       — И зачем, скажите на милость, вы довели его до слёз?       — До слёз? — Саша закусил нижнюю губу сильнее, аж до крови, кляня себя за несдержанность и нелепо уткнувшись взглядом в суп, который даже с колен не мог убрать, какой позор будет, коль уронит, всё разобъется, разольется: — Я не хотел. Я лишь был намерен указать, что вы... избрали нашу семью для благотворительности напрасно.       Гуро прошел в комнату глубже, откинул полы халата на манер хвоста и, довольно бесцеремонно присел к Бинху на краешек постели, повернув голову и останавливаясь покрасневшими от усталости глазами где-то на плече:       — Я только что переступил порог и жутко устал. Можно вы продолжите тянуть из меня жилы путем препирательств и парирования любого слова чуть позже?       — Прошу вас, уберите поднос.       — Пожалте, — Яков подцепил края с двух рук, дотягиваясь до тумбы, но тарелка ощутимо звякнула, одним краем поднос едва не сорвался из правой руки, — м-х-х.       — Что?       — Ни-че-го. Саша присмотрелся: на ладони, сбоку, у Гуро вдзулся подкожный жгутик, проступили венки, а большой палец как-то неестественно поджало.       — Можно вашу руку?       — Куда вам, на свои гляньте.       Бинх крепко сомкнул губы и сложил ладони друг к другу, раскрытой лодочкой. Пальцы его от тканевых полос были свободны и, судя по всему, он считал, что это вам не ложкой орудовать, выйдет, через боль и упертость.       Яков свистяще выдохнул, но судорога неумолимо пробиралась от запястья к локтю, намереваясь скрутиться пуще, поэтому ладонь в ладони он вложил.       И едва сдержал односмысленный, приличный, но всё же стон, поражаясь тому, как ловки (по-прежнему ловки) и сами лишенные сейчас должной послушности и силы пальцы. Подушечки чутко прощупали контур мышечного напряжения, аккуратно оглаживая его:       — У вас тугие манжеты.       — Расстегнуть?       — Да. И закатайте выше локтя.       Освободив руку от рукава, Яков вернул её на место, несколько морщась, когда Александр изучал особенно болезненные участки мыщц, сведенных в натянутую струну:       — Сколько же вы исписали бумаги?       — И думать об этом не хочу.       — Как я — о железе?       — Надо полагать.       Яков на мгновение опустил веки, чувствуя, как отпускает, а потом — тяжело сглотнул, когда к самому центру его ладони припечатались мягкие, теплые губы.       — Что вы делаете, скажите на милость?       — Вчера вы сделали п о ч т и то же самое, и объяснений я не требовал.       — Надеялся, что вы не помните. Не желаете оставаться в долгу даже за поцелуй, вдохновленный талантом пианиста?       — Вы правда считаете, что я талантлив?       — Бесспорно.       Горячее дыхание не становилось дальше и Яков бездумно провел большим пальцем над верхней губой, прослеживая там восхитительно-мягкий пушок.       Коснулся уголка губ, где было влажно от слюны и...       Это вновь случилось одновременно — он опомнился, и внизу хлопнула дверь.       Расцепляясь, они едва друг друга не царапнули ногтями. Ещё немного — и Яков бы сунул пальцы Саше в рот.       Ещё немного — и Саша взял бы в рот чужие пальцы, как он всегда и делал, да практически всё: самостоятельно.