in loco observator

Всего один выстрел

Но чтобы убить — нужно целиться было левее

Norimyxxxo

Посвящается Алане,

За свою жизнь я решила немало задач разной сложности,

но я до сих пор жалею, что так и не успела озвучить решение

задачки про «поцелуй с условием не прикасаться».

Впрочем, не думаю, что оно бы тебя устроило.

      Утром на кухне было свежо и прохладно. Из-за окна доносился щебет птиц и шум деревьев. Клаус почти физически чувствовал напряжение, повисшее в воздухе. С момента пробуждения они с Олафом не проронили ни слова, и Клаус очень надеялся, что это не из-за того, что они досыпали эту ночь в одной кровати. Он вообще не мог ответить даже себе, чем руководствовался, когда просился остаться. Кроме того, он не мог ответить, чем руководствовался Олаф, когда разрешил.       Мужчина, сонный и, по виду, очень измученный, стоял у плиты и варил кофе. Клаус молча наблюдал за ним, иногда переключая своё внимание на окошко.       Наконец, Олаф выключил плиту и, разлив напиток по двум чашкам, поставил одну перед Клаусом, после чего опустился на стул напротив и прикрыл глаза. — Часто они тебя мучают? — негромко осведомился он.       Клаус от неожиданности вздрогнул и едва не пролил на себя кофе. Голос мужчины прозвучал в утренней тишине слишком резко. — Кошмары? — Клаус отхлебнул кофе, стараясь быть как можно более невозмутимым. — В последнее время часто. Раньше такого не было.       Олаф задумчиво покачал головой, как будто что-то осмысливал, а потом проговорил: — Если тебе действительно становится легче рядом со мной, ты можешь приходить. Я тебя не осуждаю и не считаю твою реакцию на кошмары чем-то постыдным.       Клаус опешил и снова едва не пролил на себя кофе. Откровенно говоря, он ожидал, что в лучшем случае они вообще говорить об этом не станут, но никак не рассчитывал на поддержку — если это можно было так назвать. — Спасибо… — тихо проговорил Клаус, опустив взгляд.       Пару секунд они сидели в молчании, которое теперь не казалось таким уж неуютным. А потом Олаф вдруг сказал: — Мне, если честно, в последнее время тоже плохо спится. Да и в целом, как ты понимаешь, тревога почти всегда преследует. Хотел бы я тебя заверить, что скоро будет нечего бояться, но я тебя достаточно уважаю, Клаус, чтобы не врать тебе в лицо.       Клаус тихо сглотнул. После этих слов его накрыло безысходностью, но вместе с тем как будто стало легче: по крайней мере они были вдвоём в этой лодке, несущейся в неизвестность, а, как известно, вдвоём не так страшно, как в одиночку.

***

      С началом учебного года их общее фоновое чувство тревоги усилилось — сперва. Олаф продолжил преподавать в той же школе и утром уезжал ещё до того, как Клаус просыпался, а возвращался только к ужину. Это добавляло беспокойства, но всё же…       По старой привычке, юноша нашёл спасение в книгах — теперь у него, кроме прочего, был учебный план, следуя которому, Клаус сам изучал темы, необходимые специалисту в области радиотехники. Уже в первые недели Клаус понял, что так привлекало Вайолет в устройстве различных приборов: собрать что-то своими руками — это ли не синоним к слову «удовлетворение»? Впрочем, Клаус немного завидовал сестре, потому что у той всё всегда получалось интуитивно, в то время как ему необходимо было ознакомиться с тонной литературы, прежде чем начать что-то делать.       Кошмары к Клаусу приходили нечасто, гораздо реже, чем в августе, но всё же приходили. В такие беспокойные ночи он не пренебрегал безлимитным приглашением Олафа — просто тихо приходил к нему и устраивался на свободной половине кровати.       Втянувшийся в рутину, Клаус вновь потерял ход времени. Дни сменяли дни, и вот лето превратилось в осень, световой день ощутимо пошёл на убыль, а с деревьев опали все листья.       Наступил ноябрь, холодный и промозглый, но в уютном отапливаемом домике внешний мир был не страшен. Клаус и Олаф частенько задерживались на кухне или в гостиной: за долгим-долгим разговором, в котором сложно было отследить, как одна тема перетекла в другую, или просто занимаясь каждый своим делом. Пару раз они даже смотрели фильмы на телевизоре — цветном — который, оказывается у них имелся.       В какой-то момент Клаус даже подумал, что всё не так уж и плохо. Даже если он никогда не получит ответных чувств, всё же их отношения с Олафом заметно наладились, их даже можно было назвать тёплыми. Благодаря такой спокойной обстановке, к середине ноября кошмары почти полностью отвязались от него. Клаус расслабился и при каждом упоминании ГПВ со стороны Олафа только слегка кривился — опасность снова казалась ненастоящей, всё это походило на параноический бред. Пока реальность не ударила под дых — вернее, не выстрелила в грудь.       Когда граф Олаф заявился на пороге дома в окровавленной рубахе, Клаус перепугался. И растерялся, потому что только теперь осознал реальность угрозы, о которой постоянно говорил Олаф. Честно говоря, порой Клаус думал, что тот излишне параноит и даже на короткое время заразил его этой паранойей, но теперь стало очевидно: Олаф был прав каждый раз, когда говорил, что, во-первых, ГПВ возобновила свою деятельность, а во-вторых, эта деятельность направлена в том числе против Олафа.       Клаус испугался, но среагировал быстро, опередив панику, подступающую к горлу, и очень скоро уложил раненого мужчину на диван в гостиной. Он тяжело дышал, а взгляд юноши метался по его лицу, Клаус попросту не знал, что предпринять. — Позвони… — прохрипел Олаф и тут же скривился от боли. — Блять! — Нужен доктор, — растерянно пролепетал Клаус, глядя на пропитанную кровью ткань. — Да, но… — Олаф снова поморщился. — В скорую звонить нельзя… — Кому тогда? — чуть резче, чем планировал, воскликнул юноша. — Бумагу и карандаш.       Клаус незамедлительно исполнил указание и записал под диктовку номер. Затем он со скоростью света — что в данном случае является преувеличением, означающим «очень быстро» — метнулся к телефону и набрал продиктованный Олафом номер. — Слушаю? — раздался на другом конце мужской голос через несколько гудков.       Время было позднее, и Клаус боялся, что телефон вообще не возьмут. — З-здравствуйте, — запнувшись проговорил он, умоляя себя успокоиться. — Кто говорит? — Олаф ранен, — миновав прочие объяснения, озвучил самое главное Клаус.       После недолгого молчания по ту сторону послышался тяжёлый вздох и негромкое «Ждите».       Клаус никогда не понимал, почему пятнадцать минут некоторые обзывают «четвертью часа», ведь последнее звучит внушительнее и дольше. Но, пока он ждал загадочного доктора, номер которого дал Олаф, прошла именно четверть часа, и тянулась она, казалось, целую вечность.       Наконец, в дверь постучали, и Клаус впустил в дом пожилого господина в шляпе и сером плаще, с густыми седыми усами. В этом господине Клаус с удивлением узнал почтальона, который всё это время исправно носил им почту. Только теперь его усы не выглядели смешными, а сам он казался более серьёзным, чем обычно — наверное, из-за одежды. Наспех скинув плащ и шляпу, мужчина остался в классических брюках, жилетке и белой рубашке. Он закатал рукава и, подхватив чемоданчик, с которым пришёл, проследовал за Клаусом вглубь дома. — У него грудь прострелена, — тихо, но обеспокоенно проговорил Клаус. — Ну, это было ожидаемо, — пробормотал доктор-почтальон, опустившись на пол около дивана и открывая чемодан. — Олаф, ты слышишь?       Олаф то ли промычал, то ли простонал, подавая признаки жизни. — Слышу, слышу я, — хрипло проговорил он, чуть погодя. — До дома дошёл — значит, жить буду. — Ну, нашими стараниями, — усмехнулся доктор, пригладив усы, и склонился над чемоданчиком. — Ладно, приступим…       Вы легко можете вообразить себе то, что происходило дальше, если хотя бы раз наблюдали оказание первой помощи. К тому же, я не вижу смысла описывать происходящее тогда, несмотря на то, что воспоминания Клауса Бодлера об этом дне были весьма детальными. Стоит отметить разве что следующее: Клаус активно помогал доктору и исправно выполнял все его быстрые и порой довольно резкие требования.       Примерно через полчаса пуля была изъята, а рана — обработана и перевязана. Доктор закрыл чемоданчик и устало вздохнул. — Отдыхай, Олаф, — проговорил он и направился к выходу.       Клаус, как порядочный молодой человек и частичный хозяин дома, проводил его. — Я приду завтра к обеду, — коротко проинформировал он. — Если будут ухудшения — немедленно звоните по тому же номеру, Клаус.       Клаус поспешно кивнул. Когда он вернулся в гостиную, Олаф уже спал, поэтому юноша постоял в проёме пару секунд, поглядел на Олафа, а затем отправился к себе.

***

      Доктор пришёл на следующий день к обеду, как и обещал. Он заменил повязку Олафу, поставив рядом с собой Клауса, чтобы тот запомнил порядок действий и смог повторить уже самостоятельно. Конечно, их городок был настолько маленьким, что пройти расстояние даже от самых дальних домов можно было меньше, чем за час, но у доктора, вероятно, были и другие дела. К тому же, подобная перевязка ран не требовала каких-то особых медицинских навыков, в отличие от оказания первой помощи при пулевом ранении. Будь тот выстрел, скажем, в ногу — Олаф и сам справился бы с этой задачей.       В тот день после инцидента Клаус выяснил две вещи: во-первых, доктор представился как «мистер Эйч», извинившись за то, что вчера вечером проигнорировал эту формальность; во-вторых, Олаф был феноменально везучим в своей невезучести.       Как вам известно, мой дорогой читатель, Клаус Бодлер и сам был человеком, везение которого проявлялось в том, что из всех несчастий, преследовавших его, он неизменно выходил как минимум живым. Граф Олаф тоже был наделён таким вот печальным везением: у него всегда всё шло не по плану, с ним случалось много дурных событий, но ему очень долго удавалось избегать смерти. Вот и в тот раз он чудом выжил — мистер Эйч так и сказал им, Олафу и Клаусу: «Дрогни рука стрелявшего чуть влево — выстрел стал бы смертельным».       Мистер Эйч стал частым гостем в их доме. Обусловлено это было по большей части тем, что он контролировал выздоровление Олафа. Но иногда он приносил новости.       Почему-то так повелось, что во время таких вот разговоров, как правило, происходивших на кухне, Клаус удалялся куда-нибудь: на улицу или в комнату. Не то чтобы Олаф стремился что-то от него утаить — напротив, после ухода мистера Эйча он всегда подробно пересказывал их разговор, если считал его важным. Просто Клаус и сам не горел особым желанием присутствовать на этих обсуждениях. Он чувствовал себя лишним.       В этот раз, как и всегда, Клаус хотел пройти мимо кухни — выходил на улицу подышать и сгрести жухлые листья. Он бы и прошёл, да только слух зацепился за фразу доктора, которая заставила его замереть и прислушаться. — Мальчишка очень к тебе привязан, Олаф, — каким-то строгим тоном заметил мистер Эйч. — Ой, Хопс, избавь меня от этого… — Но ты же не можешь не замечать! Ты, человек, за которым столько тайных организаций в своё время охотилось! Да все всегда считали, что наблюдательность у тебя в крови… — В своё время… — Олаф хмыкнул, и Клаус даже смог вообразить, как тот сидит: вальяжно, привалившись спиной к стене, боком — к столу… — В своё время, я лишил этого парня всего. Ты в самом деле думаешь, что здесь могут иметь место хоть какие-то положительные чувства? Клаус забыл, как дышать. Воздух из лёгких будто выкачали. — Не ты ж его дом спалил. — Не я, — без обиняков согласился Олаф. — Но я препятствовал тому, чтобы они попали к доктору Монтгомери, и не забывай, что его кровь на моих руках, как и кровь Жозефины Ануистл, как и… по всем сегодня пройдёмся? — Олаф… — укоризненно протянул доктор. — Ну что? Что — Олаф? Даже её смерть — и та по моей вине. — Это не важно, важно то, что сейчас ты другой. Ты больше не поступишь так… — Да я вообще никак больше не поступлю. По крайней мере я хотел бы так. Хотел, знаешь ли, выйти из игры, забрался в самую задницу дьявола и… — …и взял мальчишку с собой. — Да что ты прицепился к Клаусу? — раздражённо и чуть более громко шикнул на него Олаф. — Если он и привязался ко мне, то это оттого, что его сёстры тоже были на том треклятом острове, и — давай честно — вряд ли смогли выбраться оттуда живыми. Вот он и потянулся к единственному близкому человеку, который ещё остался. А я, блин… По иронии, этим человеком оказался я, во всяком случае, близким географически точно. У него и так жизнь не сахар, не хватало ему ещё… меня. — Ты либо слепец, Олаф, либо глупец, и, судя по всему, второе. Ты глупец, если считаешь, что не заслужил хотя бы немного счастья. Я не спорю, что на твоей совести немало преступлений, однако, напомни пожалуйста, сколько из этих преступлений послужили благой цели? Я уверен — не менее половины. А теперь вспомни-ка, что даже ты — каким бы великим и ужасным ты себя ни мнил — даже ты делал в своей жизни добро. — Не надо мне заливать о том, какой я хороший, потому что, в конце концов, это неправда. И ты заблуждаешься, если считаешь, что я способен сделать его счастливым. Мой максимум — это проследить за тем, чтобы он успешно повзрослел без тревог, смертельных ранений и прочих сюрпризов, а после так же успешно принялся отстраивать свою взрослую жизнь вдали от тайных организаций, пожаров и смерти. Я могу поспособствовать его счастью, но пользоваться им, идя на поводу у эгоистичных желаний, я не намерен. — Ты только что признался, что тебе не безразлична судьба этого мальчишки. — А я это и не отрицал. — Но ты же загнёшься, когда он уедет… — медленно и, судя по всему, ошеломлённо проговорил мистер Эйч. — Сколько ему сейчас? Семнадцать? — Шестнадцать и четыре месяца. — Ладно, осталось чуть меньше двух лет, это не так мало, но по истечении этого срока ты свихнёшься, если потеряешь последнего человека, которому ты дорог так же, как он тебе. — Я свихнусь, если ты не перестанешь клонить в ту сторону, куда клонишь! С чего ты вообще взял, что он мне дорог? — Ты можешь сколько угодно отрицать это, мне всё равно. Но ответь на ещё один вопрос, хотя бы чтобы просто в себе разобраться: почему ты не поехал сразу ко мне, если был в состоянии вести машину? Почему поехал домой?       Повисло молчание. Олаф не торопился отвечать. Тогда доктор вкрадчиво проговорил: — У меня есть только одна догадка: ты думал, что ты умираешь, Олаф, и перед смертью ты хотел ещё раз увидеть его, Клауса.       Следующее молчание продлилось не более минуты. — Ладно, допустим, где-то ты прав. Только не нужно выворачивать всё наизнанку. Я не извращенец и совращением малолетних не занимаюсь.       Клаус едва сдержал смешок, припомнив, как Олаф пытался жениться на Вайолет. Конечно, у него была корыстная цель, но это не мешало ему отпускать сальные шуточки. Впрочем, это было давно, можно сказать, в другой жизни. Вряд ли Олаф имел такие наклонности.       Клаус вообще склонялся к тому, что единственной, кого по-настоящему и во всех смыслах любил Олаф, была Кит Сникет. И вряд ли он в этой жизни снова вступит хоть в какие-то отношения. Осознавать это было неприятно, а то, что Олаф никогда не посмотрит на него, Клауса, так, как на неё — добивало. В глазах Олафа Клаус наверняка был ребёнком, так что парень старался не тешить себя даже самой блёклой надеждой. — Заметь, не я это сказал, — ехидно проговорил доктор. — Да пошёл ты… — тихо и совершенно беззлобно фыркнул Олаф. — Было бы совсем по-скотски сломать пацану жизнь. Опять. — Я не говорю о каких-то неправомерных действиях в отношении него, Олаф. Я говорю о том, что тебе стоит хотя бы немного подспустить щиты и перестать бояться показывать то, что он тебе не безразличен, что ты готов заботиться о нём, защищать и принимать с любыми подростковыми закидонами.       Где-то на минуту на кухне воцарилось молчание — Клаус считал, правда, не очень доверял своему внутреннему секундомеру. Наверное, Олаф раздумывал над словами Хопса. Затем послышался тяжёлый вздох. — Я сделаю всё, что в моих силах, — это прозвучало предельно серьёзно, Клаус даже не мог вспомнить, слышал ли когда-то ещё такой тон из уст Олафа. — Что там в «наружности»? — Да… ничего существенно нового. Сникет всё так же в бегах, Блейка вроде уговорили вернуться…       Клаус выждал некоторое время диалога о «делах», прежде чем быстро прошмыгнуть в свою комнату.

***

— Эй, Клаус…       Клаус повернул голову в сторону Олафа, вошедшего в гостиную. — Ты как?       У Клауса в голове по-прежнему вертелся диалог, подслушанный несколько дней назад. За это время он заметил незначительные перемены в поведении Олафа, но не исключал, что просто выдаёт желаемое за действительное.       Вопрос «Ты как?» нередко встречается в нашей повседневной жизни, и эмоциональный окрас может иметь самый разный — всё зависит от контекста и, конечно, от тона спрашивающего. Если это происходит в будничной беседе, скажем, в офисе или на учёбе, то зачастую это формальное проявление доброжелательности — не более. Если вы слышите это от своего лучшего друга через мгновение после падения с велосипеда — это несомненно скорая реакция на экстренное происшествие, которая выражается в испуге за другого человека (а именно вас, упавшего с велосипеда), что легко можно понять по тону. Когда же это говорит тихим, возможно, слегка дрожащим голосом, близкий человек… что ж, пожалуй, это можно назвать проявлением заботы. А если учитывать недавние не самые приятные происшествия, то этот вопрос приобретает немного мрачный оттенок с привкусом железа. — Мне кажется, это мне стоит у тебя спрашивать… — потупив взгляд, отозвался Клаус и закрыл книгу, которую мучил уже минут сорок, но так и не сдвинулся с первой главы. — Брось, я почти как новенький, — небрежно бросил Олаф и, пройдя в комнату, плюхнулся в кресло рядом с диваном. — Вашими с Хопсом стараниями.       Клаус безрадостно усмехнулся и покачал головой. В данный момент Олаф точно был далёк от состояния, которое можно было бы описать словом «новенький». Прошло чуть больше месяца, и мужчина, конечно, оправился, чем, надо сказать удивил Клауса: внешне вообще едва ли можно было сказать, что Олаф получил серьёзную травму –ну так, максимум царапину! Мистер Эйч, кажется, что-то вскользь говорил о трещине — судя по тому, насколько «вскользь», её характер не был таким уж серьёзным, но звучало всё равно ужасно. Кроме того, Клаус собственными глазами видел и залитые кровью тряпки, некогда бывшие одеждой Олафа, и само ранение от пули, и слышал хрипы боли первое время, когда мужчина пытался двигаться и когда Клаус менял повязку… и, надо же, на Олафе всё зажило, как на собаке — Клаусу не нравился этот фразеологизм в отношении людей, но это была его первая мысль, когда он понял, что Олаф постепенно пришёл в норму. По крайней мере, внешне.       Уже довольно давно, когда Клаус ещё не отделился от сестёр, Вайолет рассказывала, как долго иной раз заживают уши после прокола. И если такое маленькое, незначительное повреждение тканей, приносило части людей дискомфорт, то Клаус боялся даже предположить, как ныла заживающая пулевая рана при одном неловком движении. — Ты невероятно везучий человек, — хмыкнул Клаус. — И, если честно, я рад, что это так.       Клаус так и не поднял взгляд, поэтому не видел выражения лица Олафа, однако предполагал, что тот смотрит с сомнением или непониманием. С его позиции, видимо, до сих пор было удивительным, что Клаус его не ненавидит, хотя должен, ведь есть за что— а они, на секундочку, живут уже вместе полгода. — Я не говорил тебе, но, когда ты пришёл тогда весь залитый кровью, считай, умирающий, я ужасно испугался, — признался Клаус и всё-таки взглянул на Олафа, одновременно откинув голову на мягкую спинку дивана. — Я не просто испугался, я…       Юноша сглотнул. — Я тогда представил на секунду существование без тебя. Это было бы невыносимо.       Злая ирония состояла в том, что, во-первых, если бы Клаусу ещё год назад сказали бы, что он будет говорить эти слова, он бы покрутил у виска (несмотря на то, что ненависти к Олафу уже не испытывал), а во-вторых… впрочем, мне бы не хотелось забегать вперёд и портить вам настроение прямо посреди относительно мирной части этой истории. Так что не думайте о будущем, как о нём не думал в тот период Клаус Бодлер. Наслаждайтесь настоящим. — Клаус, я уже говорил, что ты ужасно парадоксален? — Да, было… — вздохнул Клаус, едва не сказав, что Олаф в свою очередь ужасно привлекателен и парадоксально надёжен. — В принципе то, что происходило после того, как мы уплыли от «Развязки» — один большой парадокс. — Ну ты вспомнил… — усмехнулся Олаф, прикрыв глаза. — Сто лет назад было… только попробуй сейчас сказать точное время. Хотя я не удивлюсь. — Напрасно, я не считал, но если примерно прикинуть, то прошло где-то пятьсот пятьдесят дней… — Избавь меня от этого!       Клаус прервался и тихо рассмеялся, глядя на театрально сокрушившегося Олафа. На самом деле он знал, что мужчина не очень любит, когда он умничает, но ещё знал, что где-то около пятисот дней Олаф не раздражается из-за этого по-настоящему. — Скоро Рождество, — через некоторое время проговорил Олаф. — Хочешь что-нибудь? — В смысле? — Клаус немного растерялся. — В смысле, что тебе подарить? И, возможно, ты хотел бы, не знаю… заняться чём-нибудь конкретным?       Клаус призадумался и тут же слегка покраснел. Было кое-что, чем бы он был не против заняться, но о таком не пристало говорить (и даже думать) приличным мальчикам. Тем более говорить об этом с Олафом, даже в контексте посредственной шутки, было неловко. — Можем фильм какой-нибудь посмотреть, — пожал плечами Клаус. — Я бы предложил съездить в город, но это сейчас небезопасно, как я понимаю, да и ты ещё не до конца оправился… — Я в полном порядке, — спокойно возразил Олаф. — Но в отношении опасности ты прав. Те, кто не подох в «Развязке» — точнее те, кого там даже не было — укрепляют позиции и всеми силами пытаются подчищать остатки «злодеев». Ну и вообще всех, кто сомневается в их правоте. Не нравится мне эта игра в политику, особенно со стороны Блейка… кстати, о Блейках, что-то я в последнее время не слышу от тебя про твоих друзей. Вы поссорились? — Нет, иногда созваниваемся. Рассказывать особо нечего, осенью у них не было возможности приехать, а сейчас я вообще думаю, что встречаться с ними вживую — так себе идея, особенно на фоне того, что произошло месяц назад с тобой. — Надо же… — протянул Олаф, но так и не продолжил мысль, сохранив в секрете, что его так удивило.

***

      Канун Рождества выдался на удивление снежным. Во дворе и так лежали сугробы, каких в родном городе Клаус практически никогда не видел, а за день до Рождества снег вообще валил без остановки — они с Олафом едва успевали расчищать дорожку к двери дома.       К ним заглядывал мистер Эйч — привёз заказанные продукты и немного украшений, а также осмотрел Олафа. От приглашения отметить сочельник Хопс вежливо отказался, да и Клаус был этому в тайне рад — он ничего не имел против доктора-почтальона, но делить внимание Олафа в этот день с кем-то ещё не хотелось. Да, неоправданно эгоистично, да, странновато, но Клаус зарёкся рефлексировать на этот счёт.       Дом они украсили скромно: венок снаружи двери, пара светодиодных гирлянд в гостиной и на кухне, несколько безделушек на стенах, ну и связки еловых ветвей. Приготовлением ужина занимались вместе — по классике, запекли индейку и порезали салаты, на гарнир была выбрана, чтобы не заморачиваться и в качестве своеобразной иронии, паста путтанеска, правда, без анчоусов — оба помнили, какое амбре стояло после этого на кухне после бодлеровских попыток в кулинарию.       Клаус, припомнив прошлое Рождество, решил заняться выпечкой. Шарлотка была в разы проще имбирного печенья: всего-то и нужно было замесить тесто, нарезать яблоки дольками и выложить всё в форму.       Когда всё было, они застелили стол новой белой скатертью и принялись его накрывать. По мере того, как на столе появлялись салфетки, тарелки, столовые приборы, бокалы, готовые блюда, графин с соком, бутылка белого вина и, как вишенка на торте, отрытый где-то канделябр со свечками, Клаус всё больше видел в этом декорации для романтического ужина и краснел. Он даже уже подумал, что наличие на этом ужине мистера Эйча было не такой плохой идеей.       За окном незаметно стемнело. Верхний свет негласно было решено проигнорировать, поэтому кухня теперь освещалась приглушённо: гирляндой, протянутой по верхнему плинтусу, одной настенной лампой, которой они обычно не пользовались, и свечами на канделябре. Клаус почувствовал себя одновременно уютно и до ужаса неправильно — всё-таки был какой-то шлейф романтики в этой обстановке.       Клаус разливал вино по бокалам, а Олаф, на правах человека, до сих пор отходящего от пулевого ранения, сидел на стуле и, пожалуй, чересчур пристально наблюдал. — Из тебя получился бы талантливый le garçon, — отметил Олаф, когда Клаус наполнял его бокал.       Клаус поймал себя на том, что держит бутылку одной рукой, а другую неосознанно держит за спиной, и едва не расплескал содержимое, но всё-таки налил мужчине, после чего поставил бутылку на стол. Пара капель всё-таки убежала на скатерть — хорошо, что не красное. — Если ты хотел сделать комплимент тому, как я наливаю вино, мог использовать слово «сомелье» — тоже, кстати, французское, и к этой ситуации подошло бы больше, — Клаус тихо хмыкнул и прошёл на своё место. — А так ты меня, по сути, просто назвал мальчишкой… — Годы идут, а ты не меняешься… — беззлобно фыркнул Олаф и пригубил вино. — Всё так же бросаешься фактами и умничаешь, даже когда тебя хвалят. Никакого уважения к старикам… — Не прибедняйся, не такой уж ты старик, — Клаус усмехнулся, качнул головой и просто добавил: — Спасибо. — Сейчас это была не похвала, — сказал Олаф. — Ну это как посмотреть… Олаф смерил его суровым осуждающим взглядом, но почти сразу расслабил лицо — конечно, все эти пререкания были не всерьёз. — Не ёрничай… Кто бы мог подумать, а? Граф Олаф и Бодлер отмечают вместе Рождество — немыслимо!       Клаус снова усмехнулся и неловко поправил очки. — Кто здесь ещё ёрничает… на самом деле я рад, что мы всё же отмечаем Рождество — вместе… и живы. Оба. — Ну да… не думал, что доживу до момента, когда буду в чём-то с тобой согласен. Всё никак не привыкну к тому, что ты не держишь на меня зла.       Олаф аккуратно подхватил ближайший к нему кусочек шарлотки, видимо, чтобы сильно не нарушить целостность композиции.       Клаус несдержанно прыснул. — Зато я поразительно быстро привык к тому, что ты не желаешь зла мне… И я бы не советовал начинать с пирога, — Клаус слегка кивнул Олафу, который уже начал уплетать кусок. — Аппетит испортишь. Тебе нужно питаться правильно, чтобы организм восстановился… — Едва ли Рождественский стол можно связать с правильным питанием, — проговорил Олаф, прожевав. — И я уже говорил: я в порядке. — Охотно верю, что это так, — Клаус опустил глаза на тарелку, куда незадолго до этого положил немного салата. — Но всё-таки не забывай заботиться о себе.       На некоторое время на кухне повисла тишина — слышно было только ветер, завывающий за окном, который лишний раз напоминал, насколько хорошо, что они сейчас дома, в тепле и уюте, а не на улице, где, кажется, снова мело. — На вкус так же восхитительно, как и на запах, — нарушил молчание Олаф. — Лучший пирог в мире.       Клаус на мгновение растерялся, но быстро сориентировался — с языка слетело само: — Мало ты, видимо, пирогов пробовал. — И, если честно, не горю желанием — под рукой ведь такой пекарь!       Клаус улыбнулся и тихо выдохнул. Олаф умел льстить, но сейчас за его театральными выпадами, кажется, проступала искренность. Ладно, на самом деле не просто проступала, а отчётливо слышалась. — Спасибо. — С Рождеством, Клаус, — Олаф улыбнулся и поднял бокал.       Клаус тоже поднял бокал. — С Рождеством, Олаф.       Стол был недостаточно коротким, чтобы чокнутся сидя, поэтому и Клаус, и Олаф немного привстали. Через мгновение раздался тихий «дзынь» — и если бы у светлой-светлой надежды было звуковое воплощение, то она непременно звучала бы так.

Дорогой редактор,

Надеюсь, что вы прекрасно провели праздники со своей семьёй — передавайте мой пламенный привет и поздравления жене и малышам.

Этот год определённо был непростым для каждого из нас, и каждый из нас понимает, что грядущий едва ли будет лучше. Но, тем не менее, мы всё ещё вольны сохранять веру в лучшее. Даже в самые тёмные времена есть место для маленького огонька надежды, даже если этот огонёк станет последним, что мы увидим.

Близится финал этой части истории, но до конца ещё долго, а потому я рассчитываю на ваше терпение и поддержку. Следующую главу вы найдёте под мостом через небольшую речку, к северу от городка, в котором некогда проживали Клаус и Олаф. Не беспокойтесь — рукопись надёжно запечатана в водонепроницаемый пакет.

С наступившим Рождеством и счастливого Нового года,

Капитан Л. В. Синни